Уязвимость

Утро в квартире не имело запаха. Здесь не пахло свежесваренным кофе или домашним уютом; воздух был стерильно-свежим благодаря многоступенчатой системе очистки, работающей круглые сутки. Чимин открыл глаза ровно за две минуты до будильника. Это была привычка, выработанная годами — опережать график, контролировать даже время своего пробуждения. Он лежал на спине, глядя в безупречно белый потолок, и чувствовал, как внутри него медленно просыпается привычная тяжесть. Это не была физическая усталость, скорее — ощущение, что он находится внутри огромного, идеально отполированного стеклянного шара. Он поднялся с постели. Шелковая простыня соскользнула с его плеч с едва слышным шорохом. Пак прошел в ванную комнату, где свет включался плавно, имитируя рассвет, чтобы не травмировать зрачки. Первым делом — весы. Это был ритуал, граничащий с одержимостью. Чимин встал на холодную поверхность металла и замер, задержав дыхание. Цифры мигнули и застыли. 58.7 кг. На сто граммов больше, чем вчера. Пак прикрыл глаза, и в его голове мгновенно всплыл голос стилистки Соми: «Твои линии должны быть эфемерными, Чимин-а. Ты — Ангел, а у ангелов нет тяжести». Он потянулся к полке, где в ряд стояли белые баночки. Витамины для кожи, добавки для волос, блокаторы аппетита. Он вытряхнул на ладонь горсть разноцветных капсул и проглотил их, даже не запивая водой. Горло саднило, но это была правильная боль. Боль контроля. В 8:15 раздался деликатный писк входного замка. Это означало, что его личное пространство закончилось. В квартиру вошел Хёншик, его менеджер. Ли работал с ним все пять лет сольной карьеры и за это время превратился в своего рода живой органайзер. — Чимин-а, ты уже встал? Отлично, — Хёншик прошел на кухню, ставя на стол бумажный пакет из детокс-бара. — Твой завтрак. Зеленый сок. И выпей это сейчас, у нас сегодня плотный график. В десять тренировка, потом встреча в агентстве. Хазяин вышел из ванной, уже облаченный в мягкий кашемировый кардиган кремового цвета. Он выглядел воплощением нежности: мягкий блонд, аккуратно уложенный волосок к волоску, чистая кожа, сонные глаза. — Хёншик-хён, — тихо позвал Чимин, беря стакан с мутной зеленой жидкостью. — Директор прислал концепт на завтра? — Прислал, — менеджер замялся, листая планшет. — Но там только общие черты. Ты же знаешь, Мин Юнги из «MONO» не раскрывает детали до начала съемок. Он требует полного подчинения процессу. Директор очень нервничает, он вложил в этот камбэк огромный бюджет. Твой образ «Ангела» должен быть безупречным. Никаких экспромтов. — Чимин сделал глоток сока. Вкус был травянистым и горьким. — «Ангел», — повторил он почти шепотом. Слово ощущалось на языке как кость, которая застряла в горле. — Опять белые одежды? Опять цветы и мягкий свет? — Хёншик поднял на него взгляд, в котором на мгновение промелькнуло сочувствие, тут же подавленное профессионализмом. — Это то, что продается, Чимин. Люди хотят видеть в тебе спасение. Им нужно это неземное существо, которое не излучает злости или усталости. Ты же сам знаешь — один неверный взгляд, одна резкая фраза, и твой рейтинг упадет. Столько лет мы строили этот фасад. Не вздумай сейчас дать трещину. Певец подошел к панорамному окну. Сеул внизу кипел жизнью, люди спешили по своим делам, они были шумными, грязными и живыми. А он стоял здесь, на тридцатом этаже и чувствовал, как этот «белый шум» медленно заполняет его легкие, не давая дышать. Он посмотрел на свое отражение в стекле. Мягкий, шелковый, послушный. Идеальный. Десять из десяти. — Я понимаю, хён, — Чимин обернулся и выдал свою фирменную, теплую улыбку, которая заставляла фанатов плакать от восторга. — Я буду идеальным. Как и всегда. — Но в глубине его зрачков, там, куда не проникал свет софитов, на мгновение мелькнула тень. Маленькая искра дикого, подавленного раздражения. — Поехали, — сказал артист, ставя недопитый сок на стол. — Ангел готов к выходу. Офис агентства «Big Lights» напоминал улей, где каждый рабочий день был отполирован до блеска. Чимин шел по коридорам, и пространство вокруг него словно раздвигалось. Сотрудники кланялись, стажеры вжимались в стены, бросая восторженные взгляды на «золотого мальчика», а он отвечал каждому мягким кивком. Это была отработанная хореография вежливости. В лифте Хёншик нервно поправлял галстук, то и дело поглядывая на часы. — Директор Шин уже на месте. И... Намджун из «MONO» тоже приехал. Но Юнги... про Мина никто ничего не знает. Он может появиться, а может прислать ассистента с камерой. Он непредсказуем, Чимин. Пожалуйста, будь терпимее, даже если он начнет критиковать твой прошлый альбом. — Я слышал, он уволил ведущую модель «Vogue» прямо посреди съемки, потому что она «дышала слишком фальшиво». Это правда? — Айдол слегка сжал пальцы, скрытые в длинных рукавах кардигана. — Хуже, — прошептал