Вопреки.

День отъезда всегда ощущается иначе, даже если не говорить об этом вслух. Школьные коридоры были такими же — шумными, тесными, наполненными чужими голосами, звоном шкафчиков и запахом пыли, въевшегося в стены. Лэйн ловила себя на том, что обводит пространство дольше обычного, будто пытается запомнить — не место, а себя в нем. Уроки текли медленно, лекции сменяли друг друга, голоса преподавателей стремительно варьировались, подводя учебный день к своему логическому завершению. В кафетерии первой ее встретила Кира — громко, как всегда, обрушивая на девушку поток слов, шуток и жалоб, будто ничего не менялось. Лэйн подошла ближе, активно кивая рассказу подруги, и быстро опустилась на свободный стул, располагая тяжелую сумку под ним. Пилеон, привычно закинувший руку на плечо Анхеи, с наигранной заинтересованностью жевал салат, перекидываясь с Ноа спортивными новостями. — …а потом надо будет как-то вытащить Яна, тренер заебал беречь его, — хмыкнул кудрявый, натыкая овощи на вилку, — рука уже давно прошла, капитан должен разрывать зал и поддерживать команду. От резко обрушившегося на нее имени, Лэйн слегка сжалась, с силой вжимая носок кроссовка в паркет. Они не виделись с ночи, в ушах до сих пор звучал его злостный голос, заполняя собой каждую клеточку. Их ссора стала разрушительной для ее эго — казалось, она давно научилась быть равнодушной, но от разочарования, столь явно скользнувшего в зеленых глазах, все внутри нее скрючивалось в болезненных конвульсиях. Тепло, которое еще вчера виделось почти опасным в своей притягательности, теперь сменилось чем-то другим — жестким, колючим, оставляющим после себя неприятное, тянущее ощущение под ребрами. И это злило сильнее, чем сам разрыв. Потому что Лэйн не привыкла чувствовать себя… так. Выбитой, неправой, задетой. Девушка резко вскинула голову, будто отгоняя мысли, и заставила себя сосредоточиться на разговоре за столом. — Ты его знаешь. Он не выйдет, пока сам не решит, что готов, — Ноа лениво откинулся на спинку своего стула. — Да он уже готов, — фыркнул Пилеон, отмахиваясь. — Просто упертый, как всегда. И тренер туда же — «осторожнее, восстанавливайся»… да сколько можно? У нас отборочные на носу! Анхея покосилась на парня из-под опущенных ресниц, не убирая его руку с плеча. Пальцы успокаивающе поглаживали тонкую ткань футболки. — Может, дело не в руке, — спокойно заметила она. Пилеон замер на мгновение, напряженно сводя брови на переносице. — В смысле? — Он в последнее время вообще странный, — Кира качнула головой, делая глоток сока. — «Странный» — это мягко сказано, — коротко хмыкнул Ноа. Анна, до этого сидевшая чуть в стороне, начала нервно накручивать на палец шелковую прядь волос. Другая рука с усилием сжимала баночку колы, оставляя на гладком пластике едва заметные вмятины, будто девушка даже не замечала, насколько сильно давит. Взгляд, прикрытый тонкой оправой очков, взметнулся к Лэйн, смотря подруге прямо в глаза. — Может, влюбился? — вдруг выдала она, закидывая ногу на ногу в уверенном жесте. Продолжала сверлить взглядом — открыто, без тени смущения, будто намеренно не оставляя ей ни единого шанса спрятаться. Анна выискивающе глядела на Лэйн, словно пыталась нащупать недостающий элемент и вставить его в уже почти сложившуюся картину. Лэйн нервно сглотнула, и в этот момент ей стало кристально ясно — подруга знает. Не догадывается — знает. Что-то внутри резко сжалось, будто ее поймали на чем-то запретном. — Ха, с чего ты взяла? — изо рта Пилеона вырвался гогот, парень подавился салатом, с усилием постукивая себя по груди. — Ян? Влюбился? — он продолжал смеяться, лицо заметно покраснело. — Кому, как не тебе знать его натуру? Не смеши! Лэйн прищурилась, окидывая компанию быстрым взглядом. Слишком шумно и легко они это обесценили. Внутри разливалось неясное чувство — сначала едва ощутимое, почти фоновое, но с каждой секундой становившееся плотнее. Сомнение. Она хорошо помнила его слова, то, как они срывались с губ — неуверенно, но так упрямо. Помнила его взгляд — слишком честный и открытый, чтобы его можно было списать на игру. Это не было похоже на Яна, каким его здесь все знали, и именно поэтому казалось предельно настоящим. — Ты плохо его знаешь, — тихо заключила Анна, продолжая оценивающе оглядывать подругу, глаза подмечали малейшие изменения в ее осанке. Кира вскинула брови, явно чувствуя, что разговор уходит куда-то слишком глубоко. Она отправила маленький кусочек протеинового батончика в рот и быстро попыталась сменить тему. — Так-с… — протянула девушка, хлопнув ладонью по столу, будто разрезая повисшую паузу. — Лэйн, мы можем тебя сегодня проводить? — взгляд переметнулся к подруге. — В аэропорт, ну… Лэйн моментально отмахнулась, откидываясь на спинку, пригладила выбившуюся прядь волос. — Не надо, — бросила она, упорно делая вид, что это не имеет значения. — Я всего на неделю улетаю, давайте без драм. — Да даже если бы и хотели, то всей нашей веселой компанией не смогли, — лениво протянул Ноа, — Каин с Яном все равно сегодня весь день на физиотерапии. Наша блондиночка решила оказать моральную поддержку капитану. Лэйн замерла, едва заметно. И на секунду — всего на одну — представила это: холодный свет, окутывающий шум толпы, друзья стоят у эскалаторов — Кира что-то говорит, обнимая Анну, Пилеон шутит, Ноа лениво залипает в телефон. Чемодан, слишком тяжелый, громоздкий, туго катится за ней, оставляя за собой глухой, однообразный звук, пока фигура девушки окончательно не исчезает из поля зрения ребят. Она резко моргнула, возвращаясь в реальность, но где-то внутри неприятно кольнуло. Потому что, возможно, ей бы этого хотелось — почувствовать себя нужной, не случайной в чьей-то жизни, не временной. Знать, что тебя ждут, не из вежливости и не по привычке. А по-настоящему ждут… дома. Мысль ворвалась в голову неожиданно, резко пронзив сознание. Лэйн медленно отвела взгляд, будто даже себе до конца не хотела признаваться в этой потребности. Пальцы невольно сжались сильнее, ноготь царапнул край стакана. — А ты привезешь нам что-то… — у круглого стола внезапно появился Лестер, — не знаю, что вообще возят из Португалии? Парень опустился на место рядом с Кирой, взъерошивая мокрые после тренировки волосы, и тут же потянулся к ее тарелке, не особо спрашивая разрешения. Девушка возмущенно фыркнула, отодвигая от него вилку. — Себя пусть привезет обратно сначала, — резко бросила она, но без злости. — Пастел-де-ната, очевидно, — отозвалась Лэйн. — Или как там это называется… сладкое что-то, конечно привезу. — Лучше вино, — оживился Пилеон. — Много вина! И желательно нормального. — О, вот это уже разговор, — поддакнул ему рыжий. — Давайте забьемся, кто из нас проносит алкоголь на сегодняшнюю тусовку? — парень беспечно уложил руку за спину Киры. Смех прокатился по столу, легкий, привычный, будто ничего не происходило, будто все осталось на своих местах. Но Лэйн все же чуть улыбнулась, заметив легкий румянец, скользнувший по щекам подруги. — В актовый зал не пустят с флягой, — в предупреждающем жесте вскинула руки Анна. — Лучше скажите, в каких вы будете костюмах? — перебила ее Анхея, отмахнувшись от наставлений. — Хэллоуин же все-таки, надо подобрать тематические образы. — Я в этом году без этой вашей херни, — парировал Ноа. — Надену черное и скажу, что я «депрессия». — Ты и без костюма в образе, — фыркнула Кира, отправляя в рот последний кусочек батончика. Голоса ребят сливались в фон — теплый и живой. Они оживленно обсуждали предстоящее мероприятие, спорили на тему сексуализации хэллоуинских нарядов и уместности праздника. Но мыслями девушка уже была где-то в другом месте — там, где слова звучали иначе, где взгляд значил больше, чем любые шутки, и где все закончилось слишком резко, едва она успела к этому привыкнуть. — Лэйн, — неожиданно тепло позвала Анна, поднимаясь со своего места. — Пойдем, хочу поговорить с тобой перед отъездом. Девушка подняла на нее взгляд, на секунду. И сразу поняла — отказаться не получится. Подруга уже развернулась, быстро чмокнув в щеку Ноа, и, уверенная, что