Поцелуй до проклятия

Эмма натягивала сапоги с такой скоростью, будто за дверью уже стоял сам Румпельштильцхен и закатывал рукава для особенно изощрённой экзекуции. Штаны она нацепила прямо поверх трусов, в которых валялась на кровати, рубашку заправила кое-как, даже не потрудившись затянуть шнуровку на вороте, а кожаные наручи, которые Теодор подарил ей месяц назад, схватила уже на бегу. — Шевелись, — подгоняла Элли, стоя у окна и нервно оглядываясь на дверь. — Если он войдёт… — Я знаю, что будет, если он войдёт, — перебила Эмма, застёгивая пряжку на поясе с кинжалом. — Мне в прошлый раз прилетело фолиантом по голове только за то, что я не дочитала оглавление. А если он узнает, что я свалила из замка после того, как он лично притащил меня сюда и велел не двигаться… — она зажмурилась на секунду, и перед глазами пронеслась картина: разъярённый Румпель, тени, сгущающиеся по углам, его голос, понижающийся до опасного шёпота, когда он начинает перечислять её прегрешения, загибая пальцы с острыми позолоченными ногтями. — Он меня не просто убьёт. Он меня воскресит и убьёт снова. Медленно. С фантазией. Он Тёмный, в конце концов, у него извращённое чувство воспитания. — Меня он тоже убьёт, — мрачно добавила Элли. — Как соучастницу. — Тебя — в первую очередь. Элли закатила глаза, но в её жесте не было обычной лёгкости. Она тоже боялась. Не до дрожи в коленях — она давно перестала бояться Румпеля так, как боялась в детстве, когда он явился в тронный зал и заключил сделку с её родителями. Но Румпельштильцхен был не просто Тёмным магом. Он был существом, которое могло выпороть взглядом, уничтожить словом и превратить в жабу просто потому, что у него было плохое настроение. И хотя Эмма уверяла, что он «не такой», что под всей этой позолотой и тьмой скрывается что-то почти человеческое, — Элли предпочитала не проверять. Особенно когда речь шла о нарушении его прямых указаний. — Готова, — выдохнула Эмма, затягивая последнюю пряжку. — Давай, пока он не учуял. Элли кивнула, выбросила руку вперёд, и воздух в комнате пошёл рябью. От её пальцев начал закручиваться оранжевый дымок — тёплый, почти медовый, с запахом осенней листвы и корицы, совсем не похожий на серебристо-озоновый туман порталов Румпеля или белую, неуправляемую вспышку Эммы. Её магия была другой — отточенной, выверенной, отполированной годами практики. Румпель когда-то дал ей основы, но дальше она шла сама: книги, тренировки, бессонные ночи над свитками. Она была способной ученицей — возможно, лучшей из всех, кого он учил, кроме самой Эммы. Оранжевый дымок закрутился быстрее, собираясь в плотный. Они приземлились на мягкую траву у окраины деревни. Телепорт Элли был идеален — ни толчка, ни головокружения, только лёгкий звон в ушах и быстро тающий оранжевый дымок вокруг ног. Деревня гудела. Фестиваль осеннего костра был в самом разгаре. Главная площадь — утоптанная земля, окружённая приземистыми домами с соломенными крышами, — превратилась в море огней. Гирлянды из маленьких тыкв, выдолбленных изнутри и подсвеченных свечами, висели между столбами и вдоль заборов, отбрасывая на лица прохожих причудливые пляшущие тени. Факелы, воткнутые в землю по периметру, трещали и плевались искрами, и ветер разносил запах горящей древесины, смешанный с