Ли, когда двери лифта открылись на этаже руководства. — Он заставил её смыть весь макияж и снимал, как она плачет в туалете. А потом выставил это как главный кадр кампании. Он не ищет красоту, Чимин. Он ищет изъяны. В зале для совещаний было прохладно. Директор Шин, грузный мужчина с вечно влажным лбом, сидел во главе стола. Напротив него расположился Намджун. Он выглядел спокойно и представительно: очки в тонкой оправе, блокнот, расслабленная поза. Ким был тем самым «мостом» между безумным гением Юнги и миром бизнеса. — А, наш Ангел! — Шин широко улыбнулся, указывая Чимину на кресло рядом с собой. — Садись, дорогой. Мы как раз обсуждали бюджет твоего нового релиза. Это будет грандиозно. Мы планируем три клипа и фотобук на двести страниц. — Мы хотим изменить подход, — мягко вставил Намджун, кивнув в знак приветствия. — Юнги изучил твои последние работы. Его вердикт был... специфическим. Он считает, что мы слишком долго прятали твою истинную натуру за цветами и пастелью. — И что же он предлагает взамен? — Чимин почувствовал, как внутри шевельнулось любопытство, смешанное с тревогой. — Он предложит это сам, — раздался резкий звук открывающейся двери. В комнату вошел человек, который казался инородным телом в этом светлом, пахнущем дорогим парфюмом офисе. Мин был одет во всё черное: помятая футболка, кожаная куртка со следами износа и тяжелые ботинки. Его волосы были угольно-черными, а кожа — болезненно бледной, будто он не видел солнца месяцами. Он не поклонился. Даже не посмотрел на Директора. Его взгляд, тяжелый и сканирующий, сразу впился в «звезду». В комнате мгновенно стало тесно. Юнги прошел к столу, отодвинул стул с противным скрипом и сел прямо напротив айдола. Он молчал добрую минуту, просто рассматривая Чимина так, словно тот был сложным механизмом, который нужно разобрать на части. — Слишком много пудры, — наконец произнес недавно вошедший. Его голос был низким и в нем не было ни капли уважения к статусу суперзвезды. — Юнги-сси, это же наш стандартный грим для... — Шин неловко рассмеялся. — Мне плевать на ваши стандарты, — оборвал его продюсер, не отрывая глаз от лица Чимина. — Я смотрел твое вчерашнее интервью, Пак. Ты улыбнулся сорок два раза. И ни одна из этих улыбок не задействовала мышцы вокруг глаз. Ты — профессиональный лжец. Хёншик рядом судорожно вздохнул. Певец же почувствовал, как по спине пробежал холодок. Никто никогда не говорил с ним так прямо. Никто не смел называть его ложь — ложью. Обычно это называли «профессионализмом». — Вы здесь для того, чтобы работать над концептом, а не для оценки моей мимики, — спокойно ответил Чимин, хотя его сердце забилось чуть быстрее. — Юнги наклонился вперед, опираясь локтями о стол. Теперь артист мог разглядеть темные круги под его глазами и тонкий шрам у брови. От него пахло холодным кофе и чем-то острым, мужским. — Концепт — это и есть ты, — отрезал Мин. — Но пока я вижу только манекен. Красивый, дорогой, покрытый слоем лака. Намджун, покажи им мудборд. — Ким открыл ноутбук, и на большой экран вывелись изображения. Но там не было цветов, облаков или нежных тканей. Там были макроснимки бьющегося стекла, капли чернильной воды, тени на голых стенах и запертые клетки. — Это... — Шин замялся. — Это немного мрачно для камбэка «Ангела», вам не кажется? — Мы назовем это «Падение», — Юнги наконец перевел взгляд на директора, и в его глазах блеснул опасный огонек. — Мы снимем, как ваш идеальный мальчик теряет контроль. Чимин, ты ведь знаешь, что такое терять контроль? Или ты даже в душе стоишь по стойке «смирно»? — Вышеупомянутый сжал край кардигана под столом так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он чувствовал, как этот человек медленно, слой за слоем, сдирает с него защиту. — Я справлюсь с любой задачей, которую вы поставите, — ответил Пак, стараясь, чтобы его голос не дрогнул. — Юнги усмехнулся. Это была не добрая улыбка, а скорее оскал человека, который нашел интересную игрушку. — Посмотрим. Завтра в восемь утра — первая примерка. И убери этот чертов блеск с губ. На моих съемках ты будешь выглядеть так, будто у тебя есть душа, даже если нам придется вытрясти её из тебя силой. — Мин встал и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты так же стремительно, как и вошел. Дверь захлопнулась, оставив после себя звенящую тишину. — Ну... — выдавил из себя Шин, вытирая пот со лба. — Он гений. Сложный, но гений. Чимин-а, ты в порядке? — Тот смотрел на пустой стул, где только что сидела угроза в чистом виде. В груди ворочалось странное, забытое чувство. Это была не обида. Это был азарт. — Да, директор, — Чимин поднял взгляд, и Хёншик вздрогнул: в глазах айдола на мгновение промелькнуло нечто острое, совершенно не ангельское. — Завтра будет интересно. Студия «MONO» располагалась в бывшем промышленном здании на окраине