дефект партии.

      Панталоне ненавидел цветы с той же холодной, математической страстью, с какой любил прибыль.       Это не было вопросом эстетики — чистая бухгалтерия. Цветы вяли за трое суток, теряя сто процентов стоимости при полном отсутствии возможности реинвестировать. Это был худший актив из существующих, хуже просроченного долга. Даже еда имела больший коэффициент полезного действия — её можно было съесть, конвертировав в энергию и, в конечном счете, в работу. Цветы же просто умирали, оставляя после себя лишь мокрый мусор и чувство досады от бесполезно потраченной моры.       Поэтому, когда курьер из Северного банка доставил прямо в кабинет корзину кроваво-красных роз, заказанных из Сумеру по цене, за которую можно было купить небольшой склад в порту, Панталоне даже не поднял головы. Он выверял квартальный отчет, и строчки цифр плыли перед глазами за стеклами очков, успокаивая своей предсказуемостью.       — Цветы? — уточнил он помощника, не отрывая пера от бумаги. — Отправь это обратно. Нет, не обратно. Отправь Е Лань. С курьером, с уведомлением о вручении. Вложи записку: «Комплимент от тайного поклонника. Надеюсь, мех греет лучше, чем цветы пахнут».       С чувством. С тактом. С расстановкой. Но помощник, молодой амбициозный парень с прыщавым лбом, замялся на пороге, переминаясь с ноги на ногу. Корзина в его руках источала тяжелый, приторный аромат, от которого у Панталоне слегка запершило в горле.       — Господин Регратор, там же.. по накладной редкие сорта. Доставка из джунглей, особая фито обработка, чтобы не завяли в дороге. Такая корзина стоит как годовая зарплата мелкого клерка..       — Тем лучше, — Панталоне поправил очки, мельком глянув на корзину. Красный, вычурный, жирный ботанический беспредел. — Пусть порадуется, пока не завяли. Бесплатный сыр, Е Лань, бесплатный сыр. И проследи, чтобы доставка была официальной, с гербовой печатью банка. Хочу, чтобы она знала: мы помним о её маленьком хобби — воровать чужое и носить это на своих тощих плечах.       Помощник исчез вместе с корзиной, и запах роз выветрился, сменившись привычным ароматом старой бумаги, чернил и полированного дерева.       Панталоне хмыкнул, возвращаясь к отчетам. Мех мифической твари, который Е Лань утащила с его склада полгода назад, всё ещё грел её узкие плечи. Панталоне помнил тот день: акт инвентаризации, недостача, её нахальная улыбка на приеме в Ли Юэ. Её нефритовый браслет — фамильная ценность, артефакт связи клана — теперь лежал в его личном сейфе. Он часто перебирал его в пальцах, ощущая гладкость холодного камня, как напоминание: с Фатуи шутки плохи, а с Северным банком — тем более.       Цветы станут хорошим жестом. Жестом «я помню, сука, и твой должок растёт, как проценты по ипотеке».       Через неделю повторилось.       Редкие камелии, белые с розовым подкожным румянцем, упакованные в коробку с системой охлаждения, которая тихонько гудела, как рассерженный шмель. Панталоне даже не спрашивал, от кого.       — Е Лань. Скажи, что за доставку следующей партии мне причитаются бонусы от цветочного магазина. Пусть не расслабляется.       Через две — орхидеи. Пятнистые, хищные, с толстыми восковыми лепестками, доставленные прямо в ресторан, где Панталоне ужинал с деловыми партнёрами из Ли Юэ. Дорогой частный зал с видом на залив, важные переговоры о транзитных пошлинах, запах жареного мяса и соевого соуса — и тут врывается курьер с охапкой, занимающей полпрохода.       Лица господ вытянулись. Панталоне извинился с идеально вежливой улыбкой, вышел в мраморный коридор, где пахло хлоркой и дорогими духами, и продиктовал помощнику новый адрес, чувствуя, как под пиджаком предательски выступает пот.       — Добавь: «Третья партия. Если вам надоело, могу перенаправить в благотворительный фонд для старых дев. Но сначала проверьте, не вшиты ли в бутоны жучки. С уважением, ваш постоянный клиент».       За столом переглядывались, маслянисто поблескивая глазами. Панталоне вернулся, поправил идеально сидящий пиджак, который вдруг показался тесным, и поднял бокал с рисовым вином.       — Проблемы с логистикой? — поинтересовался толстый торговец чаем. Его заплывшие глазки смотрели цепко и хитро. Он явно что-то пронюхал.       — Цветочный магазин перепутал получателя, — Панталоне сделал глоток. Вино кисловато обожгло горло, но он не почувствовал вкуса. — Третья ошибка за месяц. Подам жалобу в Торговую палату.       Торговец понимающе кивнул, но его взгляд остался скептическим, липким. Панталоне мысленно поставил заметку на полях своей памяти: «Вэй Чанг — слишком наблюдателен. Перепроверять все сделки. Возможно, нанять человека для сбора компромата».       К концу месяца его личный адрес засветился в доставках четырнадцать раз. Четырнадцать корзин редчайших растений уехали в сторону Ли Юэ. Панталоне начал подумывать, не открыть ли там филиал цветочного бутика — судя по счетам, бизнес был бы на удивление прибыльным. Если бы не одно «но».       Счета оплачивались с личного счета Дотторе.       Панталоне заметил это не сразу — сначала просто радовался халяве. Но когда сумма перевалила за стоимость приличной партии оружия, профессиональная привычка заставила провести аудит. Источник оказался стабильным, регулярным и абсолютно необъяснимым.       