Поцелуй до проклятия

Замок ещё спал. Реджина двигалась по коридору быстро и бесшумно — годы практики научили её ступать так, чтобы половицы не скрипели под ногами, а тени скрывали силуэт. В одной руке она держала поднос — не серебряный, из парадной столовой, а простой, деревянный, который она стащила из кухни для слуг. На нём уместилось всё, что удалось собрать, не привлекая внимания: полбуханки вчерашнего хлеба, кусок твёрдого сыра, горсть сушёных яблок, два ломтика холодного мяса, оставшегося после вчерашнего ужина, и маленький кувшин с молоком. Ничего особенного — завтрак служанки, не принцессы. Но Эмме сейчас было нужно не изящество, а еда. Настоящая, сытная, способная заполнить пустоту, которую оставили после себя четыре дня рвоты и истощения. Мысль об этом — о том, как Эмма стояла на берегу, бледная, дрожащая, с металлическим привкусом во рту, — заставила Реджину ускорить шаг. Она почти не спала этой ночью. Даже после того, как они добрели до замка пешком — босые, мокрые, замёрзшие, — даже после того, как она уложила Эмму в свою постель, укрыла одеялом до подбородка и приказала не двигаться, — она не могла уснуть. Лежала рядом, прижавшись щекой к её плечу, и считала каждый вдох. Каждый раз, когда Эмма вздрагивала во сне, Реджина задерживала дыхание. Каждый раз, когда та затихала, — молилась, чтобы это не было последним. «Ты умираешь, а я ничего не замечаю». Она зажмурилась, прогоняя воспоминание. Нет. Не сейчас. Сейчас — еда. Сейчас — вернуться в комнату, разбудить Эмму, заставить её поесть, а потом — к Румпелю. Она уже решила это вчера, и ничто не заставит её передумать. Она свернула в узкий коридор, ведущий к восточному крылу, — короткий путь, которым почти не пользовались слуги, — и в этот момент чья-то рука схватила её за рукав. Пальцы сомкнулись на ткани резко, требовательно, и Реджина не успела даже ахнуть, как её дёрнули в сторону, втиснули в тёмную нишу между колонной и стеной, скрытую тяжёлой портьерой. Поднос накренился, кувшин звякнул, и она едва не выронила его, но чужая рука перехватила край, удержала, а вторая — зажала ей рот. Реджина дёрнулась, готовая закричать, ударить, вцепиться ногтями в лицо нападавшему, но сквозь пелену ярости пробился запах. Тёплый, чуть горьковатый — кожа, озон, остатки магии, которую она узнала бы из тысячи. Она замерла. Перед ней стояла служанка. Чужое лицо: мышиные черты, бледная кожа, серые, ничем не примечательные глаза. Но из-под этой маски на Реджину смотрели с тем самым знакомым вызовом, который она научилась узнавать даже под самой плотной иллюзией. Служанка убрала ладонь от её рта — и ухмыльнулась. Той самой дерзкой, мальчишеской ухмылкой, которая не могла принадлежать никому, кроме одной блондинки. — Доброе утро, — прошептала Эмма голосом служанки. — Не ожидала? Я решила пойти тебе навстречу. Ну, знаешь, чтобы ты не тащила поднос одна. И заодно проверить, не подстерегает ли тебя кто в коридорах. Реджина не ответила. Она смотрела на это чужое лицо, на эти мышиные черты, на эту маску, которая была точь-в-точь как та, в кабинете матери, несколько дней назад. И внутри у неё закипала ярость — не та, слепая, от которой хотелось кричать, а холодная, сосредоточенная, та, которую она унаследовала от Коры. — Ты, — выдохнула она, и её голос был тихим, но полным такой стали, что Эмма моргнула, — совсем с ума сошла. — Я? — Эмма округлила чужие серые глаза, изображая невинность. — Я просто… — Ты просто встала с постели, — перебила Реджина, выдёргивая рукав из её хватки, — в