она пойдет следом, зашагала к выходу из кафетерия, махая на прощанье остальной компании. Лэйн медленно выдохнула, будто собираясь с силами, и, не дожидаясь, пока разговор за столом окончательно затянет ее обратно, поднялась следом. — Не скучайте тут без меня, — тихо бросила она, уткнувшись на секунду Анхее в плечо, та мгновенно обхватила ее талию руками, прижимаясь всем телом. — Попробуем, конечно, — хмыкнула Кира, влезая в их короткие, крепкие объятия. Лэйн отстранилась и почти сразу потянулась к макушке подруги, взъерошивая короткие волосы под пальцами. — Следи за этими, — кивнула она в сторону парней. — Кто-то же должен. — Хорошего тебе полета. Напиши нам, как доберешься, — Анхея едва заметно улыбнулась. — Не забывай скидывать фотки горячих португальцев! Девушка лишь закатила глаза и нырнула под стол, хватаясь за кожаную ручку сумки. — Каких тебе португальцев? — мгновенно вспыхнул Пилеон, притягивая блондинку к себе. — Не кидай ей ничего, Лэйн! — Не разнесите школу, пока меня нет, — бросила она с привычной иронией, обводя взглядом уже полюбившеюся ей компанию. — Без тебя? Да мы вообще ангелы, — ухмыльнулся Лестер. Ноа что-то пробормотал ответ с набитым ртом, но осознав, что звуки утонули где-то в его щеках, лишь поднял большой палец вверх. Лэйн коротко кивнула и, не давая себе времени передумать, развернулась, догоняя Анну. Девушки вышли из здания почти одновременно, стеклянная дверь за спиной глухо закрылась, отсекая шум, голоса, смех — все, что осталось внутри. Осенний воздух сразу пробрался под одежду, заставляя невольно поежиться. Лэйн потянулась к пальто, на ходу накидывая громоздкую ткань на плечи, пока Анна рядом спешно застегивала куртку, прижимая ворот к шее. Яркое, почти обманчивое, солнце ложилось на асфальт тонкими полосами, подсвечивало опавшие листья, делая их слишком золотыми для этого холода. Контраст ощущался странно, как и вся ее жизнь в последнее время. Подруги молча спустились по ступенькам, шаг за шагом удаляясь от школы, и направились к лавочке у ворот — той самой, где в детстве часто сидели после занятий, где разговоры были проще, легче. Лэйн машинально засунула руки в карманы, опуская взгляд вперед, будто внимательно следила за дорогой, хотя знала ее наизусть. В тишине между ними было что-то тяжелое, но необходимое — как будто слова должны были родиться сами, без давления. Анна опустилась на край лавки первой, проводя ладонью по холодному дереву, словно проверяя его на прочность. — Я знаю, о чем ты хочешь поговорить, — внезапно прервала молчание Лэйн. — Сильно злишься? — Нет, — тихо сказала она. — Я не злюсь на тебя. Лэйн едва заметно напряглась, плотнее запахивая пальто вокруг дрожащих от холода ног, будто это могло защитить ее не только от ветра. Анна внимательно смотрела на нее. — Просто я не понимаю… почему ты сама не рассказала мне? — продолжила девушка. — Он же мой брат. Ты — лучшая подруга. История довольно банальная, так почему же я узнаю об этом случайно, самостоятельно улавливаю нотки вашей общей лжи? Последняя фраза повисла в воздухе. Листья тихо шуршали под ногами, ветер лениво трогал ветки деревьев, и где-то вдалеке доносились приглушенные голоса из школьного двора. Но здесь, между ними, внезапно стало тихо. — Я не врала тебе, — Лэйн запнулась, голос осип от неуверенности. — Я не планировала это, оно просто… случилось, — на секунду отвела взгляд, уставившись куда-то вперед, где солнце цеплялось за крышу здания. — И чем дальше, тем сложнее было сказать, потому что это уже было не «ха-ха, мы флиртуем», а что-то… другое. Другое. Слово будто застряло в ее горле, грубо царапая слизистую, вынуждая шею сжаться в неровном позыве. Ей до сих пор было сложно признавать то отчаянное тепло, окутывавшее грудь в присутствии Яна, так лихорадочно больно и приятно одновременно. Анна ответила не сразу, ее пальцы сжимались на металлической застежке куртки, нервно теребя ее по сторонам. — Тогда тем более странно, что ты решила просто промолчать, — подруга перевела на нее внимательный взгляд. — Я в курсе уже пару недель, и просто ждала, когда ты, наконец, признаешься, но ты… — она запнулась на мгновение, после чего устало выдохнула. — Я думала, что мы доверяем друг другу. Девушка не упрекала, нет, скорее констатировала общеизвестный факт, но в тоне все же скользнула горечь застывшей обиды. Лэйн на секунду замерла, будто эти слова задели глубже, чем она ожидала. — Доверяем, — тихо повторила, будто пробуя это слово на вкус. — Просто я не привыкла… — начала она, усаживаясь на лавку рядом, — делиться такими вещами. Особенно когда сама не понимаю, что это, — добавила она уже честнее, — и чем это обернется. Последние слова сорвались почти шепотом. Анна вдруг двинулась ближе, вскинула руку, касаясь холодными пальцами ее запястья. Подруга переплела их ладони — крепко, уверенно, будто не давая Лэйн снова ускользнуть в привычную дистанцию. — Эй, — она смотрела прямо, без осуждения. — Я правда не злюсь, что ты не рассказала, — добавила чуть тише. — Я злюсь, что ты опять все тащишь одна. Ты всегда думаешь, что если промолчишь, станет проще, — девушка коротко выдохнула. — Но не становится же. Лэйн сглотнула. Холодный ветер коснулся ее волос, выбивая несколько темных прядей из-под воротника, и она машинально потянулась их поправить, лишь бы занять руки, лишь бы не застыть под этим внимательным взглядом. Пауза затянулась, слишком. Она опустила глаза, на секунду сжимая пальцы в ладони Анны, будто собираясь с силами. — Уже не важно, — тихо сказала наконец, голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Все равно уже все закончилось. Подруга на секунду замерла, будто смысл слов не сразу дошел до нее. — Закончилось? — переспросила она сухо. — Да, — Лэйн бросила согласие безучастно, снова отворачиваясь. — И кто из вас уже успел все испортить? — подруга коротко усмехнулась, качнув головой. — Слушай, Ян конечно тот еще ублюдок, — вдруг нахмурила брови, невольно останавливая себя от грубых формулировок в сторону брата, — но он явно… влюблен в тебя. Я же вижу. Честность ударила под дых — резко, без предупреждения, выбивая из нее остатки собранности. Лэйн съежилась, в голову стремительно ворвались его колкие слова, его взгляд, блестящий в полутьме, слишком открытый, слишком настоящий. Его губы, еще вчера оставлявшие на коже тепло, от которого невозможно было отстраниться. Она резко махнула головой, словно это движение могло остановить поток нахлынувших воспоминаний. — Не надо… — тихо проговорила девушка, голос предательски дрогнул, — это ничего не меняет, — плотно сомкнула челюсть, проводя рукой по волосам, будто пытаясь вытеснить эмоции физически. — Мне все равно придется уехать через пару месяцев, скорее всего на долго. Ты и сама прекрасно знаешь, что я — не самая выгодная партия для него. Слова прозвучали грубо, нарочито цинично. Как щит. Анна замерла на секунду, глядя на подругу внимательнее, точно прокручивая сказанное, разбирая его на части. Ее ладонь сильнее обхватила продрогшую от холода кожу. — Выгодная партия? — она склонила голову, сканируя профиль напротив. — Это мой брат, Лэйн, не контракт, не сделка и не список критериев. И нравишься ты ему не потому, что «удобная». А как раз вопреки всему этому. Она на секунду замолчала, будто прислушиваясь к собственным словам, расплывающимся по ветру, а затем чуть прищурилась, вглядываясь в девушку сосредоточеннее. — Ты просто ищешь причину, которая звучит логично, — продолжила Анна, — чтобы не говорить настоящую. Я прекрасно могу понять твою отстраненность, мы знаем друг друга целую вечность. Но нельзя же… вечно убегать от людей. В этот раз слова попали в самую точку. Лэйн замерла, слишком заметно. Плечи чуть напряглись, дыхание на мгновение сбилось, и она вдруг резко перестала понимать, куда смотреть, за что зацепиться. — Черт, да вы и правда похожи, — подруга выдохнула, во взгляде впервые за весь разговор появилась мягкость, — до смешного похожи. — Это не комплимент. — Я и не пыталась, — улавливая слабо поднявшиеся уголки губ напротив, девушка тоже улыбнулась. — Я поговорю