Скандал в благородном семействе Пацци

      В просторном, большом зале ресторана близ садов Боболи, во Флоренции, все столы были заняты под завязку. Полная посадка гостей и гостий — не самое лёгкое испытание даже для бывалых официантов и официанток, привыкших весь день работать на ногах и разносить разной тяжести подносы по столикам людей, желающих вкусно поесть и отдохнуть в приятной атмосфере. Чего уж говорить про новеньких, не привыкших таскать порой очень тяжёлые подносы и проводить часов десять на ногах уж точно. Утешением было уже то, что девушек и женщин из официанток не заставляли ходить на каблуках. Иначе их ногам и самим девушкам с женщинами оставалось бы только посочувствовать, и это не говоря о более девяти часах на ногах всю смену.       За одним из столиков, за деревянной перегородкой, сидели молодой мужчина и молодая женщина с двумя девочками подросткового возраста. На вид девочкам можно было дать двенадцать лет. Светло-карие глаза мужчины чуть прикрыты, тёмно-синие джинсы и белая рубашка только подчёркивали его крепкую и натренированную, подкачанную фигуру, на ногах чёрные ботинки. Молодая женщина изящной комплекции, но крепкая и жилистая — что могло сказать о её принадлежности к спорту, явно знала, как подчеркнуть даже без помощи декоративной косметики свою природную красоту. Нежное личико цвета алебастра со здоровым румянцем на щеках, пухлые губы и большие серые глаза, так похожие оттенком на грозовые облака, без единого грамма косметики на лице, длинные и густые чёрные волосы её заплетены в косу. Джемпер голубого цвета не мог скрыть красоту её фигуры, надеты на ней были светло-синие джинсы и чёрные ботинки. Отдыхающие с мужчиной и молодой женщиной две девочки младшего подросткового возраста наряжены в костюмы Наруто и Саске из манги, а ещё и тайтла «Наруто». Пусть даже девочки косплеили фем-версии своих персонажей. Только на ногах девочек тоже надеты тёплые ботинки — в самый раз для зимы, выдавшейся в этом году особенно холодной и промозглой для Флоренции. Одна из девочек была обладательницей шикарных и густых золотых волос до уровня плеч, подобных мягкому шёлку, пухлых губ, да ещё дивных зелёных глаз, способных соперничать с умытыми дождём листьями деревьев по весне, она и наряжена в образ Наруто. Вторая девочка, наряженная в костюм Саске, навевала мысли о том, что она явно имеет отношение к татарам, причём монголоидная генетика тоже оставила след на её внешности. Чуть раскосые и глубокие чёрные глаза, маленький рот с губами-бантиком, небольшим и чуть приплюснутым носом, густые чёрные волосы до плеч девочки были очень густыми и жёсткими. Две девочки занимались тем, что с аппетитом ели пиццу «Пепперони» и запивали её безалкогольной пина-коладой. Молодая женщина следовала их примеру, только ела пиццу потихоньку, иногда отпивая пина-коладу без алкоголя уже из своей ёмкости. — Филипп, тебе пиццу оставить? Три кусочка… — поинтересовалась у мужчины молодая женщина. — Ты кушай пиццу с девочками, Фьора. Я больше не хочу, — дал ей ответ молодой человек. Две девочки и их взрослая спутница не замедлили последовать его совету. Вскорости с пиццей было покончено. — Как же вкусно! Лип, спасибо тебе, — поблагодарила мужчину золотоволасая девочка. — А, да, пожалуйста, Маргарита. Рад, что вы все довольны, — беззаботно бросил Филипп, слегка прищурив глаза. — Да, спасибо большое. Рада, что мы все выбрались вместе, — вторила весело вторая девочка своей ровеснице-товарке. — Приятно видеть вас всех довольными, Хатун. Конечно, у меня плотный график в моей школе средневекового боя, но побаловать жену с её сёстрами — это дело святое, — Филипп сделал пару глотков своей пина-колады, кивнув жене и девочкам. — Люблю вот так выбираться. Спасибо, что