которую я тебя уложила три часа назад. Ты, которой вчера выворачивало внутренности, которая бледная, как полотно, и которая, по моему приказу, должна была лежать и не двигаться. Ты нацепила иллюзию — иллюзию, Эмма, которая требует магии, — и пошла шататься по замку, где каждый второй слуга докладывает моей матери. Ты вообще думаешь головой или тебе вчерашнего приступа было мало?! Эмма открыла рот, чтобы возразить, но Реджина не дала ей ни шанса. — Молчи! — она шагнула вперёд, и Эмма невольно отступила, вжимаясь спиной в стену. Реджина нависла над ней — высокая, прямая, с глазами, горящими холодным, ледяным огнём. — Ты хоть понимаешь, что могло случиться? Если бы кто-то узнал тебя? Если бы кто-то увидел, как ты шныряешь по коридорам в чужом лице? Моя мать и так подозревает, что в замке кто-то чужой. Она спрашивала меня о тебе — о служанке, которую «никто не может найти». Я еле отговорилась. А ты… ты просто решила прогуляться?! — Я хотела помочь, — пробормотала Эмма, и даже в чужом голосе прозвучала та самая упрямая нотка, которую Реджина так хорошо знала. — Помочь?! — Реджина рассмеялась — коротко, зло, без капли веселья. — Ты хочешь помочь мне тем, что рискуешь собой? Ты хоть на секунду задумалась, что будет со мной, если тебя поймают? Если мать узнает, что ты здесь? Что ты — та самая «найдёныш», которую она хочет убрать? Эмма молчала. Она смотрела на Реджину — на её бледное, искажённое яростью лицо, на сжатые кулаки, на дрожащие ноздри, — и в её груди что-то сжималось. Не страх. Чувство вины. — Я просто… — начала она, но Реджина не дала ей закончить. — Ты просто не думаешь! — она схватила Эмму за плечи, встряхнула, и поднос, который она каким-то чудом всё ещё удерживала в одной руке, звякнул. — Ты не думаешь о себе, не думаешь обо мне, не думаешь ни о ком! Ты просто делаешь то, что хочешь, а я… я схожу с ума каждую секунду, пока тебя нет рядом! Я не сплю ночами, я вздрагиваю от каждого шороха, я жду, что мать войдёт в дверь и скажет, что тебя нашли! А ты… ты сияешь своей дурацкой ухмылкой и думаешь, что это мило?! Эмма смотрела на неё, и в её груди разливалось тепло — странное, неуместное, совершенно неправильное в этой ситуации. Реджина кричала на неё, трясла, готова была убить на месте — а она чувствовала только одно. Любовь. Огромную, всепоглощающую любовь, которую эта женщина не умела выражать иначе, чем через ярость и страх. — Ты закончила? — тихо спросила она, когда Реджина замолчала, тяжело дыша. — Нет, — отрезала та. — Я даже не начинала. Если ты ещё раз… Она не договорила, потому что служанка — Эмма в чужой личине — вдруг подалась вперёд и попыталась поцеловать её. Реджина отшатнулась так резко, что едва не выронила поднос. Её свободная рука взметнулась вверх, и указательный палец упёрся в чужие губы — твёрдо, непреклонно, как печать. — Нет, — сказала она, и в этом слове было столько льда, что Эмма замерла. — Что? — Нет, — повторила Реджина, не опуская пальца. — Не в этом лице. Не с этими губами. Не с этими глазами. Убери иллюзию. Немедленно. Эмма моргнула. Потом усмехнулась — криво, дерзко, той самой усмешкой, которая так бесила и одновременно обезоруживала Реджину. — А что, со служанкой целоваться не хочется? — спросила она, и в её голосе зазвучала знакомая подколка. — По-моему, очень даже симпатичная служанка. Мышиные черты нынче в моде. И глаза такие… серые. Неброские. — Эмма. — Что? Я просто спрашиваю. Вдруг тебе нравятся служанки? У тебя их тут целый замок. Может, ты… — Эмма! — Ладно-ладно, — она подняла руки