с мамой, — вдруг сказала она, выдерживая паузу. Лэйн резко подняла на нее глаза, отрывая внимание от перекатывающихся по дороге листьев. Рядом прошла шумная компания — смех, громкие голоса, чей-то резкий окрик, — на секунду заполнив пространство, но так же быстро растворившись за воротами школы. Тишина вернулась, только уже другая. — Ты серьезно? — тихо уточнила Лэйн, все еще глядя на нее, будто пыталась уловить, не шутка ли это. Анна выдержала ее взгляд спокойно, без колебаний. — Более чем. Глупо выдергивать тебя отсюда посреди последнего учебного года. Да и я бы не хотела, чтобы спустя столько лет нашего нерегулярного общения по телефону мы вернулись в прежний формат, — девушка аппелировала чистыми фактами. Ветер снова прошелся по улице, тронул их фигуры, растрепал волосы, но Лэйн будто перестала его чувствовать. Все ее нутро отозвалось на эту промелькающую возможность, призрачно отдававшую внутри грудной клетки пульсирующим чувством надежды. — Он не согласится, — почти автоматически сказала она, но голос уже не звучал так уверенно, как раньше. — Люди не всегда соглашаются, — Анна коротко усмехнулась, пожимая плечами. — Но это не значит, что не стоит пробовать. Тем более, моя мать умеет убеждать. Лэйн отвела взгляд, снова уставившись на дорогу, на листья, гонимые ветером по асфальту. Они сталкивались, разбрасывались, будто не имели ни ориентира, ни направления. И вдруг поймала себя на странной, непривычной мысли — а что, если выбор есть? Мысль не вписывалась в привычную картину — в ту четкую, выстроенную линию, по которой ее жизнь двигалась годами, без лишних поворотов, без права на «а если». Девушка медленно вдохнула, чувствуя, как что-то внутри сдвигается. Она всегда жила так, будто решения уже приняты за нее, будто остается только подстроиться, не сопротивляться, не задавать лишних вопросов — это все равно бесполезно. Но сейчас… сейчас эта уверенность впервые дала трещину. Тонкую, опасную. Лэйн опустила взгляд на руки, сцепленные в замок. А что, если она может решать сама? Не потому что ей «разрешили» или «так нужно», а потому что сама хочет. Мысль была почти дерзкой, и от того — пугающе притягательной. Подруги еще какое-то время просидели на лавочке, продрогшие от холода, но упорно продолжавшие перескакивать с темы на тему — легко, почти беспечно, будто этот разговор мог растянуться бесконечно, если не думать о том, что впереди. Анна, как всегда, взяла на себя роль заботливого контролера — настойчиво рассказывала про вред солнца, защитные кремы, про то, как «ты там сгоришь в первый же день, если не будешь слушать меня». Лэйн внимала вполуха, кивая в нужных местах, но на самом деле больше смотрела. На то, как Анна улыбается — чуть криво, с прищуром, как поправляет тонкую оправу очков привычным движением. Она любила подругу — молча, без громких слов. Но глубоко — как любят только тех, кто видел тебя настоящей и не отвернулся. Девушки утопали в крепких объятиях на прощанье, обхватывая друг друга за цепкую ткань верхней одежды. — Напиши, — тихо сказала Анна куда-то ей в плечо. — Напишу, — так же тихо ответила Лэйн. — Точно не нужно, чтобы мы тебя проводили? — спросила она снова, мягко отстраняясь. — Точно, — девушка качнула головой, слабо улыбнувшись. Анна утвердительно кивнула и наконец развернулась, быстрым шагом направляясь обратно к школе, растворяясь в знакомых стенах, в шуме, в своей привычной жизни. Лэйн осталась одна, секунду-вторую охватывая глазами привычное здание перед тем, как уйти. Здесь, в этом городе, жили все ее счастливые воспоминания — громкие, теплые, вплетенные в каждый угол, в каждую улицу, в лица, которые она знала наизусть. Иронично. Будучи в Европе, девушка даже не подозревала, насколько сильно скучает по этому месту — по этой шумной, живой, несовершенной реальности, которую всего два месяца назад считала временной. А теперь… теперь мысль о том, что ей снова придется уехать, отозвалась внутри неожиданно остро. Почти болезненно. Как будто в этот раз она уезжала не просто из города, а от чего-то, что наконец стало домом.

***

Актовый зал школы был неузнаваем. Обычно скучный, с потертым паркетом и сценой, где годами произносили одинаково скучные речи — сегодня он дышал огнями, тенями и странным, почти липким ощущением ожидания. Черные ткани свисали с потолка, скрывая лампы, и между ними висели гирлянды из оранжевых огоньков. Бутафорские паутины тянулись от колонн к стенам, на которых покачивались вырезанные из картона летучие мыши. Музыка — тяжелый, ритмичный бит — гремела так, что пол едва заметно вибрировал под ногами. Запах был смешанный: сладкий пунш, дешевый пластик масок, чужие приторные духи и что-то еще — как будто воздух сам был пропитан тайной. Ян стоял у стены, лениво опираясь на холодный кирпич, и смотрел на толпу. Он выглядел как и всегда — уверенно, даже слишком. Его высокая фигура, обтянутая костюмом охотника на демонов, отбрасывала глухие тени на пол, танцующие в мигающем свете неоновых фонарей. Кожаная куртка обтекала плечи, темная рубашка, ремни, ножны — Ян казался частью декорации. Чужим и одновременно центральным: капитан, любимец трибун, парень, который всегда знает, что делает. Только внутри — ничего не было под контролем. Пилеон возник словно из ниоткуда. Костюм демона сидел на нем слишком естественно — за спиной покачивались нелепые красные крылья, на лице играла ухмылка, в которой всегда было что-то опасное. Парень втолкнул в руку друга пластиковый стаканчик, затем, бегло обернувшись через плечо, ловко выудил флягу из внутреннего кармана пиджака и, прикрываясь своим телом, плеснул что-то в жидкость. — Пунш стал интереснее, — с улыбкой протянул Ян, наклоняясь ближе. — Ты нас всех спалишь, — добавил он, но сам уже сделал первый согревающий глоток. — Не спалю, — кудрявый хищно обнажил клыки. — Там Дмитрий на посту. Они оба одновременно посмотрели туда, где у стола с пуншем стоял тренер — широкоплечий, с напряженным взглядом — действительно караулил напитки, как будто ожидая подступающую диверсию. — Он бы тебя убил, если бы увидел, — заметил Ян. — Он меня любит, — спокойно парировал Пилеон, с глухим стуком чокаясь своим стаканчиком об его. Музыка в моменте будто ударила сильнее — бас прошелся по полу, по ребрам, заставляя все внутри дрожать в такт. Свет дернулся — оранжевый, фиолетовый, снова оранжевый — выхватывал из толпы куски лиц, чужие улыбки, блеск глаз и пластика в руках. — Он просто тебя терпит. — Это уже почти любовь, — лениво ответил друг, крылья за его спиной двинулись от напора проходящих мимо одноклассников. Руки стоявшей сбоку девушки мелькнули в воздухе, ее маска небрежно съехала набок. Ян провел языком по губам, ощущая вкус рома, и посмотрел в сторону танцпола. Там все двигалось — люди сталкивались плечами, в быстром, плотном темпе крутились, цеплялись друг за друга. Анна мелькнула среди них — белый халат, красный крест, волосы, собранные, но уже выбившиеся пряди прилипли к вискам. Рядом с сестрой показался силуэт Анхеи, обрамленный яркими белыми крыльями. Подруги весело прыгали в такт музыке, выбрасывая руки вверх, смеясь громко и заразительно. Они были как вспышка. Как что-то живое, настоящее — в этом перегруженном, шумном, почти нереальном зале. Ян смотрел на них и вдруг очень отчетливо почувствовал — он лишний. Не здесь, вообще. Это ощущение не ударило резко — оно медленно растеклось, как ледяная вода, заполняло его изнутри. Парень сделал глоток, затем еще один. Алкоголь уже не обжигал — просто проваливался внутрь, оставляя после себя тупое тепло, которое ничего не решало. Музыка гремела, силуэты мельтешили, огни резали глаза — а он только стоял, будто вне этого всего. — Ты сейчас провалишься в экзистенциальный кризис или все-таки доживешь до припева? —голос Каина раздался за ухом неожиданно. Друг уже стоял рядом с ними — в своем безупречном костюме ангела, как будто вышел не из этой гудящей толпы, а из какой-то другой, почти библейской, сцены. Свет цеплялся за его костюм, делая его почти ослепительными. Он наклонился чуть ближе, принюхался к стаканам в руках Яна