вытащил в кафе меня и девчонок, любимый, — кокетливо улыбнулась Фьора ему, отпив немного своей пина-колады. — Что-то ещё тирамису очень хочется, — тихонько проронила Хатун. — Так давай закажу тебе ещё, если ты такая лакомка. Не стесняйся, — предложил Филипп Хатун. — Спасибо. А то я сладким не наелась, — откликнулась с благодарной улыбкой Хатун. — Ну, Хатун, ты явно за принцип «Дают — бери, бьют — беги», — издав тихий смешок, добродушно пошутила Фьора. — Мне что-то тоже хочется ещё сладкого… Мусс малиновый. Филипп, можно? — с выражением трогательной доверчивости Маргарита смотрела на мужа старшей сестры. — Без проблем, девчонки. Гулять, так гулять. У тебя с Хатун растущий организм. К тому же сладкое полезно для мозга, — нисколько не досадовал Филипп на просьбы девочек. — Официант, пожалуйста, мы хотим ещё сделать заказ, — подозвал Филипп официанта, который не медля подошёл к их столику. — Чего желаете, синьор? — учтиво спросил молодой человек в чёрно-белой униформе официанта. — Один тирамису и один малиновый мусс для девочек, будьте добры. Хочу сразу оплатить заказ, — озвучил просьбу Филипп. Официант назвал сумму и протянул Филиппу небольшую книжечку в кожаном переплёте для денег, провёл оплату при помощи переносного маленького терминала и отдал ему чек. Филипп положил нужную сумму в кожаную книжечку и добавил сверху неплохие чаевые, передав официанту. Парнишка поблагодарил за чаевые и удалился. Сидящая за столом компания весело переговаривалась и шутила, обсуждали новинки кино, болтали о сериалах. Девочки рассказывали о том, что у них происходит в школе, жаловались на доставучих и несправедливых учителей — выделяющих себе любимчиков и придирающихся по любой безобидной мелочи к учащимся, которые чем-то им не понравились. Пусть Хатун и Маргарита не попали в число любимиц таких учителей, но и в их личный чёрный список они тоже не попали. К двум двенадцатилетним девчонкам никто из учителей не придирался, но сёстры были очень чувствительны к несправедливости по отношению к другим товарищам и товаркам по учёбе. Фьора и Филипп обещали непременно прийти в школу и поговорить как с учителями, так и с руководством элитной частной школы, где девочки учатся. Для подстраховки Хатун и Маргарита отправили на электронные почты Фьоры и Филиппа все тайком сделанные видеозаписи с доказательствами несправедливости учителей к некоторым мальчишкам и девчонкам, плюс перекинули сделанные диктофонные записи. Все эти вещдоки и так хранились у девочек в облаке на их смартфонах. — А круто мы свадьбу Пьетро и Джиневры отметили у твоих родителей в Бургундии. Это дорогого стоит, что они разрешили провести торжество в их доме. Рядом с Пьетро и Джиной не было их августейшей матушки Иеронимы, — сквозь смешки обронила Маргарита. — И не говори, Марго. Ребята хоть вздохнули спокойно без всевидящего ока тётушки Иеронимы. Подумаешь, что Пьетро женился на Джине в девятнадцать лет, а ей двадцать четыре. Жена у него классная. Такая добрая и милая, ещё очень красивая, — выразила Хатун общее со всеми мнение. — Да я сам от такой тёти вроде Иеронимы сбежал бы хоть на Северный полюс — и я не мучаюсь, и белые мишки сыты. Джиневра просто прелесть, а ведь Пьетро могла попасться вторая Иеронима, — невесело иронизировал Филипп, чем вызвал смешки у своих спутниц. — А сколько Иеронима гадостей про Хатун говорила, когда папа с мамой её удочерили восемь лет назад из приюта в Казани, вспоминать противно! — Маргарита скорчила гримаску отвращения. — Ага. Сколько Иеронима грязи лила на папу с мамой по знакомым и соседям, что наши родители удочерили «отребье умственно отсталое из приюта в России от каких-то наркоманов и алкашей», — сердито бросила Хатун, чуть нахмурив брови. — Тем