Поцелуй до проклятия

Эмма не успела даже вскрикнуть. Воздух спрессовался вокруг неё, вышиб дыхание, а потом резко отпустил. В ушах зазвенело, перед глазами всё поплыло золотистой дымкой. Ей показалось, что её пропустили через огромную мясорубку и собрали заново. Когда дымка рассеялась, она обнаружила, что стоит… в огромном каменном зале. Не в том сказочном замке, который она видела на холме. Внутри он оказался мрачным и холодным. Высокие своды терялись в темноте, факелы на стенах бросали пляшущие, зловещие тени. Вдоль стен тянулись бесконечные стеллажи с книгами, свитками, банками, в которых плавало нечто неопознанное. В углу, у огромного камина, стояла одинокая прялка, выглядевшая здесь так же неуместно, как цветок на пепелище. Эмма заморгала. Зажмурилась. Открыла глаза. Зал не исчез. — Ну как? — раздался голос Румпеля прямо над ухом. — Скромно, но со вкусом. Я бы сказал, с моим вкусом. — Он обвёл зал рукой. — Добро пожаловать в логово Тёмного. Не пугайся пауков, они здесь не кусаются. Обычно. Он стоял рядом, уже отпустив её руку, и с довольным видом оглядывал зал, будто показывал королевские покои. Но в его голосе Эмма уловила странную нотку — будто он сам не до конца верил, что привёл сюда эту девочку. Эмма молчала, разинув рот. Она только что была в лесу. А теперь здесь. Как? — Ты… — прошептала она осипшим голосом. — Ты правда колдун. — А ты сомневалась? — усмехнулся он. Она не знала, что ответить. Слишком много всего навалилось. Лес, замок, магия, этот странный человек с золотой кожей и безумными глазами… Она вдруг почувствовала, как подкашиваются ноги, и села прямо на холодный каменный пол. Румпель посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде мелькнуло что-то… не то чтобы беспокойство, но какая-то тень. — Эй, мышка, ты чего? — спросил он. — Не падай в обморок, у меня на сегодня других планов не было. — Я не падаю, — пробормотала Эмма. — Просто… ноги не держат. — А, ну это бывает, — махнул рукой Румпель. — Первое перемещение всегда выматывает. Пойдём, надо тебя накормить и одеть, а то смотреть страшно — одни кости. Он протянул ей руку, и на этот раз Эмма взяла её без колебаний. Он помог ей подняться и повёл куда-то в глубь замка. Они прошли через анфиладу залов, коридоров, лестниц. Румпель шёл быстро, не оборачиваясь, что-то бормоча себе под нос. Эмма едва поспевала за ним, то и дело спотыкаясь. Наконец они вошли в небольшую комнату — жилую, судя по всему. Здесь было теплее, чем в парадных залах. Горел камин, стоял массивный деревянный стол, заваленный свитками и склянками, в углу — кровать, застеленная простым одеялом. — Стой здесь, — бросил Румпель, исчезая за какой-то дверью. Эмма осталась одна. Она огляделась. В комнате пахло дымом, травами и ещё чем-то сладковатым, неуловимым. На полках вдоль стен стояли банки с разноцветными жидкостями, пучки сухих трав, какие-то корешки. В углу у камина — груда тряпья, похожая на лежанку. Это был не дворец. Но здесь было… уютно. По-настоящему уютно, не как в казённых стенах приюта. И впервые за долгое время Эмма почувствовала, как напряжение потихоньку отпускает её. Румпель вернулся так же внезапно, как исчез. В руках у него была одежда — маленькая, явно детская. — На, — сунул он ей в руки свёрток. — Сними эту мокрую тряпку и надень. Нечего разгуливать в чём мать родила, хоть ты и ребёнок. У меня, знаешь ли, репутация, а тут по замку бегает полуголая девочка. Люди подумают не то. — Он скривился. — Хотя какие тут