и Пилеона, уголок губ медленно пополз вверх. — О, — протянул он. — Так вот почему всем вдруг стало весело. — Не всем, — буркнул Ян. Каин не ответил, просто спокойно забрал стакан у Пилеона — друг даже не попытался сопротивляться — и решительно сделал глоток. Задержал напиток на языке, слегка морщась, и тут же вернул его обратно. — Ты вообще знаешь, сколько туда льешь? — блондин пытался перекричать музыку. — Достаточно, — лениво отозвался Пилеон, опираясь на холодный кирпич вслед за Яном. — Чтобы нас всех вынесли отсюда вперед ногами? — Это будет эффектный финал! — кудрявый усмехнулся, хлопнув рукой по плечу стоящего рядом охотника. — Ты где витаешь, капитан? Басы вокруг на мгновение словно захлебнулась в уставших перепонках — не исчезли, а будто проглотили сами себя, сжались до тонкой вибрации под кожей. И в следующую секунду развернулись обратно — мощно, глубоко, прокатываясь по залу волной, от которой у Яна на долю секунды сбилось дыхание. — Здесь, — безучастно кивнул он. — Врешь, — огни на мгновение выхватили лицо Пилеона. — Как прошла физиотерапия? Ты выйдешь на игру в конце недели? Ян перевел на друга взгляд. Вопрос не просто задел — он будто зацепился где-то глубже, за то место, которое он весь вечер старательно игнорировал. Не про шум, не про алкоголь — про эту липкую, искусственную легкость вокруг. Он медленно выпрямился — тело сделало это раньше, чем он успел подумать. Плечи автоматически расправились, подбородок чуть поднялся, и в этом движении было что-то рефлекторное, как будто он на секунду снова оказался на площадке. Словно вспомнил, кто он, когда не пытается убежать от собственных мыслей. — Да. Рука уже почти не болит, — в доказательство Ян привычно сжал пальцы, сухое напряжение скользнуло в мышцах, слабый отголосок боли — как старая тень, которая еще не исчезла, но уже не имела власти. — Я буду играть. Каин смотрел на друга внимательно, не говоря ни слова. Фиолетовые вспышки вдруг выхватывали белоснежные края крыльев — и они вспыхнули бледным, почти холодным сиянием, скорее чужеродным здесь, среди темного зала, вязкого воздуха и сбитого дыхания толпы. — Отлично, — довольно отозвался Пилеон, покачивая в руке пластиковый стаканчик. — Нам это нужно. Ян усмехнулся — уже увереннее, с привычной дерзостью, которая наконец вернулась на место. Сделал еще один глоток, сминая пустой стаканчик в кулаке. Горечь алкоголя привычно растекалась в груди, дарила телу желанное облегчение. — Нам? — Мне, — спокойно поправил друг, растягивая губы в улыбке. — Я не хочу тащить эту игру один. — Не придется, демоненок, — в голосе, силящимся перекричать глухие басы, послышалась пьяная искорка. В их пространство хаотично врезался Лестер. Он выглядел слишком нарядно для этого зала — черный смокинг, идеально сидящий по фигуре, как будто парень перепутал школьную вечеринку с каким-то балом. Но при этом в его глазах было столько живого, что формальность буквально рассыпалась. — О, вот вы где! Он даже не замедлился — сразу схватил Каина за руку, затем выхватил запястье капитана, утягивая друзей за собой в гудящую толпу. — Хватит грустно стоять в углу, — крикнул через плечо. — Я что, опоздал на ваши поминки? — Ты как раз вовремя, — громко протянул Пилеон, активно перебирая ногами. — Отлично, значит танцуйте! Музыка накрыла сразу, плотнее обхватывая их тела. Свет стал дробиться на куски, отражаясь в глазах, в покачивающихся украшениях, в потных лицах. Люди двигались слишком близко — плечо к плечу, дыхание к дыханию. Ян сначала просто позволил себя втянуть, потом — подстроился. Ритм вошел в тело быстро, ноги сами нашли шаг, руки — движение. Пилеон рядом двигался иначе — расслабленно, текуче, будто музыка проходила сквозь него, а не сталкивалась с телом. Его ладони легко, почти лениво обхватывали тонкую фигуру Анхеи, притягивая девушку ближе, и в этой нелепой атмосфере они вдруг выглядели слишком… цельно, словно ангел и демон, случайно оказавшиеся в одном теле на двоих. Лестер заразительно смеялся, что-то активно крича друзьям, крутясь между ними — парень уже втянул в свой бессвязный танец Киру, и она, сначала сопротивляясь, через секунду все равно начала двигаться, волосы скользили по плечам, кошачьи уши игриво дергались в такт. Толпа вокруг них стала единым организмом, дышала, пульсировала. Ян поймал момент — тот самый редкий — когда внутри становится пусто, наконец-то не больно. Когда ничего не давит, когда не нужно держать лицо. Ты просто существуешь — без веса, без мыслей, расплываясь в окружающем хаосе, становясь его частью. Парень поднял голову, вдохнул глубже — воздух был горячий, насыщенный — и на секунду позволил себе раствориться в этом шуме, без прошлого и будущего. Просто сейчас. И только где-то глубоко, на границе сознания, все равно тикали часы. Сначала тихо, почти незаметно, но с каждой секундой — отчетливее. Как навязчивое напоминание, от которого нельзя избавиться. Ян даже не сразу понял, что снова думает об этом. Как Лэйн, скорее всего, прямо сейчас садится в самолет, пристегивает ремень, не обращая внимание ни на что вокруг. Или же смотрит в иллюминатор — тем же своим отрешенным взглядом, от которого у него всегда что-то сжималось внутри. Самолет наверное именно в эту секунду разгоняется, полоса плавно уходит назад, и в какой-то момент колеса отрываются от земли. Легко, слишком легко расстояние между ними становится реальным, измеримым, необратимым. Не «мы поссорились», не «разберемся», а простое и сокрушительное — все кончено. И от этой мысли пустота внутри дает окончательную трещину. Ян сжал челюсть, сильнее, чем нужно. Злость вспыхнула мгновенно — горячая, резкая волна захватила успевшее расслабиться под градусом тело. Ярость неумолимо заливала грудь — на нее, на себя, на этот чертов момент, в котором он никак не мог избавиться от разрушающих мыслей, даже когда вокруг все орет, живет, двигается. — Да пошло все… — Ян тихо выдыхает сквозь плотно сомкнутые зубы. Слова тонут в музыке почти сразу, но ему и не нужно, чтобы их кто-то услышал. Они нужны только ему самому — как короткий, бесполезный жест протеста, последняя попытка выплюнуть из себя то, что все равно упрямо остается внутри. В груди уже не просто тяжесть — вязкая, горячая смесь раздражения, тоски и бессильной ярости, от которой хочется либо что-нибудь разбить, либо исчезнуть в этом шуме окончательно, так, чтобы не осталось ни одной трезвой мысли. Он выбирает второе. Ян срывается с места резко и ныряет в толпу, словно в воду. Чужие плечи, поднятые локти, мелькание лиц и масок — все это раздвигается перед ним, смыкается за широкой спиной, живет своей беспорядочной, праздной жизнью. Ему приходится протискиваться между танцующими, ловить равновесие на липком от пролитого пунша паркете, обходить чей-то нелепый плащ вампира, чей-то смех, громкий и слишком счастливый для его состояния. Свет режет глаза полосами — оранжевый, багровый, болезненно-фиолетовый — и от этого весь зал кажется не школьным, а каким-то карнавальным, чужим, будто их всех на несколько часов выпустили из нормальной жизни в пространство, где можно быть кем угодно и не отвечать за последствия, даже под контролирующим взором преподавателей. У стойки с пуншем освещение горит ярче, она расположена почти у края стены, под гирляндами из бумажных тыкв, и вдруг кажется островком порядка посреди суматохи. За ней, как и ожидалось, возвышается Дмитрий — тренер, надежный и внимательный, караулит этот несчастный безалкогольный пунш так, словно речь идет не о напитке, а о дисциплине всей школы. Ян замедляется только в последний момент, натягивая на лицо то легкое, привычное выражение беззаботной наглости, которое так удобно носить, когда внутри все рвется на части. Ловко хватает пластиковый стаканчик, наполняет его на половину, и только после этого их взгляды встречаются. Глаза Дмитрия скользят подозрением, но капитан — совершенно невинен. — Тренер, — на губах растягивается почти мальчишеская усмешка, он по-хулигански подмигивает мужчине и в ту же секунду отворачивается, прежде чем тот успевает сказать хоть слово. Ян снова