в притворной капитуляции. — Молчу. Но ты не ответила. Реджина опустила палец, но не отвела руку. Её ладонь легла на чужую щёку — ту, что принадлежала не Эмме, а какой-то безымянной девушке, — и задержалась там. Она чувствовала под пальцами иллюзию: текстура была правильной, температура — тоже, но что-то неуловимое, какая-то вибрация магии, выдавала подделку. — Нет, — сказала она наконец, и голос её стал тише, мягче, но не потерял твёрдости. — С этой служанкой — нет. И с любой другой — тоже. Я хочу целовать тебя. Настоящую. Без масок, без иллюзий, без чужой кожи. Твои губы. Твои глаза. Твои дурацкие веснушки, которые ты прячешь. Эмма смотрела на неё, и её чужие серые глаза вдруг наполнились чем-то, что никакая иллюзия не могла скрыть. Нежность. Огромная, почти болезненная нежность, которая пробивалась сквозь маску, как свет сквозь трещину в стене. — Ладно, — тихо сказала она, и её голос дрогнул. — Я уберу. Только не здесь. В коридоре могут заметить. — Тогда пошли в комнату, — Реджина взяла её за руку — за чужую руку, с чужими пальцами, но с тем самым знакомым теплом, которое она чувствовала даже сквозь иллюзию. — И там ты снимешь это. И поешь. И расскажешь мне, какого чёрта ты встала с постели. — Я же говорю — хотела помочь… — Ты поможешь мне тем, что не умрёшь, — оборвала Реджина. — Это единственная помощь, которая мне нужна. Всё остальное — я сама. Поняла? Эмма вздохнула, сжимая её пальцы в ответ. — Поняла. — Вот и славно. А теперь пошли, пока никто не увидел, как я таскаю по замку поднос с едой и пререкаюсь со служанками. Она потянула Эмму за собой, увлекая по коридору, и та послушно шла следом, чувствуя, как холодная сталь в голосе Реджины постепенно сменяется чем-то другим — всё ещё напряжённым, но уже не таким колючим. Заботой. Той самой, которую Реджина никогда не выражала словами, а только действиями: едой, украденной с кухни; рукой, сжимающей её пальцы; приказом не двигаться; угрозой убить, если она посмеет умереть. И Эмма, шагая за ней по тёмному коридору в чужой личине, чувствовала, как внутри разливается тепло. Она знала этот язык. Она выучила его за две недели. И он говорил громче любых слов.

***

Лесная опушка дышала утренней сыростью. Туман ещё цеплялся за нижние ветки сосен, и трава под ногами была мокрой от росы — Эмма чувствовала, как холод просачивается сквозь обувь, но не обращала внимания. Она прислонилась плечом к шершавому стволу и закрыла глаза, собираясь с силами. Чёрный ход остался где-то позади, вместе с замком Коры, вместе с Реджиной, которая сейчас, наверное, сидит с каменным лицом перед отцом и делает вид, что всё в порядке. Эмма не хотела уходить так — молча, не попрощавшись толком, оставив её одну разбираться с королём Генри. Но стук в дверь прозвучал как сигнал, и Реджина сама толкнула её к потайной лестнице: «Иди. Быстро. Я справлюсь». И Эмма пошла, потому что спорить было некогда, да и незачем. Реджина действительно справлялась. Всегда справлялась. С матерью, с замком, с Дэниелом, с ней самой. Она выдохнула, выпуская из лёгких остатки напряжения, и позвала: — Румпель. Тишина. Ветер шевелил верхушки сосен, где-то вдалеке перекликались птицы. Эмма подождала, считая про себя до десяти, потом нахмурилась и позвала громче: — Румпельштильцхен. Воздух даже не дрогнул. Никакого озона, никакого знакомого холодка, никакой тени, отделившейся от дерева. Она вздохнула, уперев руки в бока, и рявкнула: — Румпельштильцхен, мать твою, ты где?! — Зачем так кричать, дорогуша? — раздался тягучий, знакомый