временем Хатун из школы только отличные оценки приносит, она президент класса и даже в классе пятом ездила на соревнования в команде дебатёров. Маргарита тоже отличница и хороша в лёгкой атлетике с плаваньем, берёт первые места на соревнованиях. Иеронима в себя поверила. Сколько с лицемерной гадливостью она жаловалась нашим папе с мамой, что у Пьетро в девятнадцать лет невеста — бывшая эскортница, да ещё на пять лет его старше. Не от хорошей и сытой жизни Джиневра в эскорт пошла, когда у неё на руках была живая на тот момент и тяжело больная мама, которая одна её вырастила, пока папаша ушёл за хлебом. Хоть бы хлеб для приличия принёс, — с горечью за Джиневру и с презрением к горе-папаше невестки возмутилась Фьора. Довольно быстро им принесли тирамису и малиновый мусс, которые девочки принялись тут же уплетать. Иногда Хатун и Маргарита давали друг другу попробовать свой десерт. Закончив свои уютные посиделки, когда девочки доели свои лакомства, Филипп и Фьора аккуратно сложили на поднос всю посуду и встали из-за стола, быстро нацепили верхнюю одежду. Фьора с девочками думали пойти пешком, но Филипп настоял на том, что вызовет жене с её сёстрами такси. Он искренне считал, что нельзя позволять своей жене и её двум сёстрам идти домой пешком по холоду и морозиться, да ещё по слякоти и гололёду. Фьора и Хатун с Маргаритой уступили его доводам. Филипп посадил Фьору и девочек в приехавшее такси, перед этим сфотографировав номера машины и номер такси, заплатив водителю. У него самого же были дела в школе средневекового боя.       Фьора и Хатун с Маргаритой добрались домой на такси быстро. Молодая женщина оставила водителю хорошие чаевые, получив от него благодарность и отпустив. Пока Фьора и девочки ещё не зашли внутрь довольно уютного особняка из белого камня с терракотовой крышей, сама она не раз мысленно сказала спасибо мужу, который не пустил её с сёстрами идти пешком по холоду и слякоти с гололёдом. Но по приходе домой Фьору и Марго с Хатун ждал весьма неприятный сюрприз, явивший себя в том, что в прихожей они узрели слишком знакомые сапоги на высокой шпильке из натуральной кожи и длинную, белую песцовую шубу. Все три сестры сразу поняли, кому принадлежит это всё добро, которому предшествовали издевательства над животными. Фьора и девочки одинаково не жаловали Иерониму не только из-за её скверного характера, но и за то, что она не брезгует сапогами из натуральной кожи и натуральными мехами. Фьора и её младшие сёстры с другими их близкими одинаково были солидарны с тем, что песцовые шубки превосходно сидят на песцах, нежели на гадюках вроде их дражайшей тётушки. Что-то сама Фьора, Филипп, родители Фьоры и девочек — Франческо и Мария Бельтрами, Пьетро и его жена Джиневра прекрасно обходятся пуховиками и зимними ботинками с сапогами из кожзаменителя. Фьора и Хатун с Марго обе сняли обувь и верхнюю одежду, свои пуховики повесили на крючки для вещей. Фьора тихонько закрыла входную дверь на задвижку. Втроём сёстры отчитались тихо перед Филиппом, как они добрались, отправив ему в месседжер сообщение-видеокружочек, чтобы он за них не переживал, и что они хорошо добрались домой, при этом девчонки помахали в камеру во время записи кружочка, а Фьора послала воздушный поцелуй. В ответ они получили реакцию на кружочек в виде сердечка и короткое сообщение от молодого человека: «Рад, что вы уже дома. Пока занимаюсь делами школы. Вечером прихвачу домой чего-нибудь вкусного. Хотя бы торт для нас всех». — Тошнит меня откровенно от тёти Иеронимы. Век бы её не видеть, — тихонько высказалась Маргарита сёстрам. — Не ты одна, Марго. Нам двенадцать, но у меня будто при виде тёти давление подскакивает, — так же тихонько поддержала Хатун сестру. — Девочки, посидите