люди… одни гоблины да феи-переростки. Эмма прижала одежду к груди. Это были штанишки, рубашка, даже что-то вроде тёплой курточки — всё поношенное, но чистое и мягкое на ощупь. — Это… чьё это? — спросила она, поднимая глаза. Румпель замер. Вопрос повис в воздухе. Эмма вдруг испугалась, что сказала что-то не то. В приюте нельзя было спрашивать. Вещи просто появлялись — казённые, чужие, безликие. Их выдавали, и ты брал, не задавая вопросов. Но здесь было по-другому. И Румпель смотрел на неё как-то странно. — Моего сына, — ответил он наконец. Голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое. — Белфаера. Когда был помладше. Сейчас он уже вырос из этого. Он отвернулся к камину, делая вид, что поправляет дрова, хотя огонь и так горел ровно и жарко. — Ему пятнадцать, — добавил он через плечо. — Так что вещи просто лежат без дела. А ты… — он обернулся, окинул её взглядом, — ты как раз размером. Эмма опустила глаза. Одежда пахла пылью и немного дымом — совсем не так, как казённые вещи в приюте. — А он… — начала она и осеклась. Румпель поднял бровь. — Он что? — Он не рассердится? Что я ношу его вещи? Вопрос вырвался сам собой. В приюте старшие дети злились, если кто-то трогал их вещи. Даже казённые. Даже одинаковые. Румпель моргнул. А потом вдруг рассмеялся — не каркающе, как в лесу, а тихо, почти мягко. — Рассердится? — переспросил он. — Дорогуша, если Бэй и умеет на что-то сердиться, так это на меня. А на маленьких босых девочек, которые появляются в нашем доме самым невозможным образом… — Он покачал головой. — Нет, не рассердится. Скорее наоборот. В его голосе послышалась какая-то странная нотка, которой Эмма не поняла. Она только почувствовала, что за этими словами стоит что-то важное. Она быстро, кое-как стянула мокрую ночную рубашку и натянула штанишки, рубашку, курточку. Всё было великовато, но мягкое, тёплое. Она запахнулась в курточку, обхватила себя руками и сказала тихо: — Готово. Румпель обернулся. Оглядел её с головы до ног. Хмыкнул. — На это невозможно смотреть, — заявил он. — Ты похожа на пугало, которое натянуло одежду своего старшего брата и собралось пугать ворон. Эмма опустила глаза. Она и сама чувствовала, что выглядит нелепо. Штанины болтались, рукава свисали ниже пальцев. — Я… — начала она, но не успела закончить. Румпель щёлкнул пальцами. Звук был сухой, резкий, как треск сучка в костре. И в ту же секунду Эмму словно окатило тёплой воздушной волной. Она ощутила лёгкое покалывание по всему телу — от макушки до пят — и испуганно дёрнулась, зажмурившись. — Открывай глаза, — раздался довольный голос. Эмма открыла глаза и ахнула. Она стояла посреди комнаты в одежде, которая больше не висела на ней мешком. Штанишки сели по ноге — в самый раз, будто шили на неё. Рубашка больше не сбивалась, курточка облегала плечи идеально, даже рукава стали нужной длины. И — она опустила взгляд и не поверила глазам — на ногах появились ботинки. Настоящие, кожаные, тёплые, с деревянными пряжками. Они были чуть великоваты, но внутри мягко, и подошва приятно пружинила. — Что… — выдохнула она. Она подпрыгнула на месте. Ботинки были на ней. Она пошевелила пальцами внутри — пальцы чувствовали кожу и мягкую стельку. Она подняла руки, разглядывая рукава, потом опустила голову, рассматривая штанины. Всё было новым, тёплым, настоящим. — Как? — прошептала она. — Щелчок пальцев, — раздался довольный голос Румпеля. — Магия, дорогуша. — Он стоял, скрестив руки на груди, и улыбался своей