до дрожи голос прямо за её спиной. — Я не глухой. Просто наслаждался тишиной, пока она ещё была возможна. Эмма резко обернулась. Он стоял в двух шагах, прислонившись плечом к сосне с таким видом, будто был здесь всё это время и просто ждал, когда она заметит. Камзол тёмно-зелёного бархата, серебряное шитьё, чёрный плащ, спадающий до земли. На губах — та самая кривая усмешка, которая могла означать что угодно: от «я скучал» до «ты опять всё испортила». Разномастные глаза блестели в утреннем свете, и в них не было ни капли удивления. Он явно знал, где она. Возможно, знал с самого начала. Возможно, просто ждал, когда позовёт. — Ну и выражение лица, — протянул он, окидывая её взглядом. — Ты выглядишь так, будто тебя жевали и выплюнули. Неужели ночь в замке Коры была настолько бурной? Эмма скрестила руки на груди, стараясь, чтобы поза вышла уверенной, а не усталой. Получилось не очень — колени всё ещё дрожали после вчерашнего, и она чувствовала, как бледность проступает даже сквозь загар. — Я, конечно, извиняюсь, что отвлекаю тебя от таких важных дел, — начала она с преувеличенной вежливостью, — что бы ты там ни делал, кого бы ни убивал, но будет супер, если ты подбросишь меня к себе в замок. Ехать на лошади пару дней вообще нет желания. И сил, если честно. Румпель приподнял бровь. Его взгляд скользнул по её лицу — по кругам под глазами, по заострившимся скулам, по бледным губам, — и усмешка на его губах чуть дрогнула. Всего на миг. Но Эмма заметила. — Подбросить? — переспросил он, растягивая слово, как ириску. — Ты говоришь со мной так, будто я извозчик. Может, мне ещё и плату взять? Пару монет? Или, скажем, твою гордость? Хотя… — он сделал паузу, окидывая её демонстративно-оценивающим взглядом, — судя по твоему виду, гордость ты уже где-то оставила. — Очень смешно, — буркнула Эмма. — Ты подбросишь меня или мне реально пешком топать? — Пешком — это полезно, — заметил Румпель, отлепляясь от дерева и делая шаг к ней. — Развивает выносливость. Характер. Мозоли. Но, учитывая, что ты стоишь на ногах исключительно на силе упрямства, а не на мышечной массе, я, пожалуй, сделаю исключение. Он щёлкнул пальцами, и воздух между ними дрогнул, пошёл рябью, как вода, в которую бросили камень. Запахло озоном и старой бумагой — знакомый, почти родной запах, от которого у Эммы всегда что-то теплело под рёбрами. Она шагнула ближе, уже предвкушая знакомый рывок, холодок, а потом — тепло лаборатории, запах трав и дыма, ворчливый голос, который будет пилить её весь вечер. — Стой, — Румпель вдруг поднял руку, и рябь в воздухе замерла, не успев развернуться в портал. Его глаза сузились, впились в её лицо, и в них появилось то самое выражение, которое Эмма уже видела пару дней назад — пристальное, цепкое, изучающее. — Ты бледнее обычного. И под глазами у тебя такое, будто ты не спала неделю. И похудела. Что случилось? — Ничего, — отрезала Эмма слишком быстро. — Просто устала. Реджина не давала спать. Она попыталась усмехнуться, но усмешка вышла кривой. Румпель не купился. — Реджина не давала спать, — повторил он медленно, пробуя слова на вкус. — Как удобно. А те три раза, когда тебя вырвало за последние дни, — это, полагаю, тоже Реджина виновата? Или, может, мои яблоки? Эмма замерла. Сердце пропустило удар. — Откуда ты… — Я Тёмный маг, дорогуша, я все знаю, — перебил он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только холодная, спокойная констатация факта. Он шагнул ближе, и его пальцы — длинные, холодные, с острыми позолоченными ногтями — легли на её подбородок, приподнимая лицо к свету. Эмма позволила, потому что не было сил сопротивляться, да и незачем. Он смотрел на неё так, как смотрел всегда, когда находил что-то по-настоящему интересное — как на редкий экспонат, который может рассыпаться в руках, если не соблюдать осторожность. — Сколько дней? — спросил он тихо. — Четыре, — ответила она, понимая, что врать дальше бессмысленно. — Может, пять. Я не считала. Рвота, головокружение, слабость. Иногда темнеет в глазах. — И ты молчала. — Я собиралась сказать. — Когда? Когда свалилась бы без сознания? Или когда твоя магия выжгла бы тебя изнутри до состояния пепла? — он отпустил её подбородок, но взгляд не отвёл. — Ты хоть понимаешь, что с тобой происходит? — Истощение? — предположила Эмма, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Румпель, я знаю, что переусердствовала. Мне просто нужно поесть и выспаться. И пару дней не прыгать. Я уже пообещала Реджине, что… — Истощение, — повторил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего Эмма никогда раньше не слышала. Не насмешка. Не сарказм. Страх. — Ты думаешь, это истощение? Ты думаешь, тебя рвёт от того, что ты слишком много прыгаешь? — А что ещё? — Эмма нахмурилась. — Ты сам говорил, что магия требует энергии. Я прыгала каждый день. Иногда по нескольку раз. Вчера вообще двоих перенесла. Это логично, что организм… — Организм, — Румпель издал звук, похожий на смех, но в нём не было веселья. — Организм, дорогуша, тут ни при чём. Твоя магия — светлая. Она не истощает тело, она истощает источник. Ты можешь прыгать хоть десять раз в день, если твой источник наполнен. А если он истощается — тебя просто не вырвет, ты просто не сможешь прыгнуть. Ты будешь пустой, как выжатый лимон, и магия просто не откликнется. Но тебя рвёт. И темнеет в глазах. И кружится голова. И это, — он наклонился ближе, и его голос упал до шёпота, — это не просто истощение. Это что-то другое. Эмма смотрела на него. В голове медленно, мучительно ворочались мысли, пытаясь сложиться в картину, которая имела бы смысл. Но картина не складывалась. Только обрывки: тошнота по утрам, не связанная с прыжками. Головокружение, когда она резко вставала. Три раза за четыре дня — даже когда она не телепортировалась. — Тогда что? — спросила она, и голос её дрогнул. — Если это не истощение, то что? Румпель смотрел на неё долгим взглядом. Его лицо было непроницаемым, но Эмма видела, как в глубине разноцветных глаз что-то происходит — какой-то внутренний расчёт, перебор вариантов, проверка гипотез, которые он не спешил озвучивать. — Я не знаю, — сказал он наконец, и в этих словах было столько непривычной, почти пугающей честности, что Эмма замерла. — Пока не знаю. Но это не истощение. Это что-то другое. И я выясню, что именно. Он опустил руку, которую всё ещё держал у её лица, и шагнул назад. Рябь в воздухе, замершая было, снова пришла в движение, закручиваясь в знакомый серебристый вихрь. — А пока, — сказал он, протягивая ей руку, — ты поешь, выспишься и дашь мне слово, что не будешь прыгать, пока я не скажу, что это безопасно. И слово это ты дашь мне. Не Реджине. Мне. Потому что Реджине ты уже пообещала, и я вижу, как ты держишь обещания. Эмма слабо усмехнулась и взяла его за руку. — Ладно. Обещаю. Не буду прыгать. Пока ты не скажешь. — Вот и славно, — он сжал её пальцы, и портал развернулся вокруг них, окутывая серебристым туманом. — А теперь — домой. И ради всего святого, Эмма, постарайся не умереть по дороге. Я только-только к тебе привык.