Сонсу-дона. Здесь не было вывесок из золота, как у «Big Lights». Только тяжелая стальная дверь и запах химии, старой кожи и перегретой техники. Намджун вошел в монтажную, когда часы на стене показывали около полуночи. В комнате было темно, если не считать холодного свечения шести огромных мониторов. В центре этого цифрового алтаря, утопая в глубоком кресле, сидел Юнги. На мониторах был Чимин. Сотни, тысячи изображений Чимина. — Ты снова это делаешь, — негромко сказал Ким, ставя на стол два стакана с крепким кофе. — Изучаешь его под микроскопом. — Юнги не обернулся. Его пальцы на мышке двигались с точностью хирурга, увеличивая кадр из вчерашнего интервью. На экране во весь масштаб застыл глаз Пака — расширенный зрачок, в котором отражались софиты. — Посмотри на это, Джун, — голос был сухим, надтреснутым от долгого молчания. — Видишь край радужки? У него микро-спазм каждый раз, когда ведущий задает вопрос о его «идеальной жизни». Он не просто играет. Он удерживает внутри себя ядерный взрыв. Намджун вздохнул, усаживаясь на край стола. Он знал Мина с университета и был единственным, кто понимал: эта одержимость не была фанатским обожанием. Это был профессиональный голод хищника, который нашел самую сложную добычу в своей жизни. — Ты несколько лет следил за его карьерой через объективы папарацци, — коллега кивнул на дальнюю стену, где под слоем черной ткани скрывались распечатанные снимки, которые никогда не видела публика. — Ты заставил меня полгода вести переговоры с Шином, чтобы получить этот контракт. Зачем, Юнги? Ты ведь ненавидишь айдолов. Ты называешь их «пластиковым мусором». — Старший наконец откинулся на спинку кресла. В свете мониторов его лицо казалось маской из гипса. — Большинство из них — да. Но Пак… — «Наблюдатель» сделал глоток кофе, поморщившись. — Он не пластиковый. Он фарфоровый. Дорогой, хрупкий и обожженный до такой степени, что внутри него образовался вакуум. Ты знаешь, что происходит, когда фарфор трескается? — Он рассыпается в пыль, — ответил Намджун, внимательно наблюдая за другом. — Нет, — Юнги едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была пугающей. — Он превращается в осколки. Острые, как бритва. Я хочу увидеть эти осколки. Я хочу вытащить из него то животное, которое он душит в себе ради этих идиотов-фанатов. — Шин ждет «Ангела», — напомнил Ким. — Он ждет коммерчески успешную сказку. Если ты сломаешь их главную дойную корову, нас засудят до конца жизни. — Мин резко развернулся к другу. Его глаза лихорадочно блестели. — К черту Шина. И к черту их «Ангела». Ты видел, как он посмотрел на меня сегодня в переговорной? На секунду, всего на чертову секунду, маска соскользнула. Там не было ангела, Джун. Там был голодный, злой зверь с хищной грацией, который готов перегрызть глотку любому, кто подойдет слишком близко. Юнги нажал клавишу на клавиатуре. На центральном экране сменился кадр. Это был снимок, сделанный сегодня украдкой, когда Чимин выходил из офиса. Пак поправлял волосы, и его взгляд был направлен куда-то в пустоту. В этом взгляде была такая холодная, аристократическая ярость, что Намджуну стало не по себе. — Он слишком долго жил в стерильности, — прошептал Юнги, возвращаясь к работе. — Ему нужно немного грязи. Немного хаоса. Я собираюсь стать тем, кто даст ему это. — Ким посмотрел на фотографа, потом на изображение на экране. Он чувствовал, что становится свидетелем начала чего-то катастрофического. — Будь осторожен, — тихо сказал он. — Ты думаешь, что ты охотник. Но такие, как Чимин... они могут заманить тебя в свою клетку раньше, чем ты успеешь захлопнуть замок. — Оппонент ничего не ответил. Он снова погрузился в мир пикселей и теней, вырезая из реальности образ человека, которого он собирался уничтожить и пересобрать заново. — Завтра примерка, — бросил Юнги, когда Намджун уже выходил из комнаты. — Скажи Соми, чтобы приготовила шелк. Но пусть подложит под него что-то, что будет царапать кожу. Я хочу, чтобы ему было неудобно с самой первой секунды. — Дверь закрылась. «Безумный гений» остался один в тишине студии, окруженный тысячами лиц Чимина, которые смотрели на него с экранов, ничего не подозревая. Мастерская Соми встретила артиста запахом мела, дорогой химии и колючим холодом кондиционеров. Это было место, где человеческое тело превращалось в геометрию, в вешалку для амбиций дизайнеров. Хан, высокая и резкая, как взмах ножниц, уже ждала его, окруженная ассистентами, которые застыли с иголками наготове. — Ты опоздал на четыре минуты, Чимин, — не оборачиваясь, бросила она, поправляя на манекене каскад молочно-белого шелка. — Раздевайся. Юнги-сси будет здесь с минуты на минуту, и я не хочу, чтобы он застал тебя в этом... повседневном кошмаре. Пак молча стянул свитер. Он привык, что его тело воспринимают как рабочий инструмент, но сегодня в воздухе