Дотторе не был известен филантропией. Дотторе вообще не совершал никаких действий без просчитанной выгоды, без холодного, как скальпель, расчета. А тут — четырнадцать дорогущих букетов без обратного адреса, без намёка на цель. Просто трата ресурсов в никуда.       — Нелогично, — сказал Панталоне вслух. Его голос гулко прозвучал в пустом кабинете. Он отложил выписку и потер переносицу под очками. Глаза слезились от напряжения. — Это очень, мать его, не логично.       Дверь открылась без стука.       — Регратор.       Дотторе вошёл в кабинет так, будто это его личная лаборатория. Плавно, хищно, с той особенной грацией крупного кота, от которой у охраны всегда чесались руки проверить оружие. Он был сегодня без верхней одежды, в простой темной рубашке, и Панталоне вдруг остро ощутил запах, идущий от него — не резкий, но тяжелый: смесь формалина, озона после электрических разрядов и чего-то сладковато-гнилостного, что всегда преследовало Дотторе, как аура.       — Есть разговор.       Панталоне не удивился. Он давно перестал удивляться появлению Дотторе. Учёный имел привычку материализоваться там, где его меньше всего ждали, заставляя сердце пропускать удар, а мозг — судорожно просчитывать варианты.       — О цветах? — Панталоне откинулся в кресле, сцепив пальцы на животе. Древесина кресла жалобно скрипнула. — Если ты решил заняться флористикой, сразу скажу — рынок говно, маржа стремится к нулю, а клиенты — капризные дуры.       Дотторе опустился в кресло напротив — тоже без приглашения — и посмотрел на Панталоне долгим, немигающим взглядом. В красных глазах, обрамлённых сетью мелких морщинок, плескалось что-то, похожее на раздражение. Для обычного человека это было бы легкое недовольство. Для Дотторе это могло означать спектр от лёгкого дискомфорта до желания препарировать собеседника заживо, слушая его крики под наркозом.       — Сегмент 25, — сказал он без предисловий. — Проявляет самостоятельную активность.       — И эта активность заключается в заваливании меня трупами растений?       — Частично.       — А полностью? — Панталоне подался вперёд, чувствуя, как внутри закипает нехорошее любопытство.       Дотторе помолчал. Провёл длинным пальцем по подлокотнику кресла, изучая фактуру тисненой кожи. Палец был идеально чистым, но под ногтем Панталоне заметил едва различимую темную каемку — возможно, запекшаяся кровь или реактив.       — Он запрашивал данные, — наконец сказал Дотторе. — О твоих перемещениях. О твоём распорядке дня. О твоих предпочтениях в еде. О цвете твоих глаз при разном освещении. О том, как ты поправляешь очки, когда нервничаешь. О том, что ты делаешь, когда думаешь, что никто не видит.       Панталоне моргнул. Обычно он сам собирал такие досье на других.       — Серьёзно?       — Абсолютно.       — И ты позволил?       — Я не контролирую каждый запрос, — в голосе Дотторе мелькнула защитная нота. — У сегментов есть автономия. Его задача — исследования. Он исследовал.       — Меня.       — Тебя.       Панталоне откинулся в кресле, отчего пружины снова жалобно взвизгнули, и расхохотался.       Смех получился искренним — редкое, почти забытое событие. Он смеялся, запрокинув голову, и сквозь слезы видел, как на лице Дотторе проступает странное выражение — смесь изумления, неловкости и чего-то ещё, чему Панталоне не мог подобрать названия. Это было похоже на ревность.       — Твой клон, — выдохнул Панталоне, утирая выступившую слезу, — решил, что я достойный объект для.. чего? Для исследований? Для ухаживаний? Дотторе, ты серьёзно?       — Это не смешно, — голос доктора заледенел. — Это угроза безопасности. Нестабильный сегмент может..       — Может тратить твои деньги на цветы? — перебил Панталоне, всё ещё посмеиваясь. — Кстати, спасибо за пополнение рынка Ли Юэ. Е Лань теперь получает букеты чаще, чем проститутки в борделе.       Дотторе замер. Его рука, всё ещё лежащая на подлокотнике, дрогнула.       — Что?       — А что мне с ними делать? — Панталоне развёл руками, широко улыбаясь. — У меня аллергия на бесполезные траты. Я не романтичный юноша, чтобы любоваться на увядание. А Е Лань мне должна. Вот пусть любуется и гадает, чего я добиваюсь.       Дотторе смотрел на него с выражением, которое трудно было идентифицировать. Это было изумление, граничащее с ужасом. Это было уважение, смешанное с зарождающимся бешенством.       — Ты пересылал мои цветы, — медленно проговорил он, — Е Лань?       — Твои цветы, которые оплачивал твой клон. Да. И знаешь, она теперь на все запросы банка отвечает с придыханием. Думает, что я тайно влюблён в неё и заваливаю дарами. Представляешь её лицо, когда она узнает, что всё это время получала букеты от влюблённого клона? Думаю, она будет раздавлена.       Дотторе закрыл глаза рукой. Жест был настолько человеческим, усталым, что Панталоне на секунду забыл, с кем говорит. Он увидел не Предвестника, а просто глубоко утомленного человека.       — Мне нужно решить проблему с сегментом, — глухо сказал учёный, не открывая глаз.       — Решай. Я не против. Только, — Панталоне поднял палец, и его голос вновь стал деловым, — сначала компенсируй моральный ущерб. Я уже почти год трачу нервы, придумывая отмазки для Е Лань. Теперь она считает меня маньяком. Это вредит репутации.       — Ты получишь компенсацию.       — В тройном размере.       — В двойном.       — В тройном, и я подумаю, не вычесть ли из неё стоимость цветов, которые ты отправил.       Дотторе открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Он просто смотрел на Панталоне долгим, изучающим взглядом, в котором теперь читалось что-то новое — чистый, незамутненный интерес исследователя к уникальному экземпляру.       — Ты не боишься, — сказал он наконец.       — Чего?       — Меня. Ситуации. Того, что один из моих сегментов.. заинтересован тобой настолько, что готов тратить ресурсы.       Панталоне пожал плечами, чувствуя, как под мышками снова становится влажно от волнения, которое он тщательно скрывал.       — Ты — актив. Твои сегменты — активы. Активы приносят прибыль или создают риски. Твои сегменты создали риск для моей репутации. Ты компенсируешь. Всё просто.       — А если бы он не цветы слал? Если бы он явился сюда сам?       — Что? Явился бы ко мне ночью с требованием разделить ложе? — Регратор хмыкнул, но внутри всё похолодело от этой картинки. — Дотторе, я делец. У меня в кабинете три кнопки вызова охраны, под столом арбалет с серебряными болтами, — на всякий случай — а в сейфе яд, который действует быстрее, чем ты чихнешь. Я всегда готов к рискам.       Тишина.       Дотторе смотрел на него так, будто видел впервые. Панталоне выдержал взгляд, не моргнув, хотя глаза уже начали сохнуть и чесаться.       — Сегмент 25 просил о встрече с тобой, — сказал учёный наконец.       — И?       — И я решил, что если не дам ему этого, нестабильность будет расти. Он может попытаться сбежать. Или сделать глупость.       — Какую глупость?       — Явиться к тебе самому. Ночью. С цветами.       Панталоне представил это. Скрип половиц в спальне, силуэт Дотторе в лунном свете, протягивающего увядший бутон. Мурашки побежали по позвоночнику, оставляя после себя холод.       — Он опасен? Физически?       — Нет. Эмоционально — для себя.       — То есть он просто влюбленный идиот? Дефектный романтик?       — Я бы не формулировал так грубо.. но да. Он — то, что получится, если из меня убрать контроль и оставить одно голое желание.       Панталоне усмехнулся, но усмешка вышла кривой.       — Назначай встречу. Посмотрим на твоего бракованного.       

***

      Склад находился в промышленном районе, там, где городская стража предпочитала не появляться без взятки. Регратор выбрал это место сам — нейтральная территория, никаких камер, бетонные стены, глушащие звук. Он приехал один, без охраны, положившись на холодный расчёт и арбалет под плащом. Дотторе был нужен ему живым, сегмент — тем более. Убивать их было бы невыгодно.       Внутри пахло пылью, ржавчиной, машинным маслом и ещё чем-то сладковато-тошнотворным — возможно, тут раньше хранили прогорклое зерно или дохлых крыс. Свет проникал через разбитые окна под потолком, ложась на пол длинными грязными полосами, в которых, как в замедленной съемке, танцевали мириады пылинок. Панталоне чихнул. Звук разнёсся под сводами, многократно отраженный эхом.       Сегмент 25 ждал в центре зала.       Панталона остановился в трёх метрах, разглядывая его. То же лицо, что у Доктора. Те же острые скулы, тот же жёсткий подбородок, те же красные глаза с вертикальным зрачком. Но что-то было кардинально иначе. Мягче. Напряжённее. Беззащитнее.       Сегмент стоял, вцепившись пальцами в собственные предплечья с такой силой, что ткань халата под пальцами побелела. Он смотрел на Панталоне так, будто тот был галлюцинацией, готовой исчезнуть. Взгляд скользил по лицу, по очкам, по рукам, по плащу — жадно, испуганно, благоговейно.       — Ты пришёл, — выдохнул сегмент. Голос — голос Дотторе. Интонации — чужие, надтреснутые. Тише. Нервнее. Почти молящие.       — Я пришёл посмотреть на бракованный товар, — Панталоне скрестил руки на груди, чувствуя, как под плащом давит клинок. — Оригинал сказал, ты хотел поговорить.       — Хочу.       — Говори.       Сегмент молчал.       Он просто смотрел. В его взгляде не было того ледяного, анализирующего холода, к которому Панталоне привык. Был голод. Живой, почти болезненный голод. И что-то ещё, от чего у финансиста внутри всё сжималось в тугой узел. Что-то, чему он отказывался давать имя. Это «что-то» было похоже на безусловную любовь собаки к хозяину, который может её пнуть.       — Ты получал цветы, — наконец сказал сегмент. Это был не вопрос, а констатация факта.       — И пересылал их Е Лань, — Панталоне кивнул. — Отличная девушка. Очень ценит халяву.       Сегмент дёрнулся, будто его ударили под дых. Его лицо исказилось — на секунду Панталоне увидел в нём не клона, а живого, страдающего человека.       — Ты.. пересылал? Все?       — А ты думал, я буду их в хрусталь ставить и любоваться, пока они гниют? — Панталоне усмехнулся. — Цветы вянут. Это невыгодно. Ноль ликвидности. Я ценю практичность.       — Я.. — сегмент запнулся. Его кадык дернулся, когда он сглотнул. — Я хотел, чтобы тебе было приятно. Чтобы ты знал, что кто-то.. думает о тебе.       — Мне приятно, когда растёт счёт, — отрезал Регратор, но внутри что-то екнуло от этой жалкой, неловкой фразы. — Цветы — это не приятно. Это сор на выброс.       Сегмент смотрел на него с такой вселенской обречённостью, что даже Панталоне, циник до мозга костей, почувствовал укол совести. Словно он пинал щенка, который принёс ему самую ценную кость и не понимал, почему его гонят.       — Чего ты хотел? — спросил Панталоне уже тише, убирая руки с груди.       — Тебя, — просто ответил сегмент. Слово упало в пыльный воздух, тяжёлое, как камень. — Я создан из его памяти. Я — слепок всего, что он знает, видел, хотел, но запретил себе хотеть. И в его памяти — ты. Ты везде. Твои отчёты, твой почерк, твой голос на советах, твои пальцы, когда ты поправляешь очки. Твоя улыбка, когда ты думаешь, что никто не видит. Твой запах — бумаги, чернил и этого твоего одеколона с бергамотом. Твоя походка. Твой смех.       Панталона молчал. Слова сегмента гипнотизировали, проникали под кожу, как мелкие занозы.       — Он не позволяет себе хотеть, — продолжал сегмент тихо. — Он блокирует эмоции как неэффективные. А я — позволяю. Я — то, что он мог бы чувствовать, если бы разрешил себе быть человеком. И я чувствую это к тебе. Всё. Всё сразу. Это слишком много, это разрывает меня изнутри.       Панталоне смотрел на клона и видел перед собой не лабораторный образец, а искалеченную душу. Искусственную, созданную, но страдающую по-настоящему.       — Он знает, что ты здесь?       — Знает.       — И позволил?       — На своих условиях.       — Каких?       Сегмент опустил глаза. Его пальцы сильнее впились в предплечья, оставляя синяки. Панталоне заметил, что они дрожат мелкой, противной дрожью.       — Он сказал, что если я хочу тебя видеть, то буду смотреть, как ты выбираешь его. Что он мне.. докажет, почему я не могу тебя иметь. Он хочет выжечь это во мне.       Регратор моргнул, переваривая.       — И ты согласился?       — А у меня был выбор? — сегмент поднял глаза. В них стояли слёзы. — Я хочу просто быть рядом. Даже если смотреть. Даже если это убьёт меня.       Сзади послышались шаги.       Панталоне не обернулся — он уже знал, кто это. Твёрдая, чеканная походка, запах реактивов, перебивающий вонь склада, давящее присутствие, от которого воздух, казалось, становился тяжелее и холоднее.       — Регратор, — голос оригинала раздался прямо над ухом, заставив Панталоне вздрогнуть. — Рад, что ты пришёл. Пунктуален. Похвально.       — Я пришёл на твой цирк, — Панталоне обернулся. Дотторе стоял в двух шагах, сложив руки на груди. На его лице застыло странное выражение — холодное, оценивающее, и одновременно голодное. Хищник, загнавший двух зайцев сразу. — Что дальше? Дрессировка?       — Дальше — коррекция.       — Уничтожишь его прямо здесь?       — Нет, — Дотторе покачал головой. — Неэффективно. Потеря данных, потеря времени. Он — часть меня. Ценная часть. Просто сломанная. Её нужно починить.       — И как ты собрался её чинить?       Дотторе перевёл взгляд на сегмента. Тот стоял, вцепившись в себя, и смотрел на Панталоне с ужасом и надеждой.       — Он хочет тебя. Это факт. Игнорировать — рискованно. Уничтожать — невыгодно. Значит, нужно перенаправить его чувства. Привить иммунитет.       — Перенаправить? — переспросил Панталоне, начиная догадываться.       — Он будет наблюдать, — Дотторе сделал паузу. — За нами.       Тишина стала абсолютной. Финансист слышал, как где-то далеко за стеной проехала телега, как залаяла собака, как шуршат крысы в углах — и как сегмент сдавленно, по-щенячьи, всхлипнул.       — Ты хочешь, — медленно проговорил Панталоне, чувствуя, как кровь отливает от головы и приливает куда-то в низ живота от дикости происходящего, — чтобы твой клон смотрел, как мы..?       — Да.       Слово упало в тишину, как кусок бетона в воду. Круги пошли по лицу сегмента — он побледнел так, что даже красные глаза потускнели. Губы его задрожали.       — Это жестоко.. — прошептал он.       — Это терапия, — жёстко оборвал Дотторе, даже не взглянув на него. — Экспозиционная терапия. Ты увидишь, что он — не твой. Что он выбирает не тебя. И твоя привязка ослабнет.       — Или усилится, — тихо возразил сегмент.       — Тогда применим другие методы, — в голосе Дотторе звякнула сталь.       Панталоне переводил взгляд с одного на другого. Оригинал — холодный, расчётливый, пугающий в своём спокойствии. Сегмент — сломленный, дрожащий, но с огнём в глазах, который не гас, а разгорался всё ярче.       — А если я против? — спросил Панталоне.       — Ты не против, — Дотторе улыбнулся одними уголками губ. — Ты слишком прагматичен. Во-первых, это решит проблему с цветами. Во-вторых, даст тебе рычаг давления на меня. В-третьих, — он шагнул ближе, и Панталоне ощутил жар его тела, — тебе самому интересно. Ты хочешь знать, каково это — быть с тем, кто не скрывает, что хочет тебя. И с тем, кто скрывает, но хочет сильнее.       — Откуда такая уверенность?       — Я читал твои заметки, — Дотторе достал из кармана сложенный лист с гербом Северного банка. Развернул. Прочитал вслух, смакуя каждое слово: — «Иль Дотторе — возможный актив через сегмент. Проработать варианты давления. Вариант А: шантаж данными. Вариант Б: использование сегмента для доступа к исследованиям. Вариант В: —»       — Хватит, — перебил банкир. Внутри закипело бешенство, смешанное с унижением. — Ты рылся в моём столе?       — Ты забыл запереть блокнот, — Дотторе пожал плечами. — Лежал на самом видном месте. Я зашёл поговорить о цветах, увидел, прочитал. Непрофессионально, делец. Очень непрофессионально для человека, который так дорожит своей приватностью.       Панталоне выругался про себя длинной, грязной тирадой. Вслух он лишь усмехнулся, натягивая на лицо привычную маску циника.       — Значит, знаешь. Тем лучше. Торговаться будем честно.       — Торговаться?       — За моё участие. В твоей терапии.       Дотторе смотрел на него с новым, жадным интересом. Сегмент за его спиной затаил дыхание.       — Условия.       — Первое: никаких записей. Ни видео, ни аудио, ни заметок. То, что здесь будет, останется здесь.       — Принято.       — Второе: никаких образцов. Никаких попыток взять у меня кровь, слюну, сперму или соскоб кожи. Никаких экспериментов. Я не подопытный кролик.       — Принято. — В глазах Дотторе мелькнуло сожаление, но он кивнул.       — Третье: компенсация за Е Лань — в тройном размере. На счёт до пятницы.       — Принято.       — Четвёртое, — Панталоне шагнул к Дотторе вплотную, чувствуя жар его тела и запах формалина. — Если мне станет скучно, страшно или просто не понравится — я ухожу. Сразу. Без разговоров.       — Не уйдёшь.       — Самоуверенно.       — Реалистично. Ты уже здесь. Ты уже хочешь.       Их губы встретились.       Поцелуй был жёстким, пробным, почти агрессивным — Панталоне не собирался поддаваться, Дотторе не собирался уступать ни миллиметра. Они сцепились языками, зубами, дыханием, будто выясняя, кто кого перетерпит. Панталоне чувствовал вкус учёного — кофе, табак, металл и что-то кисло-сладкое, похожее на незнакомый реактив — и отвечал тем же, вкладывая в поцелуй всю злость от нарушенных границ.       Сзади послышался сдавленный звук — то ли всхлип, то ли стон.       Панталоне открыл глаза, не отрываясь от губ оригинала, и посмотрел на сегмента через плечо Дотторе. Тот стоял, вцепившись в собственные руки до побелевших костяшек, и смотрел так, будто у него вырывали сердце. По щекам текли слёзы — настоящие, солёные, оставляющие мокрые дорожки.       — Нравится смотреть? — спросил Регратор, отрываясь от поцелуя. Голос был хриплым, сбитым.       Сегмент не ответил. Только сглотнул, и его кадык судорожно дернулся.       — Он будет молчать и смотреть, — сказал оригинал, стягивая с Панталоне плащ. Ткань зашуршала, упала на пыльный пол. Под плащом обнаружился нож. Дотторе хмыкнул, отбросил его ногой в сторону. — Предусмотрительно.       — Я всегда предусмотрителен, — Панталоне позволил стянуть с себя пиджак, затем галстук. — Это часть терапии, да? Смотреть, как я раздеваюсь?       — Это прелюдия, — Дотторе расстегнул верхнюю пуговицу его рубашки. Медленно, смакуя процесс. Его пальцы были горячими и сухими, и от каждого прикосновения по коже финансиста бежали мурашки. — Пусть видит, как ты реагируешь на меня.       Панталоне посмотрел на сегмента. Тот сидел на ящике, не двигаясь, но всё его тело дрожало, как в лихорадке. Он вцепился в края ящика так, что дерево жалобно скрипело.       — Пусть сядет нормально, — сказал Панталоне. — А то рухнет. Мне потом его откачивать?       Дотторе фыркнул — звук, похожий на смех. Обернулся к сегменту, кивнул на ящик.       — Сядь ровно. И смотри. Это приказ.       Сегмент послушно выпрямился, но руки так и остались вцепившимися в ящик. Он смотрел — не отрываясь, жадно, обречённо.       — Приступаем, — сказал оригинал, возвращаясь к Панталоне.       Дотторе раздевал его методично, как препарировал лягушек. Пиджак — аккуратно сложил на соседний ящик, стряхнув пыль. Панталоне отметил этот жест: учёный не бросал вещи, не рвал их. Он контролировал всё, даже в такой момент.       — Ты напряжён, — заметил Дотторе, расстёгивая пуговицы рубашки. Его пальцы скользили по ткани, задевая ключицы, и от каждого прикосновения по позвоночнику Панталоне бежали ледяные мурашки, сменяющиеся жаром.       — Я всегда напряжён, особенно когда меня раздевают на заброшенном складе, где воняет крысами и стоит влюбленный в меня клон.       — Врёшь, — Дотторе наклонился и провёл языком по его ключице. Медленно, влажно, оставляя за собой холодную дорожку, которая тут же начинала гореть.       — Не вру.. ах..       — Твой пульс участился на четырнадцать ударов, — прокомментировал учёный, не отрываясь от кожи. — Я чувствую, как бьется жилка у тебя на шее. Зрачки расширены. Дыхание сбилось. Ты возбуждён.       — Ты что, считаешь? — выдохнул Панталоне, чувствуя, как под брюками становится тесно.       — Я учёный. Я всегда считаю. Это часть процесса.       Рубашка упала на пол. Дотторе отступил на шаг, оглядывая Регратора с ног до головы. Его взгляд скользил по груди, по животу, по выступающим тазовым костям, задерживаясь на родинках и шрамах. Это был не взгляд любовника, а взгляд коллекционера, оценивающего редкость.       — Красиво, — сказал он просто. — Пропорции золотого сечения. Кожа без изъянов. Эстетически идеально.       — Комплименты от бездушной машины?       — Констатация факта. Но если хочешь, могу описать иначе.       — Хочу.       Дотторе шагнул ближе. Прижался всем телом, и Панталоне ощутил жар, идущий от него, твёрдость мышц и.. его член. Он был реальным, твёрдым, упирающимся в бедро. Губы Дотторе коснулись уха, и его голос, тихий, вязкий, как патока, пролился прямо в мозг:       — У тебя кожа как фарфор. Тонкая, дорогая, с голубоватыми венами под поверхностью. Я хочу провести по ним языком, попробовать их на вкус. Хочу узнать, какой ты на вкус везде — под коленями, в паху, между пальцев. Хочу услышать, как ты задыхаешься, когда я войду в тебя. Хочу, чтобы ты забыл все свои цифры, все проценты, все долги, и помнил только одно — моё имя.       Панталоне выдохнул — резко, сбито, чувствуя, как кровь приливает к паху с утроенной силой.       — Неплохо для учёного, — прохрипел он.       — Я старался. Исследовал поэзию. Тоже своего рода наука о чувствах.       Доктор опустился на колени.       Вид одного из сильнейших людей Фатуи, стоящего на коленях в пыли, был настолько сюрреалистичным, что у Панталоне на секунду потемнело в глазах. Дотторе, который никогда ни перед кем не преклонялся. Дотторе, который пускал на опыты живых людей, не моргнув глазом. Сейчас стоял перед ним на грязном полу и расстёгивал его брюки.       — Ты.. — начал Панталоне.       — Смотри на него, — перебил Дотторе. — Не на меня. На него.       Регратор поднял глаза.       Сегмент сидел на ящике, вцепившись в него с такой силой, что, казалось, ещё немного — и сломает доски. Его лицо было белым, как бумага. Губы сжаты в тонкую линию. Но глаза.. глаза горели адским пламенем. В них было всё: боль, желание, зависть, ненависть к себе за эту зависть, страх, надежда, отчаяние — и под всем этим голод. Такой же голод, как у оригинала, но без права на утоление.       — Смотрит? — спросил Дотторе снизу, расстегнув зубами ширинку.       — Да.       — Хорошо.       Пальцы учёного скользнули под резинку белья, стягивая его вниз. Ткань коснулась лодыжек. Панталоне шагнул, освобождаясь, и остался стоять посреди склада абсолютно голым, если не считать очков, которые предательски запотели от жара тела.       Дотторе смотрел на него снизу вверх. В красных глазах плясало пламя, зрачки были расширены так, что почти не осталось радужки.       — Отлично, — выдохнул он.       И взял в рот.       Панталоне дёрнулся от неожиданности, вцепившись пальцами в волосы учёного. Не отталкивая, а пытаясь удержать равновесие в мире, который перестал существовать. Остался только рот Дотторе — горячий, влажный, умелый — и его язык, творивший нечто неописуемое. Он вылизывал, дразнил, втягивал, заглатывал так глубоко, что Панталоне чувствовал спазмы его горла.       — Твою мать.. — выдохнул Панталона, запрокидывая голову и видя над собой лишь грязные балки перекрытия. — Чёрт, Дотторе..       Дотторе не ответил. Его руки легли на бёдра Панталоне, поглаживая, сжимая, направляя. Он брал глубоко, почти до рвотного рефлекса, и каждый раз, когда Панталоне чувствовал, что сейчас сорвётся, он отстранялся, дразня, мучая, заставляя просить вслух.       — Ты специально, — прохрипел финансист.       — Конечно, — голос Дотторе был хриплым, смазанным слюной. — Я изучаю твои реакции. Предел чувствительности. Точки, с которых ты теряешь контроль.       — Для.. чего?       — Чтобы знать, как сломать тебя, — Дотторе лизнул головку, глядя снизу вверх. — Если понадобится.       Панталоне замер.       Дотторе выдержал паузу и добавил тише, почти неслышно:       — И чтобы знать, как сделать тебе хорошо.       Контраст ударил под дых. Панталоне смотрел на учёного, стоящего перед ним на коленях, с его губ стекает слюна, смешанная с его собственной смазкой, в глазах — голод и странная, почти нежная забота. Он не мог поверить, что это реальность.       — Ты.. — начал он.       — Тсс, — Дотторе прижался щекой к его бедру, щетиной царапая нежную кожу. — Не анализируй.       Панталоне закрыл глаза.       И принял.       Дальше было как в лихорадочном бреду.       Дотторе поднялся, поцеловал его — глубоко, со вкусом спермы и слюны — и резко развернул спиной к себе. Прижал к холодному, пыльному ящику, и Панталоне остро осознал, где они: на заброшенном складе, абсолютно голый, в руках безумного гения, а в двух метрах сидит его копия и смотрит не отрываясь.       Осознание должно было охладить. Должно было заставить остановиться, одёрнуть себя.       Вместо этого Панталоне почувствовал, как член снова наливается кровью, как предательски мокро становится между ягодиц.       — Нравится? — прошептал Дотторе ему в затылок. Одной рукой он обхватил член Панталоне, другой — раздвинул ягодицы, и Регратор вздрогнул от холода и резкой уязвимости. — Нравится, что он смотрит?       — Заткнись.       — Не заткнусь. Я хочу, чтобы он видел каждую твою реакцию. Чтобы запомнил, как ты дрожишь. Как твоя кожа покрывается мурашками.       — Я сказал, заткнись…       — Как скажешь.       Дотторе не стал торопиться. Он вообще никогда не торопился, когда дело касалось исследования. Панталоне почувствовал, как влажный, настойчивый палец скользнул по промежности, нащупывая вход. Он инстинктивно напрягся, вцепившись в край ящика.       — Расслабься, — голос Дотторе стал ниже, вкрадчивее.       Палец вошел — медленно, осторожно, но неумолимо. Панталоне выдохнул сквозь сжатые зубы, чувствуя чужеродное вторжение. Во рту пересохло. Дотторе двигал пальцем внутри, исследуя, растягивая, и это было странно, почти интимно — эта методичная, спокойная подготовка посреди грязного склада.       — Уже лучше, — прокомментировал Дотторе, добавляя второй палец. Смазки было мало, движения оставались суховатыми, но Дотторе наклонился и сплюнул прямо себе на руку, используя собственную слюну как смазку. Звук был откровенным, влажным. Сегмент сзади снова всхлипнул.       Пальцы работали ритмично, растягивая, подготавливая, и Панталоне, сам того не желая, начал подаваться назад, навстречу этим движениям. Стыд смешивался с нарастающим жаром.       — Нравится, — констатировал Дотторе, наклоняясь к его уху. — Уже не просто терпишь, а хочешь.       — Пошёл ты..       — Потом.       Дотторе убрал пальцы, влажные, липкие, и Панталоне на секунду почувствовал пустоту и потерю. Но тут же твёрдая, горячая головка уперлась в растянутое, подготовленное отверстие. Дотторе вошёл медленно, без рывков, давая телу привыкнуть, и Панталоне задохнулся от ощущения наполненности. Острая боль первого момента прошла, сменившись тягучим, глубоким удовольствием.       — Чёрт.. — выдохнул Панталоне.       — Вот так, — довольно выдохнул Дотторе, приподнимая голову банкира. — смотри на него.       Панталоне послушно обернулся через плечо, ловя взгляд сегмента. Тот сидел, не двигаясь, но по щекам текли слёзы. Клоны Дотторе не должны были плакать — у них не было полноценных слёзных желёз. Но у этого — были. Значит, Доктор вложил в него эту способность. Значит, он хотел, чтобы его клон мог плакать.       — Он плачет, — выдохнул Панталоне.       — Хорошо, — Дотторе двинулся глубже, ритмичнее, задевая что-то внутри, отчего перед глазами Панталоне вспыхивали искры. — Значит, работает. Эмоциональный отклик.       — Ты чудовище.       — Я учёный, — Дотторе ускорил темп. Его дыхание стало тяжёлым, рваным. — Продолжай смотреть       Дальше говорить стало некогда.       Дотторе трахал его методично, глубоко, находя углы и точки, о существовании которых Панталоне даже не подозревал. Каждый толчок отдавался в позвоночнике электрическими разрядами, каждый стон вырывался наружу помимо воли. Панталоне забыл, кто он. Осталось только тело — и человек за спиной, который знал это тело лучше, чем он сам.       — Смотри на него. — приказал Дотторе, перехватывая его подбородок мокрыми пальцами и поворачивая лицо к сегменту. — Смотри, пока кончаешь.       Панталоне смотрел.       Сегмент сидел, вцепившись в ящик до крови. Его грудь вздымалась судорожно, часто. Глаза — красные, как у оригинала, — были полны такой муки, что у Панталоне на секунду сжалось сердце. Но в этой муке был и восторг. Чистый, болезненный восторг от того, что он это видит. Что он часть этого. Что он нужен здесь, даже в роли зрителя.       А потом оргазм накрыл Регратора с головой, как цунами.       Он кончил с криком, выгибаясь в руках Дотторе. Семя выплеснулось на пыльный ящик, пачкая дерево липкими белыми каплями. В последнюю секунду перед тем, как сознание померкло, он увидел лицо сегмента. На нём не было боли. Был восторг. Чистый, абсолютный восторг.       — Остановись, — выдохнул Панталоне, когда смог говорить. — Дай отдышаться..       Дотторе замер внутри него. Поцеловал в плечо, мокрое от пота.       — Отдыхай.       Панталоне перевёл дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Посмотрел на сегмента. Тот сидел всё там же, не двигаясь, но дрожь прекратилась. Он просто смотрел — и в этом взгляде не было больше отчаяния. Было что-то новое. Смирение? Принятие? Благодарность?       — Иди сюда, — сказал Регратор вдруг, сам не ожидая от себя этих слов.       Сегмент дёрнулся. Посмотрел на оригинала.       — Можно?       — Нельзя, — жёстко ответил Дотторе. Его рука на талии Панталоне сжалась.       — Я не у тебя спрашиваю, — Панталоне высвободился из рук учёного, игнорируя боль в затёкших мышцах, и повернулся к нему лицом. Тело было липким от пота и пыли. — Я сказал: иди сюда.       Сегмент встал. Подошёл медленно, будто каждое движение давалось через невероятную боль. Остановился в полуметре. Панталоне видел, как дрожат его губы, как подёргивается веко.       — Ближе.       Ещё шаг. Сегмент замер, затаив дыхание.       Регратор протянул руку и коснулся его щеки. Кожа была горячей, мокрой от слёз и солёной на вкус. Сегмент замер, не дыша, боясь спугнуть этот момент.       — Ты чувствуешь это, — сказал Панталоне. Не вопрос. — Боль. Отчаяние. Ревность. И всё равно хочешь смотреть.       — Да.       — Почему?       — Потому что ты — единственное, что имеет значение в этом чёртовом мире, — голос сегмента сорвался на хрип. — Даже так. Даже через боль. Ты. Только ты.       Панталоне смотрел в его красные глаза — точно такие же, как у Дотторе — и видел в них то, чего у оригинала никогда не было. Открытость. Уязвимость. Любовь — настоящее, тёплое человеческое чувство, которое учёный заблокировал в себе, но не смог заблокировать в клоне.       — Поцелуй меня, — сказал Панталоне.       — Что? — сегмент не поверил своим ушам.       — Поцелуй. Один раз. И всё.       Сегмент посмотрел на оригинала. Тот стоял, скрестив руки на груди, с непроницаемым лицом. Но в глазах его плескалось что-то, похожее на удивление.       — Он не разрешает, — тихо сказал сегмент.       — Мне плевать, разрешает он или нет.       Сегмент шагнул вперёд и коснулся губами.       Поцелуй был не похож на поцелуй оригинала. Там была жёсткость, борьба, власть. Здесь — робость, нежность, благоговение. Губы сегмента дрожали, касаясь его губ, язык скользнул неуверенно, будто пробуя впервые. Что, скорее всего, так и было.       Панталоне ответил — мягче, чем ожидал от себя. Обхватил ладонями лицо сегмента, чувствуя мокрые дорожки слёз на щеках, и целовал его так, как целуют того, кому хотят подарить последнюю радость перед вечной разлукой. Он чувствовал вкус слёз — солёный, горький — и вкус губ — почти такой же, как у Дотторе, но без привкуса табака и реактивов.       Когда они оторвались друг от друга, сегмент плакал навзрыд. Молча, беззвучно, сотрясаясь всем телом, размазывая слёзы по щекам.       — Спасибо, — прошептал он.       — За что?       — За то, что пришёл. За то, что позволил. За то, что.. увидел во мне человека.       — Иди, — тихо сказал Панталоне, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Не мучай себя больше.       Сегмент кивнул. Вытер слёзы тыльной стороной ладони. Повернулся к оригиналу. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым.       — Я готов к синхронизации, — сказал он ровным голосом.       — Завтра, — ответил Дотторе. В его голосе не было торжества. Только усталость.       Сегмент ушёл. Его шаги затихли в коридоре, хлопнула дверь.       Тишина.       Панталоне стоял голый посреди склада, в пыли и собственном семени, и смотрел на дверь. В груди было странное, тянущее чувство — не жалость, нет. Что-то другое. Сожаление? Тоска? Потеря? Он не позволял себе таких эмоций. Он был дельцом.       — Ты дал ему поцелуй, — голос Дотторе раздался сзади. — Зачем?       Панталоне обернулся.       — Потому что он заслужил. Он живой.       — Он — клон.       — Он — ты. Тот ты, которым ты мог бы быть, если бы не убил в себе всё человеческое ради науки.       Дотторе замер. В его глазах мелькнуло что-то — тень эмоции, которую он тут же подавил.       — Я не убивал.       — Убил. Иначе не прятался бы за своими сегментами, заставляя их чувствовать за тебя.       Тишина повисла между ними, тяжёлая, как бетонная плита.       — Одевайся, — сказал наконец Дотторе. — Здесь холодно. Простынешь.       Панталоне усмехнулся — горько, устало — и начал одеваться. Трусы липли к влажной коже, рубашка противно холодила спину.       Когда он уже застёгивал последние пуговицы, Дотторе подошёл сзади и обнял. Просто обнял — без намёка на секс, без расчёта. Прижался грудью к спине, уткнулся носом в затылок, вдыхая запах пота и пыли.       — Спасибо, — тихо сказал он. Голос был глухой, незнакомый.       — За что?       — За то, что не добил его.       Панталоне помолчал, чувствуя тепло чужого тела.       — Он будет жить?       — Синхронизируется. Станет частью меня. Его чувства, его память, его боль — всё останется. Просто перестанет быть отдельным.       — То есть ты убьёшь его.       — Сохраню. В себе.       Панталоне развернулся в кольце рук. Посмотрел в красные глаза. Они были уставшими, потухшими.       — Знаешь, Дотторе, — сказал он тихо. — Иногда я думаю, что ты — самое страшное, что есть в Фатуи. А потом вижу это.. и понимаю — ты просто трус.       Дотторе не ответил. Только сжал крепче.       — Компенсацию за Е Лань жди на счёт до пятницы, — прошептал он глухо.       — Удвоенную.       — Тройную. Договорились.       Панталоне вышел со склада в ночь. Воздух был холодным, чистым. Он глубоко вдохнул, пытаясь выветрить из лёгких запах пыли, пота и секса.       

***

      Через неделю он получил отчёт о транзакции. Компенсация пришла — тройная, как договаривались. А ещё — уведомление об аренде банковского сейфа на его имя, оплаченное на сто лет вперёд.       Панталоне спустился в хранилище лично. Открыл ячейку.       Внутри лежала единственная вещь: засушенная роза под стеклом. Синяя, как ночное небо Сумеру, с лепестками, которые не осыпались и не пожухли. К ней прилагалась записка, выведенная знакомым, чуть дрожащим почерком:       «Образец 25. Последний экземпляр. Обработан полимерным составом, фиксирующим состояние. Не вянет. Практично. Храни вечно. — Иль Дотторе».       Панталоне долго смотрел на розу. В стекле отражалось его лицо — уставшее, с покрасневшими глазами. Он вспомнил поцелуй сегмента. Его дрожащие губы. Его слёзы.       — Сентиментальный кретин, — сказал он вслух.       Потом закрыл сейф и ушёл.       Но, поднимаясь в лифте, он поймал себя на мысли, что знает номер этого сейфа наизусть. И что, возможно, когда-нибудь спустится снова. Просто посмотреть.       Роза в сейфе не вяла. И Панталоне, вопреки всей своей прагматичности, знал, что никогда её не выбросит и никому не отдаст.       Просто актив. Просто напоминание. Просто..       Он не стал додумывать.