***

В комнате было тихо и тепло. Окно выходило на восточную часть леса, и сейчас, в послеполуденный час, солнце лилось сквозь витражное стекло, бросая на каменные стены разноцветные блики — синие, зелёные, золотые. Эмма лежала поперёк огромной кровати, застеленной мягким покрывалом, и листала книгу, которая весила едва ли не больше, чем она сама. Это был тот самый фолиант, который она пообещала осилить ещё неделю назад — и которым Румпель сегодня, проходя мимо, чувствительно приложил её по макушке. «Ты ленивая задница, дорогуша. Я достал её из-под завалов в восточном крыле, рискуя быть погребённым под грудой магического хлама, а ты даже не открыла оглавление». Эмма тогда потирала ушибленное место и ворчала, что оглавление она как раз открыла — просто оно было на древнеэльфийском, и она уснула на третьей строке. Книга и правда была чертовски большой. В толстом переплёте из тёмной, потрескавшейся кожи, с металлическими уголками, которые холодили пальцы, и страницами, пахнущими временем — той особой, сухой, чуть сладковатой пылью, которая бывает только в очень старых библиотеках. О светлой магии. Тот мизерный объём информации, что вообще существовал в этом мире, она уже перечитывала десятки раз — жалкие обрывки, несколько страниц в трактатах о стихийных силах, пара абзацев в древних бестиариях. А этот фолиант Румпель раскопал совсем недавно, и он был посвящён именно светлой магии. По крайней мере, так он сказал. Эмма пока добралась только до третьей главы, но уже трижды перечитала один и тот же абзац, пытаясь понять, имеет ли он хоть какой-то смысл или автор просто любил звук собственного пера. Она снова чувствовала себя почти человеком — после еды, после сна, после нескольких часов покоя. Тело понемногу оживало, отступала противная слабость в коленях, и металлический привкус во рту сменился нормальным вкусом съеденного сыра. Даже круги под глазами, кажется, стали чуть менее глубокими — хотя, может, ей просто хотелось так думать. В дверь постучали — быстро, требовательно, тремя резкими ударами. Эмма даже не подняла головы от книги. — Открыто! Дверь распахнулась с такой силой, что одна из свечей на столе дрогнула и едва не погасла. На пороге стояла Элли. Растрёпанная, раскрасневшаяся, в дорожном платье, которое явно надевалось впопыхах — шнуровка затянута криво, один рукав закатан до локтя, второй болтается, подол в дорожной пыли. Она тяжело дышала и смотрела на Эмму с выражением, которое могло означать что угодно — от «я рада тебя видеть» до «я сейчас кого-то убью». — Ты! — выдохнула она, влетая в комнату и захлопывая дверь с такой силой, что грохот прокатился по коридору. — Твой Тёмный маг устроил тут лабиринт, ты в курсе?! Я телепортировалась внутрь замка, как нормальный человек, а вывалилась в каком-то подвале! В подвале, Эмма! Где темно, сыро и пахнет мёртвыми ящерицами! Я там чуть не заблудилась! Потом ползла по какой-то винтовой лестнице, которая, кажется, вела в никуда, а когда наконец выбралась в коридор, наткнулась на двух служанок, которые так перепугались, будто увидели привидение, — и ничего мне не объяснили! Просто пищали и показывали пальцами в разные стороны! Пришлось идти наугад, и я потратила в три раза больше времени, чем планировала! Она замолчала, переводя дыхание, и только теперь заметила, в какой позе лежит Эмма — поперёк кровати, босая, в той самой мужской рубашке, с книгой на животе и с выражением абсолютного, незамутнённого спокойствия на лице. — И вот я здесь, — закончила Элли уже спокойнее, но всё ещё возмущённо. — Стою перед тобой, а ты валяешься. Ты вообще рада меня видеть? Эмма отложила книгу в сторону, потянулась, хрустнув суставами, и улыбнулась — той самой ленивой, чуть насмешливой улыбкой, которая всегда выводила Элли из себя. — Очень рада. Особенно рассказу о мёртвых ящерицах. Это в восточном подвале? Там реально мёртвые ящерицы. Румпель их сушит для зелий. Не советую их трогать, они иногда взрываются. — Я и не трогала! — Элли фыркнула и без приглашения плюхнулась в кресло у камина, закинув ногу на ногу. — Знаешь, твой замок — это не замок, а полоса препятствий. Как ты тут вообще ориентируешься? — Привыкла, — пожала