вибрировало иное напряжение. Когда он остался в одних узких брюках, Соми подошла к нему, критически оглядывая торс. — Кожа слишком бледная, даже для «Ангела». Больше сияния. Принесите масло, — скомандовала она ассистентам. В этот момент дверь распахнулась, впуская струю горячего уличного воздуха и Мина. Он выглядел так, будто не спал всю ночь: те же черные одежды, тот же нечитаемый взгляд, прожигающий насквозь. Юнги остановился в паре метров, засунув руки в карманы куртки, и просто смотрел. Без восхищения, без вежливости. Так смотрят на чистый холст, прикидывая, не слишком ли он дешев для задуманного шедевра. — Начнем, — Соми взмахнула рукой, и ассистент набросил на плечи Чимина отрез тончайшего шелка. Ткань была настолько невесомой, что казалась жидкой. Она струилась по его груди, едва прикрывая, создавая образ невинности и чистоты. — Я считаю, это идеальное попадание. Эфирность, мягкость. Директор будет в восторге от этой игры света на складках. — Юнги сделал шаг вперед. Чимин почувствовал, как мышцы его пресса непроизвольно сократились. — Нет, — коротко отрезал продюсер. Голос прозвучал как удар хлыста. — Прости? Это лучший шелк в Сеуле, Юнги-сси. Он подчеркивает его статус... — Хан замерла, её брови взлетели вверх. — Он подчеркивает его фальшь, — критик подошел вплотную, игнорируя протестующий жест стилистки. Он протянул руку и пальцами, пахнущими горьким табаком, зацепил край шелка, резко сдергивая его с плеча Чимина. Ткань упала на пол бесшумным облаком. — Ты одеваешь его как святого, Соми. Но ангелы не поют о боли так, как поет он в своих последних демо-записях. Юнги обернулся к вешалкам в глубине комнаты, проигнорировав стройные ряды дизайнерских костюмов, и выудил оттуда тяжелую, грубую куртку из необработанной кожи с металлическими заклепками. — Вот это. Надень, — он бросил вещь айдолу. Куртка была тяжелой и холодной. Когда Чимин накинул её на голое тело, кожаный ворс неприятно царапнул грудь и ключицы. Запах зверя, дубильных веществ и металла мгновенно вытеснил аромат дорогого парфюма. — Это безумие! — воскликнула Соми. — Это разрушит весь имидж! Директор... — Шин нанял меня, чтобы я создал нечто живое, — Юнги начал медленно обходить «маникен» по кругу, словно хищник, изучающий запертую в клетке добычу. Чимин стоял неподвижно, затаив дыхание. Он чувствовал каждый шаг за своей спиной. Взгляд продюсера ощущался физически — он скользил по лопаткам, по изгибу позвоночника, по напряженным мышцам бедер. Юнги молчал, и это молчание давило сильнее, чем любая критика. Певец видел свое отражение в зеркале: полуобнаженный под грубой кожей, с растрепанными блондинистыми волосами, он выглядел странно, пугающе и... правильно. Контраст между его нежным лицом и агрессивной фактурой куртки создавал электричество, от которого кончики пальцев начинали покалывать. Юнги остановился прямо перед ним, оказавшись в опасной близости. Чимин видел каждую черную ресницу, каждую трещинку на его губах. — Тебе больно? — вдруг тихо спросил продюсер, кивнув на то, как жесткая кожа натирает нежную шею. — Я привык к неудобствам, — ответил айдол, глядя ему прямо в глаза. — Ложь, — выдохнул Мин. — Ты привык к комфорту. А сейчас ты чувствуешь, как эта куртка жрет тебя. И мне это нравится. — Оставьте куртку. Соми, найди брюки из такого же материала. Никакого шелка. Нам нужно, чтобы зритель хотел его коснуться, но боялся порезаться. — Юнги обернулся к ассистентам, которые замерли, боясь пошевелиться. Чимин остался стоять на подиуме, чувствуя, как под тяжелой кожей по телу разливается странный жар. Впервые за годы работы он не чувствовал себя экспонатом в музее. Он чувствовал себя целью. Ассистенты отошли к столам с эскизами, приглушенно споря о фурнитуре, оставив модель и её главного критика в центре этого холодного, залитого белым светом пространства. Чимин все еще стоял на невысоком подиуме, что делало его чуть выше, но не давало преимущества. Напротив — он чувствовал себя выставленным на торги. Юнги не отходил. Он продолжал изучать то, как грубая кожа куртки сидит на хрупких плечах. Его взгляд переместился к вороту, который топорщился, скрывая линию челюсти, которой фотограф, судя по всему, придавал особое значение. — Замри, — бросил Мин. Он сократил последние сантиметры расстояния. Чимин затылком почувствовал, как участился его собственный пульс. Когда Юнги поднял руки, младший невольно дернулся, но тут же заставил себя остаться неподвижным. Это был профессиональный рефлекс, выдрессированный годами: не мешать мастеру. Пальцы Юнги коснулись его шеи. Они были ледяными. Чимин ожидал жара, агрессии, чего угодно, но не этого обжигающего холода, который заставил мелкую дрожь пробежать от затылка вниз по позвоночнику. Перфекционист начал поправлять воротник, подворачивая жесткий край внутрь, чтобы открыть горло. Его прикосновения