пока у себя в комнате. А тётушку я беру на себя, — Фьора заговорщически переглянулась и перемигнулась с младшими сёстрами. Втроём они на цыпочках удалились в комнату Хатун на втором этаже, где также были комната Маргариты и спальня Франческо Бельтрами с Мари, помимо спальни Филиппа и Фьоры. Девочки включили в приложении видеохостинга, на который у них была оформлена подписка, «Ведьмака», уютно расположившись на кровати Хатун. Фьора чмокнула младших сестёр в щёки и спустилась вниз. Тот самый неприятный сюрприз — визит тётушки Иеронимы — поджидал Фьору в большой гостиной, оформленной в светлых тонах, и с мягкими белыми диванами, с мягкими креслами-грушами. В одном из таких кресел и сидела Мари, Франческо сидел на диване и попивал кофе. Позы родителей выдавали напряжение и едва контролируемое раздражение. Всегда обычно такая добрая и ласковая с мужем, со своими тремя дочками и зятем, Мари в этот раз недобро сверлила взглядом больших серых глаз родственницу и недовольно сдувала выбивающуюся из причёски золотую прядь. На прекрасном и утончённом лице женщины, так похожей на старшую дочь, если бы не золотые волосы, читалось желание как можно скорее выпроводить Иерониму из их дома. Такое же выражение было и на лице Франческо Бельтрами, иногда взлохмачивающего свои густые и начавшие седеть у висков чёрные волосы, профиль его так напоминал статуи античных богов. Большие и глубокие чёрные глаза мужчины, словно хотели на месте испепелить собственную сестру, чьи визиты нередко были причиной нервотрёпки для самого Франческо и его семьи. Не растерявшая своей дерзкой красоты, даже после сорока с лишним лет, золотоволосая и черноглазая синьора Пацци (нынешняя вдова) обычно приходила к брату посетовать на неблагодарность единственного сына — Пьетро Пацци, младшего кузена Фьоры.       Сколько помнили Фьора, Мари и Франческо занимались воспитанием Пьетро и поддержкой его, а потом это помнили даже очень маленькими Хатун с Маргаритой. Будучи лишь ребёнком и на четыре года старше своего кузена, Фьора и то была для в ту пору маленького Пьетро лучшей материнской фигурой в его глазах, нежели собственная мать. С теплотой и любовью к Пьетро относились больше его родной дядя Франческо и его тётя Мари с его двоюродной кузиной Фьорой, а потом и младшие кузины Пьетро. Их-то взрослеющий мальчик любил больше родной матери. Франческо удалось уговорить Иерониму разрешать Пьетро подолгу жить в его доме, вместе с его женой и Фьорой, а потом и Маргаритой с Хатун. Иерониме, ломавшейся только для соблюдения формы приличия и сохранения в своих глазах статуса «хорошая мать», это оказалось на руку. Родной сын перестанет мешать её светской и весёлой жизни, перестанет мешать её лакшери-тусовкам с такими же прожигателями жизни. Меньше будет мешаться под ногами. Пьетро угораздило родиться с горбом и небольшим кифозом позвоночника, левая нога его была чуть короче правой, из-за чего он слегка прихрамывал. Неидеальность Пьетро при рождении и вызывала такое откровенно небрежительное и даже враждебное к нему отношение родной матери. Печальна жизнь детей, рождённых на свет нежеланными. Да, Иеронима оплатила операцию сыну в самой лучшей клинике, но львиную долю денег внёс Франческо Бельтрами, искренне переживающий о том, что из-за внешности племянника над ним издеваются в школе. За что Фьора часто была щедра на обламывание рогов всем, кто посмели издеваться над её двоюродным младшим братом. В те годы учёбы Фьоры в средней школе Франческо и Мари вызывали к директору как «с добрым утром». Ещё в первом классе Пьетро чётко для себя уяснил, что бесполезно жаловаться на школьную травлю родной матери. Всё равно Иеронима только кричала на сына, что вечно он ей проблемы делает и сам