скрывается в людях, и это короткое, нелепое бегство приносит ему секунду странного облегчения. Как будто он не просто унес стакан с пуншем, а выкрал у вечера что-то свое — маленькую возможность не думать. Он возвращается к Пилеону быстро, почти вслепую ориентируясь на знакомую фигуру, на красные крылья, спутавшиеся кудри, которые даже в этом безумном освещении невозможно спутать ни с чем. Друг покачивается чуть в стороне, в его позе — та самая расслабленная уверенность человека, который всегда чувствует себя на своем месте, даже если это место вообще-то не для него. Ян подходит вплотную, почти плечом к плечу, и привычным движением прикрывает их обоих корпусом от сцены. Это получается так естественно, будто они занимались подобным не первый месяц: один заслоняет, другой подливает, со стороны их фигуры выглядят совершенно не примечательно. — Давай, — бросает Ян, протягивая стакан. Пилеон усмехается одним уголком рта. Фляга возникает у него в руке быстро, сталь блестит и тут же скрывается между ладонью и чужими тенями. Он льет ром точно, щедро, не жалея. Тонкая струя на мгновение вбивается в нос крепким сладким ароматом. — Ты сегодня как-то особенно вдохновлен, — замечает друг, возвращая стакан в его владение. — Просто не хочу останавливаться, — с задорной улыбкой подхватывает капитан. Делает глоток раньше, чем успевает передумать. Алкоголь скользит по языку уже знакомо, больше не обжигая так резко, как в начале вечера. Он ныряет внутрь теплой волной и расползается под ребрами, отдаваясь теплом в плечах, в затылке. Мир не рушится, не переворачивается — пока еще нет. Он просто начинает терять четкость по краям, будто кто-то слегка смазал пальцем яркую картинку. Бутафорские паутины под потолком уже не кажутся нелепыми, а дрожат мягко, как настоящие. Тыквы вокруг расплываются оранжевыми пятнами. Свет перестает быть резким, касается кожи тягучими, густыми линиями. И в этой медленно плывущей картине Ян замечает Анну. Сначала — только белое пятно халата в толпе, потом — ее лицо, впервые за долгое время не скрытое под тонкими линзами очков. Сестра танцует с Ноа, улыбается, то приближаясь, то отступая, будто музыка сама направляет их тела, заставляет наклоняться ближе, обмениваться короткими фразами, которые тут же теряются в грохоте колонок. Парень пришел без костюма — в своей обычной одежде, и на фоне всех этих ангелов, демонов, кошек и нелепых карнавальных масок выглядит почти вызывающе буднично. Будто нарочно отказался играть по общим правилам. Анна поднимает взгляд, и выхватывает фигуру брата почти сразу. Он, даже на расстоянии, даже сквозь мигание света, видит в ее глазах то, что невозможно не узнать — беспокойство. Не раздражение, не злость, не попытку контролировать — именно беспокойство — тихое, родное, как у человека, который слишком хорошо умеет считывать твои трещины. Ян криво улыбается ей, словно хочет показать — все под контролем, но девушка не верит. Когда танцпол немного смещается, ритм меняется, и люди волной подаются в сторону, она оказывается ближе. Ноа тоже подходит, стараясь не отдаляться от девушки. — Поосторожнее, ладно? — сестра наклоняется ближе, громко шепча прямо в ухо. — Не пей много. Ян делает вид, что задумался. Переминается с ноги на ногу, продолжая вальяжно покачиваться в такт музыки. — Поздновато для таких советов, сестренка. — Ян, — недовольно цокает языком она. Одного звука произнесенного имени хватает, чтобы в тоне Анны зазвучало все сразу: просьба, усталость, тревога. Парень, в попытке сбить серьезность момента, переводит чуть поплывший взгляд на Ноа и окидывает его с головы до ног с нарочито критическим выражением. — А ты, я смотрю, решил вообще не заморачиваться? — с ухмылкой замечает он. — Это у тебя что за образ? «Парень, которого вытянули сюда против воли»? — Это называется быть собой, — Ноа беззлобно улыбается в ответ. — Смело. На фоне демонов и ангелов ты как налоговая декларация посреди маскарада. Анна все-таки не сдерживает смешок, короткий и тихий, но улыбка быстро сходит с ее лица, стоит еще раз всмотреться в брата. Ян чувствует этот взгляд под кожей, видит, как она снова проверяет: насколько он пьян, насколько держится, насколько далеко зашел. И именно поэтому начинает двигаться еще активнее, будто ритм способен стать доказательством того, что с ним все нормально. Он подхватывает музыку резче, увереннее, позволяет ей вести себя по танцполу, сталкиваться с чужими плечами, уходить в поворот, возвращаться, смеяться над чем-то, что уже через секунду не вспомнит. Время начинает вести себя странно. Оно больше не делится на минуты — только на вспышки. На отдельные сцены, которые на утро трудно будет собрать в последовательность. Вот Кира смеется так громко, закидывая голову назад, а Лестер, в своем безупречном смокинге, учтиво ловит ее за талию, не давая врезаться в чужую компанию. И в этом движении столько осторожного восторга, что Ян даже сквозь хмель замечает: друг рядом с ней совсем иной, тише, внимательнее, чем со всеми остальными. Вот Каин, ослепительно светлый даже в этом липком сумраке, кружит с какой-то девочкой из параллельного класса. Она явно считает этот вечер лучшим в своей жизни, цепляясь за его плечи, смеется слишком звонко, слишком старательно. Парень улыбается ей так, как умеет — обаятельно, легко, немного рассеянно, словно часть его внимания все равно где-то в стороне. На полпути за очередной вишневой добавкой Ян снова цепляется за движение зала — за свет, шум, чужие голоса — и на секунду замедляется, будто не до конца готов отпустить этот хаос. Сначала он чувствует лишь легкое касание — чье-то плечо задевает его руку, потом еще раз, чуть увереннее. Он оборачивается, уже готовый отмахнуться, но внезапно натыкается на взгляд. Девчонка из класса младше. Ян не сразу вспоминает ее имя — только лицо. Тонкую талию обрамляет какой-то простенький костюм — может, ведьмы, может, просто черное платье с нелепой шляпой, съехавшей набок. У нее мягкие черты лица, чуть растрепанные светлые волосы и улыбка, в которой нет ни расчета, ни игры — только искреннее, почти детское желание быть здесь, в этом моменте. — Потанцуем? — она говорит это легко, перекрикивая музыку, чуть наклоняется ближе. Ее тон лишен вызова, намека — звучит как простое приглашение. Ян на секунду замирает, где-то глубоко внутри поднимается автоматическая реакция — отшутиться и уйти. Но она тут же глохнет под другой мыслью. Отвлечься — ему нужно отвлечься, любым способом. — Конечно, — он согласно кивает, растягивая розоватый шрам в игривой полуулыбке. Их силуэты смещаются в сторону, вливаясь в поток движения, и музыка снова накрывает с головой. Девочка двигается легко, чуть неровно, но живо — она не пытается быть идеальной, не подстраивает каждое движение под его взгляд, просто ловит ритм и позволяет уверенным рукам вести себя. И это почему-то работает, Ян подстраивается. Сначала механически, через мгновение — чуть свободнее. Он не приближается слишком близко, не давит — просто держится рядом, двигается в одном ритме, позволяя телу взять на себя то, с чем не справляется голова. Он почти выталкивает Лэйн из мыслей. Почти. Парень сосредотачивается на простом: на шаге, повороте, на том, как свет скользит по ее волосам, как ее рука на мгновение касается его запястья и тут же исчезает. Но чем сильнее он старается не думать — тем четче всплывает осознание — контраст. Внутренности буквально отрицают все происходящее. Его мысли не здесь — воображение, затуманенное парами алкоголя, снова упрямо рисует холодный аэропорт, белый свет и ее бледное лицо. Он пытается не утонуть. Двигается еще недолго — просто несколько свободных минут, вырванных у вечера, у мыслей, у самого себя. И этого оказывается достаточно, чтобы Ян понял: это не помогает. Не по-настоящему. Он чуть отступает, кивает девчонке, чье имя так и не смог вспомнить, — коротко, благодарно. Она улыбается в ответ, уловив его желание сбежать, и спустя секунду отпускает, отворачиваясь к своим друзьям. Внутренние часы не исчезают, они тикают где-то под сердцем. Каждый раз, когда Ян