ароматами жареного мяса, печёных яблок, корицы и чего-то сладкого, дрожжевого — кажется, те самые пироги, о которых говорила Элли. В центре площади высилось чучело — огромная соломенная фигура с ветками вместо рук, одетая в старые лохмотья. Её голова была сделана из мешковины, набитой сеном, и на грубом лице кто-то углём нарисовал ухмылку. Чудище. Воплощение страхов, которые сгорят в полночь. Вокруг кипела ярмарка. Лотки с товарами тянулись вдоль всей площади: гончары выставили свои горшки и кувшины, ткачи развесили цветные платки и одеяла, кузнец демонстрировал ножи и подковы, а рядом с ним старуха в платке торговала травами и амулетами. Музыканты — скрипка, лютня и барабан — наяривали весёлую, залихватскую мелодию, и в кругу танцевали пары: девушки в ярких юбках, парни с закатанными рукавами, дети, которые носились между взрослыми, хохоча и путаясь под ногами. Эмма стояла на краю площади, в тени старого дуба, и просто смотрела. Запахи, звуки, краски — всё это обрушилось на неё разом, и она вдруг поняла, как давно не видела ничего подобного. Не замки, не тронные залы, не лаборатории, пропахшие серой и травами, не спальню Реджины, где каждый шорох за дверью мог означать приход Коры. А просто — жизнь. Обычную, простую, шумную жизнь, где люди смеялись не потому что надо, а потому что им было весело. Гирлянды из выдолбленных тыкв покачивались на ветру, и их неровный свет плясал на лицах прохожих, делая всех чуть моложе, чуть веселее, чуть более пьяными. Эмма шагала сквозь толпу, чувствуя, как напряжение последних дней — нет, недель, нет, двух с половиной лет — понемногу отпускает её, словно вода, стекающая с ладоней. Здесь пахло дымом, жареным мясом и яблочными пирогами, и этот запах был до того простым, до того земным, что хотелось вдыхать его снова и снова. — О боже, — выдохнула она, останавливаясь у лотка с выпечкой. — Элли. Элли, посмотри на это. Элли, уже успевшая стащить у неё с тарелки один пирожок, замерла с набитым ртом. — М-м? — Это не пироги. Это произведение искусства. Смотри, тут даже яблоки нарезаны не кубиками, а дольками. И корица. И тесто... — она надкусила край, и вкус взорвался на языке — сладкий, маслянистый, с лёгкой кислинкой печёных яблок. — Всё. Я остаюсь здесь. Передай Румпелю, что я умерла счастливой. Элли прожевала, вытерла губы тыльной стороной ладони — жест, который она ни за что не позволила бы себе при дворе, — и усмехнулась. — Он найдёт тебя даже в могиле. Ты же знаешь. — Знаю, — Эмма вздохнула, откусывая ещё. — Но помечтать-то можно. Они двинулись дальше, лавируя между лотками и танцующими парами. Где-то впереди, у самого костра, Эмма заметила знакомую фигуру — высокую, сутулую, с вечно растрёпанными светлыми волосами, которые даже на празднике отказывались лежать ровно. Теодор стоял, уперев руки в бока, и смотрел на чучело с таким выражением, будто прикидывал, сколько вина понадобится, чтобы его поджечь. Рядом с ним Руби, с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост, пыталась всучить ему какой-то свёрток. — Это просто записка, Тео, — донеслось до Эммы сквозь шум толпы. — Ты пишешь на ней свой страх и бросаешь в огонь. Все так делают. — Я не собираюсь писать свой страх на бумажке, — отозвался Теодор, даже не глядя на свёрток. — У меня нет страхов. — У тебя их миллион, — фыркнула Руби. — Ты боишься, что Элли опять начнёт ворчать о твоих привычках. Боишься, что мать опять пришлёт портрет очередной невесты. Боишься... — Это не страхи, — перебил он. — Это разумные опасения. — ...