себя так поставил, что его травят, и спрашивала в обвинительной манере, что он сам сделал, чтобы его не травили. Но в картине мира синьоры Пацци никак не укладывалась очевидная для любого мыслящего человека мысль, что поводом травить человека может стать что угодно. Одни люди могут травить других по одиночке или толпой уже только потому, что могут и уверены в своих вседозволенности с безнаказанностью, потому что хотят это делать и прекрасно осознают, что делают. В школе Пьетро страдал от буллинга ровесников и ребят постарше, и защищала его по большей части старшая кузина — Фьора. Пьетро не раз просил маму перевести его в другую школу или на домашнее обучение, Франческо и Мари об этом её просили. Но на все их просьбы Иеронима отвечала: — Пьетро будет полезно научиться держать удар… И вообще. Если он будет вечно сбегать, как он научится за себя постоять? Если в институте будут травить или на работе, тоже будет место учёбы и работы менять? И наплевать было Иерониме, как учёба в состоянии хронического стресса и депрессии из-за травли пагубно сказываются на психике Пьетро. Только Фьора в школе его защищала. Да тётя и дядя приходили в школу и заступались за племянника, писали жалобы в городское управление по образованию. Дома мальчика клевала Иеронима тем, каким он родился, сколько денег извела Иеронима — пока не привела здоровье с внешним обликом Пьетро в порядок. Пьетро и хотелось бросить в лицо матери, что большую часть денег вложил его дядя Франческо, он же подыскал лучшую клинику для племянника, но мальчик считал благоразумным об этом молчать. Дабы быстрее закончился ураганный запал поношений матушки, не гнушающейся называть сына «дефектный выродок». Не летели оскорбления в сторону Пьетро только в семье дяди и тёти. Уже в десять лет Пьетро всерьёз думал о том, чтобы положить конец своей жизни, но каждый раз одёргивал себя при этих мыслях, рисуя в воображении картины, как по нему горюют дядя Франческо и тётя Мари с Фьорой вместе. Пока был жив сын старого Джакопо Пацци — патриарха старинного рода, по имени Марко, он всегда защищал при жизни своего единственного сына, пока не умер от ишемической болезни сердца. Пьетро в ту пору был совсем маленьким ребёнком пяти лет. Смерть отца оставила на его сердце по сей день кровоточащий шрам. Покойный Марко Пацци не отличался завидным здоровьем, очень сильно болел, часто его госпитализировали в больницу, но он всегда защищал маленького Пьетро от абьюза со стороны Иеронимы. Родной дедушка Пьетро и родной отец Марко — Джакопо Пацци никак не защищал своего сына от живущей с мальчиком невестки. Но если бы только старый Джакопо Пацци вдруг узнал, как справляла свой досуг ещё при жизни его сына Марко дражайшая невестка Иеронима, что она была не дура сходить налево и часто выбирала наиболее неболтливых любовников из тех, что работают в парфюмерном магазине семьи Пацци… Не миновать было бы серьёзного скандала. С последующим пребыванием Иеронимы и Пьетро у разбитого корыта. Да, Пьетро являлся наследником и надеждой семьи Пацци, который должен был продолжить парфюмерное дело своего отца и своего дедушки. Но юноша сразу после ускоренного окончания школы выбрал программирование, успешно и так же ускоренно освоил профессию и состоялся в ней, в девятнадцать лет уже смог позволить себе накопить на свою небольшую квартиру, в чём ему помог дядя Франческо, куда Пьетро и привёл свою супругу Джиневру. Немалым подспорьем для Пьетро, когда он в восемнадцать лет стал совершеннолетним и теперь сам же властен над своей жизнью, перестав быть ребёнком и вступив во взрослую жизнь, стал последний подарок его отца — покойного Марко Пацци. Только в восемнадцать лет Пьетро узнал от своего дяди Франческо с тётей Мари и от