слишком резко останавливается, слишком глубоко вдыхает или на секунду перестает двигаться, мысль о Лэйн возвращается, как больное место, которое не дает забыть о себе. Сейчас. Наверное, прямо сейчас. Она уже могла успеть взлететь. Он видит это слишком ясно, слишком детально, словно стоит рядом, в этом чужом, холодном пространстве. Узкий проход самолета, приглушенный свет, ряды кресел, одинаковые, безликие. Ее профиль — четкий, собранный, почти недосягаемый. Та самая линия губ, которая всегда казалась ему одновременно упрямой и… опасной. Она не пишет, не звонит. Просто улетает, и совершенно точно не оглядывается. Ян резко моргает. Воздух в зале снова становится тяжелым, чужим. Музыка возвращается в тело — навязчивое давление сводит внутренности в напряженном спазме. Он делает глоток, даже не понимая, что пьет, и поворачивает голову, будто можно физически стряхнуть это видение. — Ты сейчас либо просветление словишь, либо в колонну врежешься, — доносится сбоку голос Пилеона. Оранжевый свет проходит по лицу друга, застревает в его кудрях, скользит по крыльям, делая их чуть нереальными — как будто они не часть костюма, а что-то настоящее, выросшее из него самого. Он стоит расслабленно, чуть наклонившись, плечом почти касаясь Яна, и держит стакан так, будто это просто аксессуар, а не очередной шаг к тому, чтобы окончательно напиться. — Уже словил, — отзывается парень, и голос выходит чуть ниже обычного. — Не рекомендую. — Ты сегодня подозрительно молчаливый, — замечает Пилеон, кивая на друга. — Это называется отдых. — Не похоже, — сводит брови на переносице. Ян кидает на него быстрый взгляд. Музыка сменяется, ритм становится быстрее, люди вокруг снова покачиваются, и их чуть отталкивает друг от друга. Демон делает шаг обратно, возвращаясь на свое место. Уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но парень перебивает его. — Ты сегодня занудный, — бросает капитан с хмельной усмешкой. — Давай лучше делай то, что у тебя получается. Наливай. Пилеон не спорит, фляга вновь появляется в его руке почти незаметно — движение привычное, отработанное. Ян благодарно жмет ему руку в театральном жесте и делает очередной глоток. Свет на секунду бьет в сознание, и он моргает чуть резче, но когда открывает глаза — все как будто смещено на полшага, словно картинка не успевает за звуком. Он проводит языком по пересохшим губам, переводит взгляд куда-то поверх плеч друга, выхватывая светлую фигуру. Каин неспешно подходит к ним, его раскрасневшиеся щеки выдают изрядную усталость от танцев, взъерошенные волосы липнут к вискам. — Дай остужусь, — парень выхватывает пластик из рук Яна. Толпа рядом сдвигается, кто-то почти задевает блондина плечом, но он автоматически делает шаг в сторону, перехватывает равновесие, даже не глядя — тело реагирует быстрее, чем голова. — Вы такие у меня красивые, — вдруг выдает Пилеон. Он растягивает губы в пьяной улыбке и, не дожидаясь реакции, закидывает руки им обоим на плечи, притягивая ближе в коротком, неровном объятии. От парня пахнет ромом, пуншем и чем-то теплым, почти уютным, несмотря на всю эту странную, слегка шаткую близость. — Я вас люблю, чуваки, — добавляет он, чуть качнувшись. — Но, наверное… все же пойду найду Анхею. Он отстраняется так же резко, как и притянул, еще секунду оглядывает их взглядом, а затем разворачивается на пятках и уходит в толпу. Через пару шагов парня уже почти не видно — только темные кудри мелькают между людьми, потом исчезают насовсем, растворяясь в этом шуме, в свете, в чужих движениях. Ян с Каином остаются стоять, прижимаясь плечами в прохладу каменной колонны. Несколько секунд никто ничего не говорит, и именно в этой затянувшейся паузе Ян чувствует это — внимательный взгляд. Друг смотрит прямо него, скользя голубыми глазами по лицу, собранно, без тени улыбки. И в этом выражении угадывается то же самое, что было и у Анны. То, что он терпеть не может — беспокойство. Его передергивает почти незаметно. — Только не начинай, — бросает он раньше, чем Каин успевает открыть рот. — Что именно? — друг чуть прищуривается. — Смотреть вот так, — Ян медленно поднимает руку и откидывает с лица выбившуюся челку, будто пытается вернуть себе контроль хотя бы над этим. Каин на секунду переминается с ноги на ногу — едва заметно, но в этой паузе чувствуется, что он не просто молча находится рядом, а прямо сейчас подбирает слова, которых не хватает. Его взгляд не уходит, не смягчается. Ладонь тянется вперед почти инстинктивно — и он уверенным, отточенным движением выхватывает стакан из рук Яна. — Как? — тихо спрашивает он. Ян усмехается не сразу. Сначала смотрит на друга в ответ — не моргая, с тем упрямым, почти вызывающим спокойствием, за которым слишком явно прячется что-то другое. Не слабость — нет. Скорее… надлом, который он не собирался никому показывать. — Как будто я сейчас развалюсь, — слова звучат легче, чем должны. — Ты сейчас развалишься, — приподнимая бровь, заключает Каин. Пауза вновь повисает между ними, короткая, прерывающаяся сменившейся песней из динамиков. Новый трек врывается резче, глубже, и бас прокатывается по полу, ныряя в грудь, в виски, застревает на подушечках пальцах. Ян ощущает это, но отдаленно, как будто через пласт воды. — Отличный прогноз, — он смеется, криво, почти лениво, и в этом звуке больше усталости, чем иронии. Как будто это просто очередная шутка, как будто ничего внутри него не трещит. Каин смотрит еще одну долгую секунду, прежде чем коротко выдохнуть. Парень разворачивается, пластиковый стаканчик с тихим стуком оказывается на ближайшем столике в углу. — Пойдем, — спокойно бросает он. — Покурим. Тебе надо подышать. Ян коротко хмыкает, ноги сами несут его покачивающееся тело вслед за другом, продираясь через вдруг раздражающую плотную толпу. Люди вокруг смазываются, превращаются в пятна света и цвета. Чьи-то лица всплывают слишком близко, слишком резко, затем исчезают где-то за спиной. Пол под ногами кажется мягче, или это он сам хуже держит равновесие. Басы бьются в грудной клетке, как второе сердце. — Ты нормально там? — учтиво бросает Каин, оборачиваясь через плечо. — Я лучше, чем ты думаешь, — весело отвечает Ян, но слова выходят изр рта медленнее, немного вязко. Они проходят мимо сцены — свет там бьет особенно ярко, и оба на секунду щурятся, прикрывая ладонями глаза. Сквозь веки вспыхивают белые пятна, которые сразу же исчезают, сменяясь голубыми. Впереди становится темнее, прохлада коридора встречает их с распростертыми объятиями. Музыка остается за дверью — глухим, отдаленным гулом, словно кто-то убирает слой шума, приятно освобождая голову. Ян вдыхает глубже — и поток свежего воздуха ощущается резко, как будто легкие уже успели привыкнуть к нехватке кислорода. Голова уже кружится сильнее. Без ритма, без играющего света, без этой глупой бутафории вокруг все становится… честнее. И сложнее. — Черт… — сдавленно стонет он, массируя виски. — Тебе завтра пиздец, — беззлобно бросает Каин, с легкостью подхватывая друга под локоть. — Не начинай, — Ян раздраженно выдыхает, но все же находит в нем опору. Они не идут к выходу, даже не смотрят в его сторону. На улице почти наверняка кто-то из учителей, достаточно будет одного взгляда — и вечер с высокой долей вероятности закончится не только для них. Каин, не замедляясь, сворачивает вглубь коридора. — Сюда, — коротко бросает он. Ян не спорит, послушно шагая рядом. Они проходят дальше от зала, и музыка окончательно отпускает барабанные перепонки, оставаясь за несколькими слоями стен. Свет здесь тусклый, желтый, ровный — после хаоса актового зала он кажется почти… настоящим. Дверь в раздевалку у спортзала скрипит, когда друг толкает ее плечом. Внутри — полумрак и знакомый, резкий запах: смесь старой резины, влажных полотенец, металла и чего-то еще, въевшегося в стены за годы их тренировок. Они проваливаются внутрь, и вход за их спинами закрывается с глухим щелчком, отрезая остатки окружающего мира. Тишина становится ощутимой, плотной. Ян делает шаг и вмиг опускается на ближайшую лавку, устало вытягивая длинные ноги, успевшие