были уверенными, даже бесцеремонными. Он не ласкал — он подчинял материал своей воле, и Чимин в этот момент был для него лишь продолжением этой кожи. Пак почувствовал, как пальцы скользнули по сонной артерии. На мгновение продюсер замер, ощущая под кожей бешеный, рваный ритм сердца айдола. Чимин не выдержал. Он резко вдохнул, его грудная клетка поднялась, коснувшись пальцев Мина, и он тут же замер, боясь выдохнуть. Его взгляд метался по лицу Юнги, пытаясь найти там хоть каплю сочувствия или обычного человеческого смущения. Но тот был непроницаем. Его губы были сжаты в тонкую линию, а глаза оставались пугающе сосредоточенными. Юнги медленно наклонился к самому уху Чимина. Запах табака и горького кофе стал невыносимо острым. — Дыши, манекен, — прошептал он. Его голос, низкий и вибрирующий, прошил певца насквозь. — Если ты упадешь в обморок сейчас, ты испортишь мне всю композицию. — Обозреватель чуть сильнее надавил пальцем на впадину под челюстью Чимина, заставляя его поднять голову еще выше. — Ты так боишься быть настоящим, что даже дыхание контролируешь? — продолжал Юнги, и в его шепоте послышалась ядовитая насмешка. — Расслабь горло. Перестань играть в святого. Я вижу, как у тебя дрожат колени, Чимин. Это и есть ты. Не тот парень с обложки, а этот испуганный зверек под моими руками. Парень почувствовал, как в груди закипает протест. Ему хотелось оттолкнуть эти холодные руки, сорвать с себя эту чертову куртку и закричать, что он не зверь и не манекен. Но вместо этого он лишь сильнее сжал челюсти. Мин отстранился так же внезапно, как и подошел. Он окинул Чимина последним, оценивающим взглядом и удовлетворенно кивнул. — Так лучше. Оставь воротник открытым. Завтра мы начнем снимать. И постарайся не выглядеть так, будто ты репетировал этот взгляд перед зеркалом. Мне нужна твоя слабость, а не твоя техника. — Юнги развернулся и вышел из мастерской, даже не попрощавшись с Соми. Айдол остался стоять на подиуме. Место на шее, где только что были пальцы, горело, несмотря на то, что они были холодными. Он медленно выдохнул, чувствуя, как его идеальный, выверенный мир начинает давать трещины, в которые задувает ледяной ветер чужой, опасной воли. — Чимин-а? — осторожно позвала девушка, подходя ближе. — Ты побледнел. Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днем. Пойдем, снимем это. — Нет, — певец сам начал расстегивать молнию куртки. Его пальцы слегка подрагивали. — Я в порядке. Просто... просто здесь слишком мало воздуха. Зал для практик встретил привычным запахом винила, пота и магнезии. Огромные зеркала от пола до потолка безжалостно отражали каждый шаг, каждое мимолетное выражение лица. После ледяных пальцев Юнги и тяжелой кожи в мастерской, это пространство казалось Чимину почти родным, но сегодня даже здесь воздух ощущался слишком плотным. В углу, разминая связки, уже вовсю трудился Чонгук. Трейни был младше, полон той неуемной энергии, которую индустрия еще не успела пережевать и выплюнуть в виде сухой статистики продаж. Завидев старшего, Чонг просиял, мгновенно вскакивая на ноги. — Хён! Я слышал, примерка затянулась. Говорят, концепт будет просто сумасшедшим? — Чонгук подошел ближе, его глаза светились искренним восторгом. Для него Пак был эталоном, недосягаемой вершиной мастерства. — Вроде того, Гук-и, — отозвался Чимин, стараясь, чтобы его голос звучал бодро. — Давай начнем. У нас мало времени до закрытия. Они включили музыку. Басы заставили пол вибрировать, и Пак привычно провалился в ритм. Танцы всегда были его спасением, единственным легальным способом кричать, не открывая рта. Но сегодня тело подводило. После утренних весов, горсти таблеток вместо завтрака и психологической встряски, мышцы казались налитыми свинцом. На тридцатой минуте интенсивного прогона новой связки в глазах поплыли черные пятна. Мир в зеркале на мгновение накренился. Он сделал резкий поворот, и колено предательски дрогнуло. — Хён! — Чонгук вовремя подхватил его под локоть, не давая рухнуть на паркет. — Эй, ты чего? Ты весь бледный. — Чимин тяжело дышал, прижав ладонь к груди, где сердце колотилось, как загнанная в силки птица. Перед глазами до сих пор стояло лицо Юнги и его презрительное «манекен». — Я в норме, просто... голова закружилась. Душно здесь, — соврал он, отстраняясь. — Хён, это было круто, — Чон смотрел с каким-то благоговейным ужасом. — Я видел твоё лицо в этом последнем переходе. У тебя был такой взгляд... как будто ты хочешь всё здесь сжечь. Это было так по-настоящему. Я всё думаю: как ты это делаешь? Как сохраняешь такую выдержку после стольких лет? Я бы уже сломался. Чимин посмотрел на младшего и почувствовал укол горькой зависти. Чонгук видел «выдержку» там, где была лишь предсмертная судорога профессионализма. Он видел «искусство» там, где Чимин просто пытался не упасть в обморок от