Фьоры, что за полгода до смерти Марко Пацци составил и нотариально заверил надлежащим образом завещание. Все эти годы до совершеннолетия Пьетро завещание Марко Пацци хранилось дома у семьи Бельтрами, в сейфе с документами. Пьетро в завещании его отец указал наследником. Юноше досталась баснословно большая сумма денег и немало прибыльных акций. И это помогло в немалой мере Пьетро приобрести в собственность своё жильё даже не в ипотеку. Иеронима получила наследство от покойного мужа чисто символическое — её доля была в четыре раза меньше, чем у Пьетро. Выбор профессии сына всегда раздражал Иерониму и был вечным поводом для её недовольства, так ещё и её драгоценный мальчик женился по мнению Иеронимы на «падшей и гулящей девке, которую таскала половина города». Даже в пору своей беременности, вынашивая единственного ребёнка-первенца, Иеронима не отказывала себе в удовольствии пропустить с подружками по бокальчику красного вина в дорогом ресторане и покурить кальян. Приличный срок беременности, когда уже виден живот, тоже не останавливал её от этого, и было настоящим чудом, что Пьетро родился без кучи генетических отклонений и без умственной отсталости, да без печати фетального алкогольного синдрома на лице. С недавнего времени Иеронима зачастила на мессы в церковь Санта Мария Новелла, послушать проповеди священника католической церкви — фра Игнасио Ортеги. Склочная вдовушка и церковник сдружились на почве одинаково противных характеров. Многие знакомые Иеронимы заподозрили, что так она надеется замолить грешки своей бурной молодости и не самой праведной замужней жизни.       Вот сейчас Иеронима изливала душу Мари и Франческо на тему того, что её любимый и единственный сын Пьетро взял в жёны «потасканную шлюху, да ещё старую — которой двадцать четыре года, и что Пьетро мог бы найти себе жену без таких позорных пятен в биографии вроде проституции в эскорте, а ведь Пацци — очень старинный род». Но сегодня Иеронима жаловалась брату и невестке на то, что Пьетро даже не пригласил на свадьбу родную маму и родного дедушку, причём торжество Пьетро и Джиневра справили в Бургундии, неделей позже после росписи и узаконивания отношений в мэрии города Флоренции. Иеронима на все лады костерила Франческо и Марию с Фьорой и Филиппом, с младшими девочками — Маргариту и Хатун, что те и словом не обмолвились о том, что Пьетро расписался с Джиневрой и через неделю уже радостно вместе с женой отмечал женитьбу в Бургундии, где родители Филиппа по просьбе сына разрешили провести праздник в честь свадьбы у них в доме. — Иеронима, если ты не заметила, то мне и Мари противно до дрожи тебя слушать, — сердито бросил ей Франческо Бельтрами, поставив кружку с недопитым кофе на журнальный столик. — Уж кто бы тут о морали рассуждал и о падении нравов. Не забывай, Иеронима. Ты в молодости тащила в постель всякого, кто носит брюки. Не тебе судить Джиневру за её тяжёлое прошлое, когда ей пришлось выбирать меньшее из двух зол. — Франческо тяжело вздохнул и с досадой покачал головой. — И уж точно не тебе тыкать Джиневру её скорбным прошлым в эскорте. Жена у Пьетро в миллион раз лучше тебя. Она торговала телом ради спасения мамы и выживания. Ты изменяла законному мужу и до свадьбы любила таскаться по мужикам ради удовольствий, так что не тебе судить невестку. Из своего глаза бревно достань, а потом Джине на соринку в её глазу указывай. Пьетро очень повезло с женой. Он встретил полную тебе противоположность, — строго осадила Мари сестру своего мужа, которую она терпеть не могла все двадцать четыре года законного брака с Франческо. Фьора какое-то время стояла за стенкой, отделяющей гостиную от коридора, вслушиваясь в разговор родителей и родной тётки. — Вот вам всё равно! Вы