что сегодня кое-кто не приедет, — закончила Руби, и её золотистые глаза блеснули в свете факелов. Теодор поперхнулся воздухом. — Я не... при чём тут... — он осёкся, заметив Эмму и Элли. — О, слава богам, подкрепление. Блоха, скажи ей, что я ничего не боюсь. — Кому? — Эмма подошла ближе, с удовольствием наблюдая за его замешательством. — Руби? Или себе? — Тебе. Ей. Всем. Никому. — Он взмахнул рукой, едва не задев проходившего мимо торговца с корзиной яблок. — Я просто хочу выпить и посмотреть, как горит это чучело. Это преступление? — Это типичный ты, — констатировала Эмма и повернулась к Руби. — Привет. Как тут у вас? — Весело, — Руби улыбнулась, и её улыбка была открытой. — Тео уже успел поспорить с кузнецом, обидеть гадалку и попытаться стащить вино из палатки торговца. Продуктивный вечер. — Я не пытался стащить, — возмутился Теодор. — Я проверял качество. Бесплатно. Между прочим, торговец должен быть мне благодарен. — Он тебя чуть не ударил поленом. — Это был дружеский жест. Элли, всё это время молча стоявшая рядом, вдруг фыркнула, и Теодор перевёл на неё взгляд. — Что? — Ничего, — она покачала головой, но в её глазах плясали смешливые искорки. — Просто ты каждый раз обещаешь «просто выпить и посмотреть», а заканчивается всё тем, что ты влезаешь в неприятности. Это уже традиция. — Это семейная черта, — парировал Теодор. — Ты тоже влезаешь. Просто более изящно. — Я принцесса, — Элли склонила голову с притворной скромностью. — Мне положено. Руби тихо рассмеялась, и её пальцы нашли ладонь Элли — легко, привычно. Элли чуть сжала в ответ, и в этом жесте было что-то такое простое и естественное, что Эмма на мгновение отвлеклась. Подумать только: когда-то Элли была проклята, заперта в теле лебедя каждую ночь, а Руби ненавидела свою волчью сущность. А теперь они стояли здесь, на шумном деревенском фестивале, и выглядели так, будто нашли друг в друге то, что искали всю жизнь. — Эмма, — голос Руби вывел её из задумчивости. — Ты в порядке? Ты какая-то... — Уставшая? — подсказала Эмма. — Я хотела сказать «задумчивая». Но да, и уставшая тоже. — Руби нахмурилась, и её ноздри чуть дрогнули — она принюхивалась, как делала всегда, когда беспокоилась. — От тебя пахнет... странно. Магией. И ещё чем-то. Лекарствами? — Это просто Румпель, — отмахнулась Эмма, но внутри что-то ёкнуло. Руби была оборотнем, её чутьё было острее человеческого, и если она что-то унюхала... — Он вчера заставил меня выпить какую-то дрянь. Сказал, что для восстановления сил. На вкус — как болотная тина. Наверное, до сих пор воняет. Руби кивнула, но её взгляд остался цепким, изучающим. — Ты если что — скажи, ладно? Я могу... ну, не знаю. Помочь. — Ты уже помогаешь, — Эмма слабо улыбнулась. — Тем, что ты здесь. Все вы. Повисла короткая тишина — из тех, что бывают, когда люди понимают друг друга без лишних слов. А потом Теодор кашлянул и хлопнул в ладоши. — Так, достаточно сантиментов. Я требую выпивки. И яблочных пирогов. И чтобы кто-нибудь наконец поджёг это чучело, пока я не сделал это сам.