изрядно забиться от непрекращающихся движений. Пальцы продолжают выбивать въевшуюся мелодию, тело будто не сразу понимает, что уже может успокоиться. — Вот, — тихо говорит Каин, шаря рукой где-то в кармане пиджака. — Здесь нас точно никто не сдаст. — Романтика, — Ян хмыкает в ответ, проводя рукой по влажным от пота волосам. Пряди липнут к пальцам, к коже, и он раздраженно отбрасывает их назад, будто это может хоть как-то привести мысли в порядок. Опирается спиной о металлические шкафчики, и холод мгновенно проходит сквозь ткань — резкий, настоящий, почти спасительный. Ян на секунду прикрывает глаза, в попытках выровнять дыхание, поймать ритм — не хаоса, не чужого движения, а свой. Ровный, спокойный, но внутри все равно что-то сбивается. Друг, усаживаясь рядом, уже достает сигарету. Одну. Спешно проверяет карманы, словно на всякий случай, но больше ничего не находит. — Придется делиться, — он протягивает ее Яну. Тот с трудом открывает глаза, рядом учтиво щелкает зажигалка. Маленькое, живое пламя коротко вспыхивает между их фигурами, на мгновение освещая лица в полутьме. Капитан цепляется взглядом за друга, огонек выхватывает белые крылья за его спиной, которые теперь выглядят до смешного нелепо в этом тесном, пыльном помещении с облезлыми лавками и плотном запахом спортзала. Как будто кто-то случайно перепутал сцены театральной постановки, окунув божество в унылую реальность. Ян затягивается, глубоко, жадно. Дым сразу царапает горло, оседает где-то груди, и парень вновь на секунду смыкает тяжелые веки, позволяя этому ощущению заполнить все остальное. Перед лицом поднимается серый, теплый туман. — Ты перегибаешь, — рушит тишину Каин, его рука уже движется к губам напротив, отбирая сигарету. — Бегство в саморазрушение совсем не твой стиль, охотничек, — друг выпускает струйку густого дыма, внимательно наблюдая, как он лениво рассеивается в тусклом свете. — Перестань, — бросает Ян, чуть отворачиваясь, будто ему вдруг стало тесно в этом пространстве, — если ты собираешься поступать на психотерапевта, тренируйся на ком-то другом. Слова звучат резко, но не остро — скорее смазано, с той пьяной вязкостью, которая тянет за собой окончания фраз. Он говорит быстрее, чем думает, и чуть тише, чем хочет. Каждое движение требует лишнего усилия, мысли приходят с задержкой. Холод шкафчиков за спиной уже не бодрит, а просто удерживает, не давая телу окончательно потерять равновесие. — Серьезно, — добавляет он. — Я не тот пациент. Каин не отвечает сразу. Он полулежит на полу напротив, устало опираясь затылком о край скамейки. — Ты вообще не пациент, — говорит друг наконец, передавая тлеющий фильтр. — Ты дебил. Ян на секунду замирает, глядя на сигарету в своих пальцах, будто не сразу понимает, что она оказалась у него. Потом тихо смеется — коротко, на выдохе. Дым ложится глубже, чем раньше, тяжелым слоем оседает в груди, и на секунду все снова притупляется — края, мысли, голос Каина. Он выдыхает медленно, безучастно скользя пьяным взглядом по носкам своих кроссовок, по серым разводам на плитке. — И что бы ты с такими делал, мозгоправ? — с усмешкой тянет он, не поднимая головы. — Лечил бы или списывал со счетов? — С такими — приходится следить, чтобы не убились, — веселее подхватывает блондин. — Заботливый какой. — Кто-то должен. Ян отдает скуренную наполовину никотиновую бомбу, встречая этот чертов спокойный, внимательный взгляд друга, в котором нет жалости, но есть слишком много понимания. — Ты мне так и не сказал, что между вами произошло, — замечает Каин, обхватывая губами фильтр. Парень опирается затылком о металл и закрывает глаза всего на секунду, будто вопрос прошел сквозь него, но не зацепился, или наоборот — зацепился слишком глубоко. Брови сильно сведены на переносице, голова начинает активнее кружится, но это смазанное ощущение не спасает от разъедающих эмоций внутри. — Ничего… — говорит он наконец, но, натыкаясь на пронзительный холод голубых глаз, все же решает продолжить. — Поссорились. Она улетела назад в Европу, так что… — фраза обрывается сама собой, как будто этого достаточно, чтобы объяснить все произошедшее. — А через два месяца уебет окончательно. Конец истории. Его рассказ оказывается слишком быстрым и скользит напускной легкостью, будто парень пытается закрыть тему раньше, чем она доберется до всколыхнувшегося сердца. Слова звучат гладко, словно отрепетированы. Как будто, если произнести их достаточно спокойно, они перестанут что-то значить. Но под этой непринужденностью — трещины, слишком очевидные для внимательных глаз напротив. — И ты так просто ее отпустишь? — Каин тихо хмыкает, возвращая сигарету назад, и этот короткий, почти безобидный звук почему-то звучит громче, чем прямой упрек. Дым между ними на секунду зависает плотнее, будто не спешит рассеиваться, как и сам разговор. Ян берет сигарету, даже не глядя на него. — А что, надо было держать? — бросает безучастно, глубоко затягиваясь. — Закрыть дверь, ключ выбросить? Если человек хочет уйти — он уходит. Ты же знаешь Фостер, мои унылые попытки ничего бы не изменили. Слова ложатся ровно, почти лениво, как будто он пересказывает чужую историю, а не свою, но в тишине раздевалки эта небрежность в тоне звучит чужеродно. Неправильно, как костюм, севший не по размеру. Сигарета на секунду зависает в его пальцах, он больше не затягивается, слегка ерзая под прямым взглядом Каина. Друг молчит, будто дает им обоим время, или собирает его по кускам. Говорить об этом сложно, каждое слово о Лэйн будет звучать чересчур близко к его израненному сердцу, ее имя повисает в каждой паузе между ними. В том, как блондин едва сжимает челюсть, будто сдерживая позыв, как он отводит взгляд на долю секунды, прежде чем снова вернуть его обратно. — Удобная позиция, — говорит он наконец, голос звучит ровно. — Так просто взять и проебать то, что… — из него чуть не вырывается отчаянное «то, что хотел бы иметь я», и Каин на секунду теряется, быстро ретируясь, —… между вами было. Ян смотрит на него долго, упрямо. Темнота зеленых глаз вытягивает из Каина все — каждое мельчайшее движение, каждую смену эмоции, которая пробегает по лицу слишком быстро, чтобы ее можно было скрыть, но достаточно заметно, чтобы оказаться пойманной. — Ты бы не отпустил? — вопрос вырывается резко, он даже не успевает его остановить. Каин вздрагивает. Его ноги, лениво вытянутые на холодном полу, чуть дергаются, будто тело на долю секунды запаздывает за реакцией. Подошва ботинка скользит по плитке, цепляется за трещины, возвращается обратно. Движение неловкое — не его. Парень сидит чуть развалившись, опираясь головой о краешек лавки, но в этой расслабленности есть брешь: плечи не до конца держат форму, подбородок иногда наклоняется ниже, чем нужно, и возвращается с легкой задержкой. Он тоже пьян. Не так, как Ян, но достаточно, чтобы контроль стал… мягче. Чтобы то, что обычно остается спрятанным, всплыло ближе к поверхности. Блондин проводит языком по губам, будто собираясь что-то сказать, но вместо этого просто выдыхает — медленно, с остатком сигаретного дыма, который уже почти не чувствуется. — Это не имеет смысла. Не задавай такие вопросы, если не готов к ответам, — наконец выдает он, предпринимая попытку усмехнуться. — Я сегодня не в том состоянии, чтобы красиво выкручиваться. Ян не торопится отшутиться, не прячет расползающуюся в груди пустоту за привычной дерзостью. Внутри как будто что-то окончательно сдвигается — не ломается резко, а оседает, тяжело, глухо, оставляя после себя тянущую боль. Он делает медленный вдох, с усилием проталкивая спертый воздух через ком в горле. — Ты прав, я не готов, — тихо говорит он наконец. Парень опускает взгляд в пол, на секунду теряясь в собственных мыслях, которые больше не распадаются на четкие формы, голова фоново гудит, и от этого все происходящее кажется чуть отдаленным, как будто между ним и реальностью появился тонкий слой стекла. — Я вообще… — он вновь запинается, беззвучно усмехается сам себе, но усмешка выходит пустой. — Я вообще мало что осознаю сейчас, — устало проводит рукой по