кривой улыбкой, явно наслаждаясь её реакцией. В его разноцветных глазах плясали золотистые искорки. — Полезная штука. Экономит время, силы и нервы. Особенно когда имеешь дело с детьми, которые умудряются появиться в лесу босиком. Он говорил небрежно, но в глазах горело что-то тёплое. Ему явно нравилось производить впечатление. Эмма снова посмотрела на ботинки. Подпрыгнула ещё раз. Присела на корточки, пощупала голенища. Настоящая кожа. Настоящие пряжки. Настоящая магия. Магия. Она вдруг села прямо на пол, потому что ноги перестали держать. — Магия, — повторила она вслух. — Настоящая магия. В приюте не было магии. Там были только серые стены, холодная вода, тусклый свет и мисс Эллис. Там сказки сжигали в печке. А здесь… Здесь человек щёлкнул пальцами — и её одежда стала другой. Как в той книжке, которую сожгли. Как в сказках, которых не бывает. — Это сон, — сказала она убеждённо. — Точно сон. Потому что магии не бывает. Румпель фыркнул. Он подошёл ближе, присел на корточки рядом с ней, так что их лица оказались на одном уровне. Вблизи его глаза казались ещё более странными — один светлее, другой темнее, и оба с золотистыми крапинками. — Сон, говоришь? — Он протянул руку и ущипнул Эмму за щёку — не больно, но ощутимо. — Ой! — пискнула она. — Больно? — осведомился Румпель. — Да. — Во сне бывает больно? Эмма задумалась. Во сне ей иногда снилось, что мисс Эллис бьёт её, и было больно. Но когда она просыпалась, боли не было. А сейчас она сидела на тёплом полу в незнакомом замке, в новой одежде, и щека всё ещё немного пощипывала после щипка. — Не знаю, — призналась она честно. Румпель закатил глаза к потолку, призывая небеса в свидетели этого невежества. — Ладно, — вздохнул он, поднимаясь. — Пусть будет сон. Мне, в общем-то, всё равно, считаешь ты это сном или явью. — Он кивнул в сторону стола, где стоял поднос с хлебом и сыром. — Ешь давай. А то смотреть на тебя страшно — одни кости. Эмма послушно поднялась с пола, подошла к столу и забралась на табурет. Хлеб был мягкий, сыр пах так вкусно, что у неё засосало под ложечкой. Она отломила кусок, откусила. Во рту взорвался вкус — настоящий, не казённый, не приютский. Она ела и краем глаза наблюдала за Румпелем. Он отошёл к своему заваленному столу, взял какую-то склянку, повертел в руках, поставил обратно. Взял другую. Его движения были нервными, суетливыми, будто он не знал, чем себя занять. — А почему… — начала Эмма и осеклась. Румпель обернулся. — Почему — что? — Почему ты привёл меня сюда? — спросила она, глядя на него в упор. — Ты мог просто уйти. Оставить меня в лесу. А ты… привёл. И одежду дал. И еду. Почему? Вопрос повис в воздухе. Румпель замер с какой-то банкой в руках. На его лице мелькнуло странное выражение — будто он и сам не знал ответа. — Почему? — переспросил он медленно. Поставил банку на место. Прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Остановился у окна, глядя на улицу. — Хороший вопрос, дорогуша. Очень хороший. Он замолчал. Тишина затягивалась. Потрескивал огонь в камине. Где-то за окном завыл ветер. — Знаешь, — заговорил он наконец, не оборачиваясь, — я вообще-то не из тех, кто подбирает бездомных детей. Я вообще не подбираю никого. — Он повернулся, и в глазах его мелькнуло что-то тёмное. — Так что не знаю. Просто… привёл. Может, мне стало интересно. Может, я пожалел. А может, мне просто захотелось сделать что-то, не думая о выгоде. Он не договорил. Так и застыл у окна, глядя на лес, но не видя