***

Прошло несколько часов. Небо над деревней стало густо-синим, почти чёрным, и звёзды высыпали на нём, как рассыпанная соль. Кострище в центре площади давно разожгли — пламя взметнулось выше головы чучела, и теперь соломенная фигура горела, потрескивая, рассыпая искры в ночное небо. Дети визжали от восторга, взрослые хлопали в ладоши, а музыканты заиграли что-то протяжное, почти торжественное — мелодию, под которую полагалось бросать в огонь записки со страхами. Эмма стояла чуть поодаль, прислонившись плечом к стволу того самого дуба, под которым они с Элли приземлились несколько часов назад. В одной руке она держала глиняную кружку с чем-то, что местные гордо называли «осенним элем» — тёмным, густым, с привкусом корицы и дыма. В другой — смятый клочок бумаги, который ей всучила Руби. «Пиши страх, — сказала она тогда, — неважно, веришь ты в это или нет. Просто пиши». Эмма так ничего и не написала. Она смотрела, как Теодор, уже изрядно навеселе, пытается научить какого-то деревенского паренька фехтовальному выпаду, используя вместо меча обгорелую ветку. Руби и Элли стояли у самого костра, и Элли что-то шептала на ухо Руби, а та смеялась — низко, гортанно, откидывая голову назад так, что тёмные кудри рассыпались по плечам. Языки пламени отражались в её золотистых глазах, и в этом свете она казалась почти нечеловеческой — но не пугающе, а завораживающе. Эмма сделала глоток эля и поморщилась. Напиток был крепче, чем она ожидала. — Ты так и будешь стоять здесь одна? Она обернулась. Теодор бросил свою ветку и подошёл к ней, слегка пошатываясь. Его камзол был расстёгнут, рубаха выбилась из штанов, а светлые волосы, обычно падающие на лоб аккуратной прядью, теперь торчали во все стороны. На щеке у него красовался мазок сажи — видимо, от костра, когда он подошёл слишком близко. — Ты пьян, — констатировала Эмма. — Я весел, — поправил он, опираясь плечом о ствол дуба рядом с ней. — Это принципиально разные вещи. Пьяный — это когда ты не можешь идти. А весёлый — это когда ты можешь идти, но предпочитаешь не идти. Понимаешь разницу? — Глубокая философия. — Я вообще глубокий человек, — он икнул. — Просто никто этого не замечает. — Я замечаю. Он скосил на неё взгляд — синие глаза в свете костра казались почти прозрачными, и в них мелькнуло что-то, что он тут же попытался спрятать за привычной ленивой усмешкой. — Ты — да, — сказал он тише. — Ты всегда замечаешь. Это раздражает, кстати. — Знаю. Они замолчали. Кострище трещало, выбрасывая в небо снопы искр, и кто-то из толпы бросил в огонь записку — бумажка вспыхнула мгновенно, закрутилась чёрным пеплом и исчезла. За ней последовала другая, третья, и вскоре над площадью поплыл целый рой горящих клочков, уносимых восходящим потоком горячего воздуха. — Ты написал свой страх? — спросила Эмма, кивая на пустые руки Теодора. — Я же сказал: у меня нет страхов, — он помолчал, потом сунул руку в карман камзола и вытащил смятый клочок бумаги. — Но Руби сказала, что если я не напишу, она расскажет Элли, как я в прошлом месяце случайно поджёг занавеску в малом зале. — Ты поджёг занавеску? — Это был несчастный случай. Я просто... проверял, горят ли они. — Ты проверял, горят ли занавески? — Это был научный эксперимент! — возмутился Теодор. — И вообще, не меняй тему. Вот, — он сунул ей бумажку. — Хочешь прочитать мой страх? Эмма развернула клочок. Неровным почерком, явно второпях, там было написано всего два слова: «Она уедет». Она подняла глаза на Теодора. Тот смотрел в огонь, и его лицо в этот момент было непривычно серьёзным — без привычной ленивой маски, без сарказма, без притворного равнодушия. — Кто? — спросила Эмма, хотя уже знала ответ. Теодор не ответил. Он выхватил у неё бумажку, скомкал её и швырнул в костёр. Бумажка вспыхнула, закружилась, рассыпалась пеплом. — Никто, — сказал он, и маска вернулась на место — ленивая, чуть насмешливая. — Просто глупость. Как и весь этот ритуал. — Тео... — Блоха, — перебил он, и его голос вдруг стал совершенно трезвым, — я не хочу об этом говорить. Я хочу выпить ещё эля и, может быть, снова попытаться стащить вино у того торговца. Как думаешь, он всё ещё злится? Эмма смотрела на него ещё секунду. Потом вздохнула и сделала глоток из своей кружки. — Думаю, он тебя убьёт, если ты подойдёшь ближе чем на десять шагов. — Отлично, — Теодор усмехнулся. — Значит, есть повод для подвига. Он отлепился от дерева и направился обратно к толпе, но на полпути обернулся. — Эмма. — М? — Спасибо, что пришла. Элли волновалась. И я... — он запнулся. — В общем, хорошо, что ты здесь. Он не стал ждать ответа — просто махнул рукой и растворился в толпе. Эмма осталась стоять под дубом, сжимая в руке кружку с недопитым элем и глядя на костёр. Её клочок бумаги всё ещё лежал в кармане — чистый, неисписанный. Она так и не придумала, что написать. Может быть, потому что её страх нельзя было уместить в одно слово. Может быть, потому что она боялась, что если напишет его на бумаге, он станет слишком реальным. Она допила эль одним глотком. Через час она сидела на перевёрнутом бочонке у дальней стены кузницы, куда ушла, спасаясь от шума. Голова слегка кружилась — эль был действительно крепким, — но это было приятное головокружение, совсем не похожее на ту слабость, которая накатывала после прыжков. Просто лёгкое, тёплое опьянение, от которого мир казался чуть мягче, чуть добрее.