лицу, задерживается на переносице, сжимает ее сильнее, чем нужно, будто пытается собраться, но без успешно. Мысли все равно расползаются, цепляются за одно и то же, за нее. — И, походу, уже поздно что-то понимать, — добавляет почти шепотом. Парень решается всего мгновение, но все же поднимает глаза на Каина. Во взгляде напротив скользит какое-то тяжелое, беспомощное чувство, и от мелькнувшего в голубых радужках силуэта самого себя, Яну вдруг становится противно. Непривычно, неправильно. Капитан молниеносно отворачивается, предпринимая попытку скрыть свое разбитое состояние от чужих глаз. — Так что да, — он неловко пожимает плечом. — На самом деле, отличное время ты выбрал для сеанса психотерапии. Пауза повисает между ними, но того короткого мгновения оказывается достаточно, чтобы Ян прозрачно ясно понял, как выглядит со стороны. Пьяный, путающийся, говорящий больше, чем должен. Несчастный в своей беспомощности и от того… бесполезный. Слово приходит резко — даже слишком четко для его состояния. И за ним летит еще одно, вбивая очередной гвоздь в череп. Ничтожный. Он едва заметно морщится, будто от физической боли. Смазанный взгляд цепляется за плотно сжатые кулаки, сжимающие сигарету, задерживается на пепле, осыпавшимся прямо на пальцы. И вдруг становится очевидно — насколько это все похоже: в своей агонии он сгорает так же быстро, и совсем скоро от него не останется ничего. Каин двигается вперед, вырывая спаленный фильтр из его рук, гасит окурок о край металлического шкафчика, откидывая его в сторону и вдруг поднимается с места — быстро, непривычно для своей вальяжной манеры. Парень на шатающихся коленях двигается к маленькому окну в углу комнаты, и тянет створку на себя. Она поддается с глухим скрипом, впуская внутрь холодный воздух — свежий, отрезвляющий. — Я вызову такси, — заключает он спокойно. — Хватит с нас на сегодня. — Как скажешь, мам, — согласно кивает Ян, не поднимая головы. — Сиди тут, пьянчуга, — Каин подходит ближе, коротко хлопая друга по плечу, — Я вернусь за тобой. Дверь за ним закрывается с характерным звуком, скрывая в коридоре высокую фигуру, обрамленную покачивающимися на каждом шаге крыльями. Белое пятно мелькает в проеме еще долю секунды, слишком чужеродное для этого тусклого, пыльного пространства. Потом исчезает, и внезапно становится тихо. Как будто вместе с Каином из комнаты уходит что-то еще, неуловимое, но важное. Какая-то опора, пусть даже раздражающая, навязчивая, но удерживающая Яна здесь, в реальности, не дающая окончательно провалиться в себя. В ушах остается липкий осадок разговора, который никуда не делся, а наоборот — будто стал громче. Ян не двигается сразу, невидящим взором окидывая раздевалку. Он медленно выдыхает, сползая чуть ниже по шкафчикам, пока холодный металл не упирается в затылок сильнее. На секунду парень просто закрывает глаза, позволяя голове откинуться назад. И тут же — глухой удар. Тишину режет тупой звук, короткая боль отрезвляет на долю секунды. Ощутимо, но недостаточно для того, чтобы привести в чувства. Он тихо выдыхает сквозь плотно сжатые зубы, рука сама находит карман. Движение автоматическое, почти неосознанное — как будто тело знает, что делать, даже если голова уже нет. Пальцы цепляются за телефон, выуживая его из ткани, и спустя мгновение экран вспыхивает слишком ярко. Свет полосит глаза, и Ян щурится, но упрямо скользит по пустому знаку уведомлений. Пусто, ничего. Парень зависает, долгие секунды тянутся, сменяя одну другой, но внутри тлеет искорка надежды, как будто сейчас что-то появится. Обязательно. Лэйн скорее всего уже приземлилась на очередной пересадке, просто задержка, плохая сеть. Палец медленно скользит по экрану, снова обновляя мессенджер. Пусто. Губы сжимаются в напряженную линию, когда Ян открывает их чат, напряженно цепляясь глазами за размытые буквы последних сообщений. Он хмыкает — тихо, почти беззвучно, но в этом звуке нет ни капли веселья. Эмоции внутри уже не поддаются логическому объяснению, не раскладываются на привычные вещи — злость, обида, тоска. Они слипаются в одну тяжелую, вязкую массу, которая давит изнутри, растекается под ребрами и не дает вдохнуть нормально. 1Yan, 00:11 ты уже приземлилась? Ее ник — привычный, дерзкий, до боли знакомый — маячит сверху, и от одного осознания ее безучастного онлайна внутри неприятно сводит. Парень начинает стучать пальцем по экрану, сначала резко, почти агрессивно — как будто он не пишет, а выбивает текст из себя. Клавиши промахиваются, буквы лезут не туда, автозамена мешает выкладывать свои мысли. Слова рваные, неровные, как и он сам сейчас, начинают расти сплошным тяжелым куском, сталкиваясь в бессвязные предложения. Но Ян не останавливается, не перечитывает, просто пишет все подряд, цепляясь за одну мысль и тут же срываясь на другую. Сначала выходит злость: короткие, резкие формулировки, в которых больше укола, чем смысла. Потом — объяснения: сбивчивые, спутанные, как будто он сам не до конца понимает, что именно пытается донести. Затем — отчаянные просьбы. Он останавливается, палец вдруг зависает над экраном. Глаза начинают медленно двигаться по строкам, цепляются за слова, которые еще секунду назад казались единственным возможным решением, а теперь выглядят… слабыми, безнадежными. В груди неприятно сжимается. — Блять… — осознание его собственной жалости бьет точным ударом в грудь. Он двигается снова, быстро стирая набранный текст, как будто ему нужно срочно избавиться от собственной слабости. С экрана исчезает символ за символом, фраза за фразой — неаккуратно, поспешно, с той почти отчаянной резкостью, чтобы не осталось ни одного следа, ни одной зацепки, за которую можно было бы уцепиться на утро. Ян не дает себе остановиться — просто уничтожает следы своей вырвавшейся наружу боли, пока не остается ничего, только чистое, безопасное поле строки. Парень на секунду замирает, вновь откидывая голову назад — и повторно глухо врезается затылком в холодные металлические шкафчики. Удар не сильный, но ощутимый, приводящий в себя ровно на долю секунды. Он задерживается в этом положении, устало прикрывает веки, позволяя холоду пройтись по коже, нырнуть вглубь, вымыть из головы весь этот шум. Из приоткрытого окна тянется ночная прохлада, касается напряженных черт, пробирается под ворот черного костюма. Но стоит ему открыть глаза — все возвращается. Приятная влага мягких губ, ее красивое лицо, изгибающееся в подступающих искрах оргазма, упрямый блеск в глазах. Алкоголь в крови профессионально делает свое дело, выхватывая из памяти самые яркие воспоминания их так и не начавшихся отношений. Ян медленно выдыхает, не отрывая головы от металла, но взгляд уже скользит вниз — к телефону в руке. Экран все еще горит, отбрасывая на лицо прохладный свет. И в захватившей грудь пустоте вдруг появляется другое ощущение — что-то упрямое, нелогичное, почти злое. Пальцы снова оживают, и парень уже понимает, что это ничего не исправит, но все равно продолжает набирать очередной текст с очевидными ошибками. В этом пьяном решении нет уже ни разумности, ни расчета, только глухое, настырное чувство, которое не дает оставить все как есть. 1Yan, 00:18 Лэйн, я знаю, что тогда ничего нормально не сказвл и сейчас скорее всего тоже не скажу но мне правда надо поговорить с тобой Ян останавливается всего на секунду, переводя дыхание. Пальцы второй руки зарываются в вороновые волосы, с силой оттягивая взъерошенные пряди. 1Yan, 00:19 не надо отрицать и не пизди мне, чтьо уже поздно я постоянно думаю о тебе, о нас, оно не должно закончитсьч так просто напиши мне, когда сможешь Он сжимает телефон до побелевших костяшек, нервно проводя языком по плотной коже у основания шрама. И, поразмыслив всего секунду, добавляет последний штрих своей агонии. 1Yan, 00:20 или позвони пожалуйста я подожду Сообщения уходят одно за одним, беззвучно, без возможности вернуть назад. Глаза бегают по строчкам, цепляются за слова, которые теперь выглядят слишком оголенными, слишком настоящими. Ян остается в темном, пустом помещении, глупо смотря на не меняющийся экран.