одобрили то, что Пьетро сломал себе всю жизнь, связался и обручился с проституткой, это же такой позор! Сделать частью старинного рода Пацци обычную эскортницу! А вы ещё его поощряли, ваш зять Филипп вообще им организовал праздник в Бургундии, и никто даже мне ничего не сказал! — бушевала Иеронима, прожигая ненавидящим взором свою невестку и собственного брата, вываливая на их головы ворохи проклятий. Тут уже сдали нервы у Фьоры, резким шагом вошедшей в гостиную, смеряя Иерониму взором серых глаз, горящих презрением к тётке. — Вот не смей открывать свой поганый рот на моего Филиппа и на Джиневру с моими родными! Джина куда лучше тебя, потому что пыталась выжить и спасти маму, тогда как у тебя просто зудело в причинном месте! — выпалила в ярости Фьора, резко усевшись рядом с отцом на диван. — А Филипп после нашей свадьбы пять лет назад воспринял моих сестричек и Пьетро как родных. Помогает мне и папе с мамой довершать воспитание девчонок, он и Пьетро воспитал очень хорошим человеком — они как два брата! Хотя скорее Филипп стал для Пьетро куда лучшей отцовской фигурой наравне с моим папой, чем ты — матерью! — не переставала Фьора со всем жаром негодования и едва мелко подрагивая, сжимая ладони в кулаки, высказывать всё, что она думает об Иерониме. — Бедный покойный дядя Марко… Мир его душе… Он так и сошёл в могилу, до конца не зная, кровный Пьетро ему сын или же нет, но дядя Марко очень любил Пьетро. Твой собственный сын мучается по сей день мыслями, родной ли он сын своего отца. Такое чувство, что ты квантовый двойник Изабо Баварской! — как выстрел в лоб, выдала Фьора тётке эту фразу, полную злой и горькой иронии, пухлые губы молодой женщины мстительно сжались в линию. — Видать, это семейное у всех Селонже и Бельтрами — нос в чужие семьи совать! Пьетро всю жизнь себе испоганил женитьбой на публичной девке! Даже если бывшей, а вы все её привечаете, защищаете её! Да деньги ей только нужны от моего Пьетро! Стала бы она с ним жить и пошла бы замуж, не оплати я ему операции?! — не сдавала своих позиций Иеронима, едва ли не брызгая слюной от злобы, состроив такое выражение лица, словно в суп ей кинули крысиный труп в стадии разложения. — Какого же ты низкого мнения, тётушка, о родном сыне. Вот поэтому он и женился на Джиневре. Она хорошая, любящая и верная ему жена, а токсичной стервой он с детства сыт по самую макушку. И это мой папа вложил намного большую сумму, потому что тебе тусовки были важнее Пьетро, а теперь ты из себя строишь Богоматерь. Смотреть противно! — со злым ехидством поддела Фьора родственницу. — А я-то думала, чего это ты, дорогая, племянница, за Филиппа своего замуж выскочила в восемнадцать лет. Я сперва думала, что по залёту. Сочувствую твоему отцу. Раз дочка его старшая за бывшего телохранителя своего замуж пошла, — с наглостью и самодовольством склабилась Иеронима в лицо племяннице. — Зато Фьора и Филипп — верные муж и жена, они любят друг друга. Да, Филипп раньше был телохранителем Фьоры. Только он хороший и порядочный человек, моя дочь с ним счастлива, — парировала Мари этот выпад золовки в сторону своего зятя, не дав это сделать Фьоре, едва открывшей рот. — И Филипп честно к нам пришёл, сказав, что он и Фьора очень любят друг друга, что он хочет жениться на моей дочери. Да, мой зять не банкир и не продавец антиквариата, как я. Но он верен моей дочери, любит её, как и она — его. Зато Марко даже не знал, что ты его не раз предавала, хотя и подозревал, — поддержал жену Франческо, заступаясь за мужа своей старшей дочери. — Да, Иеронима. Представь себе. В восемнадцать лет девушка может выйти замуж по любви, не будучи при этом беременной. Рвёт шаблон, да? — подначила ехидно Фьора тётушку. — Я поняла, почему вы все так