плечами Эмма. — Первые полгода тоже блуждала. Один раз забрела в комнату, которой вообще не было на плане. Румпель потом сказал, что это была гостевая спальня для духов. Не знаю, врал или нет, но я оттуда вылетела быстрее, чем он успел договорить. Элли усмехнулась, но тут же посерьёзнела. Она окинула Эмму тем самым взглядом — быстрым, цепким, оценивающим, — который Эмма уже научилась узнавать. Так Элли смотрела каждый раз после того, как Эмма возвращалась из Бостона: проверяла, цела ли, не похудела ли, не прибавилось ли синяков. — Ты выглядишь лучше, чем я ожидала, — сказала она наконец. — Реджина прислала весточку. Короткую, очень сдержанную. Но я поняла, что что-то случилось. Эмма поморщилась. Она не была готова к этому разговору — особенно сейчас, когда внутри наконец-то воцарился покой. Но Элли заслуживала правды. Она всегда заслуживала. — Меня рвало после прыжков. Пару раз. И просто так тоже. Реджина заметила и устроила разнос. Румпель сказал, что это не истощение, а что-то другое. Мы ещё не разобрались до конца. Но сейчас, — она демонстративно потянулась, — я в порядке. Поела, поспала, никуда не прыгаю, пока он не разрешит. — Хорошо, — Элли кивнула, и её лицо чуть расслабилось. — Потому что если бы ты и дальше молчала, я бы тебя сама убила. У меня, знаешь ли, тоже есть нервы. — Я в курсе. Ты мне их уже продемонстрировала на пороге. — Это было только начало, — пообещала Элли, но в её голосе уже не было злости. Она откинулась на спинку кресла, и на её губах заиграла та самая улыбка, которая всегда предвещала что-то интересное. — Ладно, я вообще-то пришла не только для того, чтобы жаловаться на твоего Тёмного. — Да ну? — Эмма приподняла бровь. — А я уж думала, ты проделала весь этот путь исключительно ради мёртвых ящериц. — Нет, — Элли подалась вперёд, и её глаза загорелись тем особенным огнём, который появлялся только когда она предвкушала что-то по-настоящему весёлое. — В королевстве устраивают праздник. В одной деревеньке, у северной границы. Фестиваль осеннего костра — с чучелами, с плясками, с ярмаркой. Говорят, там будут все: соседние деревни, торговцы, музыканты. Тео и Руби уже там — помогают что-то ставить, или притворяются, что помогают, не знаю. Короче, будет веселье. Эмма слушала, и в груди разливалось что-то тёплое, почти забытое. Праздник. Обычный, простой, живой праздник, где не надо прятаться, не надо бояться каждого шороха, не надо ждать удара. Где можно просто быть. — Фестиваль с костром, — повторила она, и уголки её губ дрогнули. — С чучелами, говоришь? — С чудищами, — поправила Элли, и её улыбка стала шире. — Ну, знаешь, такие соломенные фигуры, которые сжигают в полночь. Говорят, если бросить в костёр записку с тем, чего боишься, страх сгорит вместе с чучелом. Глупость, конечно, но красивая. И ещё там будут танцы, и музыка, и ярмарка с какой-то невероятной выпечкой. Я слышала, пироги с яблоками такие, что за ними очередь выстраивается на полдеревни. — Ты пришла, чтобы позвать меня на праздник? — медленно произнесла Эмма, всё ещё не веря. — Нет, я пришла, чтобы рассказать тебе о нём и посмотреть, как ты будешь завидовать, — фыркнула Элли. — Конечно, позвать! Ты уже две недели сидишь между замком Коры и замком Румпеля, как будто других мест не существует. Тебе нужен свежий воздух, нормальная еда и компания людей, которые не строят козни и не варят зелья из ящериц. — Эй! — возмутилась Эмма. — Зелья из ящериц — это важная часть магической науки! — Это отвратительно, — отрезала Элли. — Так ты идёшь или нет? Эмма посмотрела на неё. На растрёпанные рыжие волосы, на криво затянутую шнуровку, на горящие глаза. На подругу, которая телепортировалась в замок Тёмного мага, заблудилась в подвале, распугала служанок — и всё ради того, чтобы позвать её на праздник. И внутри что-то дрогнуло. Та самая стена, которую она строила годами, — стена, говорившая «не привязывайся», «не надейся», «не жди ничего хорошего», — дала ещё одну трещину. — Ладно, — сказала она, садясь на кровати и свешивая босые ноги. — Идём. Но если там не будет яблочных пирогов, я тебе этого не прощу. — Будут, — пообещала Элли, поднимаясь с кресла. — Я лично прослежу.