истощения. — Это просто работа, Гук-и, — Пак вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — Тебе тоже нужно учиться держать лицо, даже если кажется, что легкие сейчас лопнут. Это и есть цена нашего места. — Ты лучший, хён. Правда, — Чонгук искренне улыбнулся и потянулся за бутылкой воды. — Все в компании говорят, что этот камбэк сделает тебя легендой. Директор ходит такой гордый. Чимин ничего не ответил. Он подошел к зеркалу и всмотрелся в свое отражение. Бледный, с синяками под глазами, которые Юнги так хотел увидеть. Впервые в жизни «Ангелу» стало страшно от того, насколько он был близок к точке излома. Он понимал, что завтра на съемках не будет друга, который подхватит его. Будет только холодный объектив и человек, который намеренно подставит ему подножку. — Закончим на сегодня, — бросил он, собирая вещи. — Иди отдыхай, Чонгук. Тебе нужны силы. — А тебе? — спросил младший вдогонку. — А мне нужно научиться дышать. — Чимин остановился в дверях, не оборачиваясь. Он вышел в коридор, чувствуя, как мелкая дрожь в руках становится неконтролируемой. Завтрашний день пугал больше, чем забвение. Местом для первой локации Юнги выбрал старый ангар на окраине города. Здесь не было декораций в привычном понимании: никаких нежных лепестков или мягких драпировок. Вместо них посреди огромного пустого пространства высилась конструкция из ржавой арматуры, обвитая колючей проволокой, которая была выкрашена в ослепительно-белый цвет. На фоне серых бетонных стен это выглядело как скелет какого-то доисторического зверя или изощренный инструмент пыток. — Это и есть наш «рай»? — негромко спросил менеджер Ли, ежась от сквозняка. Чимин не ответил. Он стоял в центре этого холодного цеха, облаченный в те самые кожаные брюки и куртку на голое тело. Ему уже нанесли грим: кожа казалась почти прозрачной, а губы — бледными, едва тронутыми бальзамом. Из-за отсутствия завтрака и бессонной ночи в голове стоял легкий гул, а каждое движение отдавалось в мышцах тягучей болью. Юнги появился внезапно. Он не здоровался с командой. Он просто подошел к мониторам, проверил свет и кивнул ассистентам. — Чимин, в центр, — бросил он, даже не глядя на артиста. — Руки за спину, подбородок выше. Ты должен выглядеть так, будто эта проволока — твой единственный дом. — Айдол послушно занял позицию. Холодный металл арматуры коснулся его лопаток. Юнги за объективом замер. Щелчок. — Стоп, — фотограф опустил камеру. — Слишком красиво. — Пак моргнул. Он привык, что «слишком красиво» — это лучший комплимент. — Юнги-сси, свет падает идеально, — робко вставил осветитель. — В том-то и проблема, — Мин вышел из-за камеры и направился к «центру» композиции. Его шаги эхом отдавались под сводами ангара. — Ты снова продаешь мне «Ангела». Эти твои отработанные углы наклона головы, этот взгляд с поволокой... Мне это не нужно. Убери эту глянцевую херню. — Я делаю то, что требует концепт, — глухо отозвался Чимин, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Ты делаешь то, чему тебя научили в твоем инкубаторе, — Юнги подошел вплотную. — Еще раз. Щелчок. Щелчок. Щелчок. — Брак. Брак. Снова брак, — критик даже не смотрел на экран. Он просто чувствовал фальшь кожей. — Пятьдесят дублей, и все в мусор. Технический персонал начал переглядываться. Менеджер Ли нервно теребил край пиджака. Прошло три часа, а продюсер так и не одобрил ни одного кадра. Он методично, как палач, отвергал всё, что предлагала «звезда». — Ты устал? — вдруг спросил Юнги, подходя к нему в очередной раз. — Нет, — соврал Чимин, хотя его ноги уже начали подрагивать от напряжения. — Устал. Твои плечи опускаются на миллиметр ниже, чем нужно, — Мин протянул руку и резко потянул айдола за ворот куртки, заставляя того выпрямиться. — Ты выглядишь как человек, который боится испачкаться. Но ты уже в грязи, Чимин. Ты в ней пять лет. Просто признай это. — Что вы от меня хотите?! — артист не выдержал, его голос сорвался на резкий тон. — Я стою здесь три часа, я выполняю все ваши команды! — Юнги замер. Его глаза опасно блеснули. Он медленно убрал руку от воротника и отступил на шаг, глядя на взвинченного парня с пугающим удовлетворением. — Вот это, — тихо произнес он. — Эта злость. Она почти настоящая. Но ты всё еще пытаешься её облагородить. Продолжаем. Весь следующий час превратился для Чимина в личный ад. Продюсер браковал кадр за кадром, заставляя его менять позы, замирать в неудобных положениях, пока мышцы не начинали гореть. Персонал замер в шоке: никто раньше не смел так обращаться с главной звездой агентства. Пак чувствовал, как его профессиональная броня дает трещину. Он видел в глазах Юнги не творческий поиск, а методичное, хладнокровное разрушение его личности. — Перерыв на обед, — громко объявил фотограф, бросая камеру на стол ассистенту. —Чимин, если после еды ты вернешься таким же