эту Джиневру защищаете. При этом не думаете, как эта потаскушка морально разлагает Маргариту и Хатун. Потом не плачьтесь мне, если ваши драгоценные девочки подадутся по её примеру в эскорт, — с омерзительной до тошноты елейностью Иеронима улыбнулась брату и невестке с племянницей. — Ой, тётушка моя любимая, родная! Уж чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. В церковь ходишь, а от Джиневры нос воротишь, — Фьора с сожалением и не без иронии покачала головой, чуть улыбнувшись издевательски Иерониме. — Прости, Иисус, мы всё просрали, как говорится. Что, тётя? Чем резвее в потаскушках, тем богомольнее в старушках? — не сходила всё та же издевательская улыбочка с нежных губ Фьоры. — Это я-то старушка?! Ты меня потаскухой обозвала, дрянь?! — взбурлила яростная злоба в Иерониме. Даже глаза достопочтенной весёлой вдовы налились кровью и побагровело белое лицо. — Ох, Фьора, ты ещё слишком мягко выразилась, — спокойно заметила Мари своей дочери, не сдержав улыбки. — Но не стоило пачкать язык такими словами даже о такую особу, — заметил Франческо следом за Мари. — Я хотя бы остаюсь верной женой и не предаю доверие Филиппа. Причём единственный мужчина у меня за всю жизнь — законный муж. Зато о тебе легенды по Флоренции ходят, — парировала невозмутимо Фьора. — То есть, брат мой, эта соплячка меня оскорбляет в твоём доме, а ты её не осадил за это?! Считаешь это нормальным?! Да я вообще больше приходить к вам не буду! Косите под аристократов, а Фьора — то ещё быдло автобусное! — Иеронима презрительно сплюнула на пол, что в Италии считается страшным оскорблением. Мари только хотела броситься к Иерониме и влепить ей пощёчину, но Франческо успел удержать жену. — Скорее это к тебе больше относится, тётя. Мы-то в аристократы не метим. Это ты всегда кичилась, что вышла замуж за представителя старинного рода Пацци. Но ты не умеешь соответствовать, — зазвенели в голосе Фьоры нотки льда и остро заточенной стали. — Тогда ноги моей не будет в этом доме! Брат, называется! — злобно зыркнула Иеронима на своего брата, стремглав убежав в прихожую. — Ой, тётушка, прямо услада ушам! Добро пожаловать отсюда! — бодро и с искорками веселья Фьора рассмеялась, убежав следом за Иеронимой, которая на тот момент обула свои сапоги на убийственно высоких шпильках и уже облачалась в свою белую песцовую шубу, которая раньше была чьей-то мамой или чьим-то папой. Впопыхах открыв двери, Иеронима стрелой вылетела из дома Франческо с его семьёй, громко хлопнув дверью перед этим. Тяжело вздохнув и пожав плечами, Фьора снова закрыла дверь и вернулась к родителям. — Трудный вечер — трудные люди, — подметила точно в яблочко Фьора. — И не говори, дочка. Лучший подарок, сделанный нам всем Иеронимой — это её отказ к нам приходить, — с губ Мари сорвался тихий смешок, говоривший об её облегчении. — Да не то слово. Такое чувство, что люди вроде Иеронимы нужны миру, чтобы мир особо не расслаблялся и был всегда в тонусе, — совершенно без намёка на веселье пошутил Франческо. — Есть люди, которые украшают жизнь своим отсутствием. Как тётя Иеронима. А что у нас на ужин сегодня? — предпочла Фьора сразу переключиться на что-то приятное. — Я и мама такое ризотто вкусное и равиоли вместе приготовили. Уверены, пальчики оближешь, — чуть жизнерадостнее отозвался Франческо. — Вот как раз все за столом и оцените, — Франческо чмокнул жену в висок. — Мам, пап, спасибо. Как раз перебьём неприятное послевкусие после визита Иеронимы. Филипп точно уставший и голодный вернётся после своих дел в рыцарской школе. Ну и безумный вечерок у нас выдался стараниями тёти Иеронимы. — Фьора буквально плюхнулась в кресло-грушу, слегка откинулась назад и закрыла глаза, приходя в себя после всей этой сцены.