***

Лес встретил её прохладой и запахом прелой листвы. Эмма бежала, перепрыгивая через корни, уворачиваясь от низких веток, и её дыхание вырывалось из груди короткими, рваными облачками пара. Где-то позади, между стволов, мелькали тени и слышался смех — девчонки и парни из деревни, которые втянули её в эту дурацкую игру. «Ты новенькая, тебе и водить», — сказала одна из них, веснушчатая, с косичками, и сунула ей в руки свёрнутый платок. Эмма хотела отказаться, но её уже толкали в спину, уже отсчитывали до двадцати, и она побежала — просто потому, что это было до глупости легко. Бежать, прятаться, искать. Как в детстве, которого у неё никогда не было. Теперь она была «водящей», и азарт погони — чужой, незнакомый, почти забытый — разгорался в груди. Она заметила движение за кустом орешника и рванула туда, но ветка хлестнула по лицу, и она на секунду зажмурилась, а когда открыла глаза — никого. Только тени, только шорох листьев, только далёкий треск костра, который всё ещё горел на площади. Она нырнула за толстый ствол старого дуба, прижалась спиной к шершавой коре и замерла, стараясь выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха, от бега. Лёгкие горели приятно, мышцы ныли, и она чувствовала себя живой. По-настоящему живой. Без магии, без порталов, без страха исчезнуть. Просто девчонка, которая играет в прятки в ночном лесу. Она улыбнулась — глупо, широко, по-детски, — и в этот миг чья-то ладонь сомкнулась на её горле. Не сильно. Не грубо. Но с той особой, выверенной точностью, которая говорила о многолетней практике. Пальцы были холодными, как лёд, и твёрдыми, как сталь, и они легли на горло Эммы так, что она могла дышать — но не могла пошевелиться. Большой палец упёрся в ямочку под кадыком, остальные сжали позвонки сзади, и это прикосновение было до того властным, до того уверенным, что тело Эммы отреагировало раньше, чем мозг успел осознать опасность: колени подогнулись, руки взметнулись вверх, пытаясь разорвать хватку. Кора. Мир сузился до размеров этой хватки, этого взгляда. Эмма дёрнулась — инстинктивно, отчаянно, — но пальцы на горле сжались чуть сильнее, и она замерла, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. — Здравствуй, Эмма, — произнесла Кора, и её голос был тихим, почти ласковым, как у матери, которая склоняется над колыбелью. — Я давно хотела с тобой поговорить. Без свидетелей. Без... отвлечений. Надеюсь, ты простишь мне этот маленький спектакль. Она говорила спокойно, даже вежливо, но в каждом слове звенел лёд. Её лицо — безупречное, с чёткими, точеными чертами — было непроницаемым, и только в уголках губ дрогнуло что-то, похожее на усмешку. Удовлетворение. Она ждала этого момента. Эмма сглотнула, чувствуя, как кадык движется под нажимом чужого большого пальца. Страх — холодный, липкий, парализующий — разливался от горла вниз, в грудь, в живот, в колени. Она знала этот страх. Это был не тот страх, который она испытывала перед мисс Эллис в приюте — тогда она боялась боли. Не тот, который она чувствовала перед Румпелем в детстве — тогда она боялась неизвестности. Это был другой страх — взрослый, осознанный, рождённый пониманием, кто перед ней стоит. Кора. Женщина, которая вырвала собственное сердце, чтобы не чувствовать. Женщина, которая заключила сделку с Румпельштильцхеном. Женщина, которая видела в своей дочери не