сладким — мы будем сидеть здесь до утра. Певец остался стоять в центре конструкции, тяжело дыша. Он чувствовал себя выжатым, оскорбленным и, самое страшное, — заинтригованным. Юнги не искал его красоты. Юнги искал его предел. Ангар погрузился в суету. Персонал потянулся к столам с кейтерингом, обсуждая шепотом тяжелый характер продюсера. Чимин медленно вышел из конструкции, чувствуя, как затекшие мышцы отзываются острой болью. Его кожа, натертая грубой кожей куртки, горела, а в голове пульсировало от голода и жажды. Менеджер возник рядом мгновенно, неся в руках пластиковый контейнер и бутылку воды. — Чимин-а, садись скорее. Тебе нужно поесть, — Хёншик суетливо открыл крышку, демонстрируя стандартный набор: горсть листьев салата, два ломтика отварной грудки и несколько долек огурца. — Ты выглядишь ужасно. Юнги перегибает палку, я поговорю с Шином, это же настоящий психологический прессинг... Айдол опустился на складной стул в тени осветительных стоек. Он взял вилку, но рука едва заметно подрагивала. Ему казалось, что если он сейчас съест этот салат, его просто вывернет наизнанку от скуки и предсказуемости собственной жизни. — Ешь, — приказал Ли, зависая над ним как наседка. — Нам еще работать до ночи. В этот момент тяжелые шаги заставили менеджера замолкнуть. Продюсер шел мимо, держа в руках бумажный стакан. Он остановился, бросил взгляд в контейнер и издал короткий, пренебрежительный смешок. — Это что? Еда для декоративного кролика? — Юнги посмотрел прямо на Хёншика, и тот невольно отступил на шаг. — Это диета, утвержденная компанией, — голос менеджера дрогнул. — Чимину нужно сохранять форму... — Ему нужно сохранять сознание, а не форму, — отрезал продюсер. Он протянул руку и бесцеремонно забрал стакан с водой, поставив его на пол. Взамен он водрузил на столик перед артистом свой стакан. От него исходил мощный, густой аромат свежемолотых зерен — горький, обжигающий, черный. Без сахара. Без сливок. — Пей, — Юнги посмотрел Чимину в глаза. — Это даст тебе больше, чем этот силос. — Пак посмотрел на черный кофе. В нем отражались холодные лампы ангара. Он поднял взгляд, пытаясь понять, что это: издевательство или странная форма заботы. — Мне нельзя кофе в такое время, — тихо сказал парень. — От него портится цвет лица и... — К черту твой цвет лица, — перебил фотограф, наклоняясь ниже. Его голос стал тише, предназначенным только для ушей артиста. — Твои менеджеры кормят тебя пустотой, чтобы ты оставался послушным. Ты хочешь выдержать еще пять часов в этой клетке? Тогда забудь про свои правила. Пей. — Юнги не ждал согласия. Он развернулся и ушел к мониторам. Хёншик хотел было забрать стакан, но Чимин остановил его руку. Артист взял горячий бумажный стакан. Кофе обжег пальцы, но это было приятное ощущение — хоть что-то теплое в этом ледяном ангаре. Он сделал глоток. Горечь была почти невыносимой, она ударила по рецепторам, заставляя мозг мгновенно проснуться. Это был вкус реальности. Не подслащенной, не украшенной, грубой. Айдол отодвинул контейнер с салатом в сторону. Он продолжал пить черный кофе, чувствуя, как кофеин начинает разбегаться по венам, возвращая ему остроту восприятия. Он видел, как Юнги за мониторами что-то обсуждает с помощником, не оборачиваясь. «Он хочет меня сломать», — подумал Чимин, сжимая стакан. — «Но он же единственный, кто дает мне то, что мне действительно нужно». Когда перерыв закончился, певец встал. В его глазах больше не было вялости. Был только темный, кофейный блеск и холодная решимость. Продюсер, заметив это, едва заметно дернул уголком губ. Игра продолжалась. Время в ангаре перестало существовать. Оно растворилось в гуле генераторов и бесконечных щелчках затвора. Часы на запястье Хёншика давно перевалили за полночь, и технический персонал двигался как в замедленной съемке. Только двое людей в этом зале казались заряженными каким-то пугающим, неестественным электричеством. Кофе, который принес Юнги, ударил по пустой голове Чимина, превращая усталость в звонкую, острую осознанность. Он снова стоял внутри конструкции из колючей проволоки. Свет теперь был приглушенным, направленным только на его лицо и плечи, оставляя всё остальное в густой, липкой тени. — Снова этот взгляд, — раздался голос из темноты, где стояла камера. — Чимин, ты опять пытаешься выглядеть печальным. Хватит. Печаль — это дешево. Печаль вызывает жалость, а мне не жаль тебя. Мне противно смотреть, как ты притворяешься. — Пак сглотнул. Горло саднило от сухости, а кожа под курткой чесалась от пота и пыли. — Я не притворяюсь. Я просто... я измотан. — Вот и отлично! — Юнги вышел из-за штатива и подошел к самому краю освещенного круга. Его лицо в этом свете казалось вырубленным из камня. — Используй это. Перестань выдавливать из себя «эмоции». Посмотри на меня. — Чимин поднял голову. Их взгляды столкнулись в