его. Эмма жевала хлеб и смотрела на его спину. Спина была напряжённой, будто он ждал чего-то. Или боялся. — Ты не знаешь, — сказала она вдруг с полным ртом. — Ты сам не знаешь, почему меня привёл. Румпель дёрнулся. Медленно обернулся. В глазах мелькнуло что-то странное — то ли удивление, то ли раздражение, то ли… благодарность? — С чего ты взяла, маленькая нахалка? — спросил он, но в голосе не было злости. Скорее растерянность, которую он пытался спрятать за привычной насмешкой. — Ты так и не ответил, — пожала плечами Эмма и откусила ещё кусок. Она сама не знала, откуда у неё взялась смелость так с ним разговаривать. В приюте за подобное — за то, чтобы перечить взрослому — били. Но здесь… здесь всё было по-другому. Здесь даже воздух пах иначе. Румпель смотрел на неё долгим взглядом. Потом вдруг фыркнул, но фырканье почему-то напоминало смешок. — Сообразительная, — пробормотал он себе под нос. — Опасное качество. — Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину, и заговорил, обращаясь то ли к ней, то ли к потолку — Знаешь, что самое забавное, дорогуша? Я действительно не знаю. Ты понимаешь, что я вообще-то никогда не протягиваю руку просто так? Эмма перестала жевать. — А зачем ты протягиваешь руку? — спросила она. — По делу, — отрезал Румпель. — Для сделки. Для обмена. Чтобы получить что-то взамен. А с тобой... — Он махнул рукой. — Что я получу с тебя? У тебя даже имени нет. — Есть, — возразила Эмма. — Ну и какое? Она открыла рот и... закрыла. В приюте её называли по фамилии. "Свон, иди сюда". "Свон, замолчи". "Свон, ты никто". Но имя... Имя было только у неё. Её собственное. — Эмма, — сказала она тихо. — Меня зовут Эмма. Румпель склонил голову набок, примеряясь к имени. — Эмма, — повторил он. — Просто. Легко. Что ж, Эмма, теперь я знаю твоё имя. А ты знаешь моё. Или хотя бы ту его часть, которую смогла выговорить. — Он усмехнулся. — Считай это нашим первым обменом. Ты мне имя, я тебе — крышу над головой и хлеб с сыром. Эмма моргнула. — Это сделка? — Это просто констатация факта, — отозвался Румпель. — Сделка будет, когда ты предложишь мне что-то, что мне действительно нужно. А пока... — Он обвёл рукой комнату. — Пользуйся гостеприимством. Оно, между прочим, не входит в мой обычный набор услуг. Он снова отвернулся к окну, но теперь в его позе чувствовалось что-то другое. Менее напряжённое. Более... человеческое? Эмма доела хлеб, отпила молока из кувшина — тёплого, парного, совсем не такого, как в приюте. Вкус обволакивал язык, разливался по телу теплом. Она согрелась. Впервые за долгое время — согрелась по-настоящему. Она посмотрела на свои ботинки. Пошевелила пальцами внутри. Кожа мягко облегала ступни, и это ощущение было таким новым, таким необычным, что она снова чуть не расплакалась. Но сдержалась. — Спасибо, — сказала она тихо, почти шёпотом. Румпель не обернулся. — Не за что, — буркнул он. — Мне ничего не стоило. Но Эмма почему-то знала: стоило. Не магии — той ему и правда ничего не стоило. А чего-то другого. Чего-то, что он сам не мог объяснить. В этот момент где-то в замке хлопнула дверь. Грузно, тяжело, будто её открыли ногой. А потом послышались шаги — быстрые, но не лёгкие, а твёрдые, уверенные. — Пап, я … Голос оборвался. В дверном проёме, ведущем в комнату, стоял мальчик. Высокий, худой, в простой рубахе, перепачканной то ли глиной, то ли ещё чем-то. Волосы падали на лоб, глаза — синие, ясные, живые — смотрели прямо на неё. — Это… — выдохнул