ребёнка, а инвестицию. — Что... — голос Эммы сорвался, и она закашлялась, чувствуя, как пальцы на горле сжимаются чуть сильнее. — Что вам нужно? — Что мне нужно? — Кора склонила голову к плечу, и в этом жесте было что-то почти кокетливое. — Мне нужно то же, что и любой матери: счастье для моего ребёнка. Ты ведь понимаешь это, не так ли? Она говорила спокойно, даже вежливо, но в каждом слове звенел лёд. Её лицо — безупречное, с чёткими, точеными чертами — было непроницаемым, и только в уголках губ дрогнуло что-то, похожее на усмешку. Удовлетворение. Она ждала этого момента. Эмма попыталась дёрнуться, но пальцы на горле сжались чуть сильнее — ровно настолько, чтобы перекрыть доступ воздуха на секунду, не больше. Предупреждение. Кора не хотела её душить. Пока. — Я знаю, кто ты, — продолжала Кора, и её голос был тихим, почти интимным, как у заговорщицы. — Девочка из ниоткуда. Найдёныш, которого моя дочь подобрала на площади, как бездомного щенка. Ты думала, что сможешь прятаться в моём замке, притворяться служанкой, проникать в спальню Реджины по ночам — и я ничего не замечу? Она усмехнулась, и в этой усмешке не было тепла. — Я замечаю всё, Эмма. Я просто ждала подходящего момента. И вот ты здесь — одна, в лесу, вдали от своего Тёмного покровителя. — Она помолчала, и её взгляд скользнул по лицу Эммы, по дрожащим губам, по расширенным от страха зрачкам. — Знаешь, я ведь могла бы просто убить тебя. Прямо сейчас. Это было бы так... легко. Её свободная рука поднялась, и Эмма почувствовала, как кончики пальцев Коры касаются её груди — прямо над сердцем. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по коже побежали мурашки. Не от холода — от магии. Тёмной, древней, пробирающей до костей. — Я могла бы вырвать твоё сердце, — прошептала Кора, и её пальцы чуть надавили, проникая сквозь ткань рубашки, сквозь кожу, сквозь рёбра — не физически, магически. — И ты стала бы моей. Послушной. Безвольной. Куклой, которая сделает всё, что я прикажу. Эмма зажмурилась, чувствуя, как чужая магия обвивает её сердце — холодная, липкая, как щупальца. Но что-то внутри неё — то самое, горячее, золотистое, что всегда просыпалось в моменты опасности, — дёрнулось навстречу. Светлая магия. Чистая. Первородная. И Кора наткнулась на стену. Эмма почувствовала это раньше, чем увидела. Пальцы Коры, которые уже начали проникать сквозь плоть, вдруг замерли. Дрогнули. И отпрянули — резко, словно обожжённые. — Что это? — голос Коры впервые дрогнул. Она отдёрнула руку и уставилась на свои пальцы с таким видом, будто они её предали. Потом перевела взгляд на Эмму — и в её глазах, всегда холодных, всегда контролирующих, мелькнуло что-то новое. Удивление. Нет — больше. Потрясение. — Ты... что ты такое? Эмма тяжело дышала, прижатая к стволу дуба, и чувствовала, как внутри неё пульсирует свет — горячий, защитный, готовый вырваться наружу. Она не контролировала его. Никогда не контролировала. Но сейчас он был единственным, что стояло между ней и этой женщиной. Пальцы Коры всё ещё дрожали — Эмма видела это краем глаза, пока судорожно хватала ртом воздух. Та рука, что только что пыталась проникнуть сквозь её плоть, сейчас была отдёрнута, прижата к груди, и Кора смотрела на неё с таким выражением, будто собственные пальцы её предали. Этого мгновения хватило. Инстинкт сработал быстрее мысли — не магия, не расчёт, а чистое, животное стремление выжить, вбитое в неё годами приютской жизни. Эмма упёрлась ладонями в плечи Коры и толкнула. Сильно, отчаянно, всем телом. Кора, не ожидавшая такого простого, почти примитивного сопротивления, пошатнулась и отступила на шаг, и её хватка на горле Эммы разжалась ровно настолько, чтобы та могла вырваться. Эмма не стала ждать. Она рванулась в сторону, пригибаясь, уходя от возможного захвата, и побежала. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за сапоги, но она не замечала этого. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в ушах, и кровь стучала в висках с такой силой, что заглушала все остальные звуки. Она бежала не разбирая дороги, просто прочь — прочь от этой женщины, от этого взгляда, от этих пальцев, которые касались её сердца. Она успела пробежать метров двадцать, не больше, когда земля ушла из-под ног. Её подбросило вверх — резко, без предупреждения, будто невидимая рука схватила за шкирку и вздёрнула над землёй. На секунду Эмма ощутила невесомость — жуткую, беспомощную, — а потом воздух вокруг неё сгустился, сжался со всех сторон и зафиксировал её тело в неестественной, выгнутой позе. Руки разведены в стороны, ноги болтаются в пустоте, голова запрокинута. Телекинез. Эмма уже видела, как Румпель проделывал такое с нерадивыми должниками, но никогда не испытывала на себе. Ощущение было омерзительным — будто она попала в гигантскую паутину, которая держала её на весу, не давая пошевелить ни рукой, ни ногой. — Ты думала, что сможешь убежать? — голос Коры донёсся снизу, и Эмма скосила глаза, пытаясь увидеть её. Кора стояла под ней, задрав голову, и в свете далёких факелов её лицо казалось вырезанным из мрамора — прекрасным и пугающе неподвижным. — От меня не бегают, милочка. Даже те, у кого есть магия. Эмма попыталась пошевелиться — и не смогла. Невидимые путы держали крепко, и каждое движение отдавалось болью в плечах. Она зажмурилась, пытаясь дотянуться до того горячего, золотистого шара внутри себя, который всегда просыпался в моменты опасности. Пожалуйста. Пожалуйста, давай. Сработай. Сейчас. Внутри что-то дёрнулось — слабо, неуверенно, — и Эмма почувствовала, как её собственная магия пытается пробиться сквозь чужую. Но Кора была сильнее. Ее хватка держала мёртво, и Эмма чувствовала, как давление усиливается, сжимая рёбра, мешая дышать. — Я не знаю, что ты такое, — продолжала Кора, и её голос звучал почти задумчиво. — Румпельштильцхен явно тебя чему-то учил. Но ты — проблема. Проблема, которую нужно решить. И я решу её. Быстро. Без лишнего шума. Она подняла руку, и Эмма почувствовала, как путы начинают сжиматься — не только вокруг тела, но и вокруг горла. Дыхание перехватило. Перед глазами поплыли чёрные точки. И что-то внутри опять взорвалось. Эмма не контролировала это. Она никогда не контролировала. Она просто почувствовала, как мир дёрнулся — рывок, падение, холод. Асфальт. Где-то далеко завыла полицейская сирена. Пахло мусором, бензином и дождём — тем мелким, противным дождём, который моросит в Бостоне по осени, не переставая. Она лежала в подворотне, прижавшись щекой к мокрому асфальту, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Кора осталась там. В лесу. В Зачарованном лесу, где сейчас горят факелы, идёт фестиваль, и её друзья, наверное, всё ещё танцуют, не зная, что произошло. А она здесь.