мальчик. — Папа, это кто? Румпель, который при появлении сына как-то незаметно подобрался, теперь стоял, скрестив руки на груди, и с непроницаемым лицом наблюдал за сценой. — Это Эмма, — сказал он буднично. — Нашёл в лесу. Будет жить у нас. — Что значит «нашёл в лесу»? — мальчик перевёл взгляд с отца на неё и обратно. — Как можно найти ребёнка в лесу? Она… она маленькая совсем! Сколько тебе? — Шесть, — ответила Эмма, разглядывая его с таким же любопытством. Мальчик присвистнул. — Шесть. В лесу. Одна. В одной рубашке? — Он окинул её взглядом. — Хотя нет, на ней моя старая одежда. И ботинки… — Будут носиться, — поправил Румпель. — А не лежать мёртвым грузом. Если, конечно, ты не против. Мальчик посмотрел на Эмму. Та смотрела на него. Взгляд у неё был настороженный, но не испуганный. — Я не против, — сказал он наконец. — Только… откуда она взялась? — Это долгая история, — отрезал Румпель. — Которую я сам пока не понимаю до конца. Но суть простая: она здесь. И она остаётся. Вопросы? Мальчик покачал головой. Он подошёл ближе, присел на корточки рядом с табуретом, на котором сидела Эмма. Теперь они были почти одного роста. — Привет, — сказал он просто. — Я Бэй. То есть Белфаер, но все зовут Бэй. Ты правда будешь жить с нами? Эмма кивнула. Она не знала, правда ли это. Она вообще ничего не знала. Но здесь было тепло. И вкусно. И этот мальчик улыбался ей. — А ты не боишься? — спросил Бэй вдруг тише. — Моего отца? Его все боятся в округе. Говорят, он тёмный колдун и может убить одним взглядом. Эмма обернулась на Румпеля. Тот стоял у окна, но краем уха явно слушал. Она снова посмотрела на Бэя. — А он тебя бьёт? — спросила она в ответ. Бэй опешил. — Что? Нет! С чего ты взяла? — Ну… — Эмма пожала плечами. — Взрослые бьют детей. Всегда. Ну, почти всегда. А если он тебя не бьёт, значит, не такой страшный. Бэй открыл рот. Закрыл. Посмотрел на отца с новым выражением. — Пап, ты слышал? Она говорит, что взрослые всегда бьют детей. Румпель медленно повернулся. Его лицо было странно спокойным, но в глазах плескалось что-то тёмное. — Слышал, — ответил он негромко. И добавил, глядя на Эмму: — Те, у кого нет ничего, кроме кулаков, — бьют. Те, у кого есть сила, — не опускаются до такого. Он подошёл к ней, и Эмма невольно сжалась. Но он всего лишь положил руку ей на макушку — легко, почти невесомо. — Здесь тебя никто не тронет, Эмма. Запомни это. — Он убрал руку и добавил с кривой усмешкой: — Трогать тебя буду только я. И то — магией. А она, в отличие от рук, не оставляет синяков. Если, конечно, я не захочу оставить. Бэй закатил глаза. — Папа, не пугай её. — Я не пугаю. Я ставлю в известность. Эмма смотрела на них обоих. Странные. Чужие. Непонятные. Но почему-то именно здесь, в этом замке с колдуном и его сыном, она впервые за долгое время не ждала удара. — Я устала, — сказала она вдруг. — Можно мне… лечь? Бэй вскочил. — Конечно! Пойдём, я покажу, где ты будешь спать. У нас есть комната. Румпель кивнул. — Располагайтесь. Мне нужно работать. Он отошёл к своему столу и больше не оборачивался. Но когда дети вышли из комнаты, он замер, глядя на закрывшуюся дверь. — Эмма, — прошептал он одними губами. — Откуда ты взялась, Эмма? Он опустился в кресло и уставился в огонь. Железные повозки. По рельсам. Такого не бывает. Ни в одном известном ему королевстве. — Интересно, — пробормотал он себе под нос. — Очень, очень интересно. И улыбнулся — той самой безумной, кривой улыбкой, от которой по спине бежали мурашки.