пространстве шириной в метр. — Твои фанаты видят в тебе спасителя. Твое агентство видит в тебе чек с множеством нулей. Твои менеджеры видят в тебе капризного ребенка, которого нужно кормить травой, — Юнги говорил тихо, но каждое слово впивалось как игла. — А я вижу в тебе труса. Ты боишься показать им, как сильно ты их ненавидишь за то, что они заперли тебя в этом образе. — Я не ненавижу их... — начал было айдол, но продюсер резко перебил его, сделав шаг вперед. — Ложь! Десять баллов по шкале фальши, Чимин! Ты ненавидишь каждую секунду своего существования в этом теле, в этой одежде, в этом свете. Посмотри в объектив и дай мне эту ненависть. Перестань быть «Ангелом». Стань тем, кто хочет сжечь это здание дотла вместе со мной и всеми этими людьми. Юнги схватил его за подбородок — жестко, требуя внимания. Айдол почувствовал холод его пальцев и резкий запах кофе. В этот момент внутри него что-то надломилось. Пять лет подавления, пять лет вежливых улыбок и бесконечного «да, директор», «конечно, менеджер», «я люблю вас, фанаты» — всё это вскипело в нем черной, маслянистой волной. Он резко оттолкнул руку. Это было первое неповиновение за всю его карьеру. Его грудь тяжело вздымалась, а в глазах, наконец, вспыхнул хищный огонь. — Хватит... — прошипел Чимин. Голос был тихим, но в нем слышалась настоящая, неприкрытая угроза. Юнги не отшатнулся. Напротив, он медленно отступил к камере, не спуская с него глаз. — Не своди взгляд, — приказал он, припадая к видоискателю. — Смотри прямо в линзу. Представь, что это — глаз всего мира, который хочет от тебя еще одной улыбки. Убей их своим взглядом. Дай мне злость. Чимин посмотрел в черное дуло объектива. Он больше не видел камеру. Он видел все те ожидания, которые душили годами. Он видел свою белую квартиру, свои весы, свои витамины. И он посмотрел на это с такой лютой, концентрированной ненавистью, что ассистент, стоящий рядом, невольно сделал шаг назад. Щелчок. Тишина в ангаре стала абсолютной. Юнги замер, не отрываясь от монитора. Секунды тянулись вечно. Наконец, он медленно выпрямился. На его губах не было улыбки, но в глазах читалось триумфальное удовлетворение. — Конец смены, — громко объявил он. — Этот кадр пойдет на обложку. Айдол продолжал стоять в колючей проволоке, чувствуя, как его трясет от адреналина. Он посмотрел на Мина. Продюсер уже отвернулся, отдавая распоряжения о сборке оборудования, будто только что не вывернул душу артиста наизнанку. Впервые в жизни Чимину было плевать, как он получился на фото. Он чувствовал только одно: Юнги нашел ключ к его клетке. И он не собирался его выпускать. На следующее утро здание агентства казалось Чимину особенно тесным. Адреналин ночной съемки выветрился, оставив после себя лишь саднящую пустоту под ребрами и тяжесть в костях. Он надеялся, что вчерашний «прорыв» в ангаре хоть немного смягчит нрав продюсера, но Юнги, похоже, не знал слова «смягчение». В конференц-зале собралась вся верхушка: Шин, продюсеры, менеджеры, стилисты и даже пара маркетологов. На огромном центральном экране горел тот самый финальный кадр — Чимин среди проволоки, с темным, выжигающим взглядом. Артист вошел в кабинет, стараясь сохранять привычную осанку, но его пальцы нервно теребили край тонкого белого свитера. Он ожидал похвалы. Он ожидал, что Директор будет сиять. — Это... смело, — осторожно начал Шин, протирая очки. — Взгляд очень сильный. Но не слишком ли это агрессивно для нашей аудитории? Чимин-а, ты выглядишь здесь... опасно. — Он выглядит здесь живым, — отрезал Юнги. Он сидел в углу, закинув ноги на соседний стул, и лениво листал что-то в телефоне. — Но не обольщайтесь. Это всего лишь один удачный кадр из трех тысяч бракованных. — Пак замер на полуслове. Гордость, которая едва успела расправить плечи, рухнула вниз. — Три тысячи кадров, — фотограф поднялся и подошел к экрану, указывая пальцем на лицо. — И в двух тысячах девятистах девяноста девяти я видел всё тот же пластик. Чимин вчера не работал. Он сопротивлялся. Он тратил ваши деньги и время моей команды на то, чтобы защитить свой драгоценный имидж «хорошего мальчика». В зале повисла тяжелая, душная тишина. Стилистка опустила глаза, Хёншик начал усиленно что-то записывать в блокнот, лишь бы не смотреть на айдола. — Юнги, это была первая съемка... — попытался вклиниться Намджун, но друг лишь отмахнулся. — Мне плевать, какая она была по счету. Если артист считает, что одного гневного взгляда достаточно, чтобы считаться профессионалом, то он глубоко заблуждается. Это была дешевая игра. Вспышка обиженного ребенка, которому не дали конфету. В этом нет глубины, нет концепта. Это просто удачная случайность. — Чимин чувствовал, как краска заливает его шею. Каждое слово было как пощечина — звонкая, публичная, намеренно унизительная. Его выставили некомпетентным перед людьми, которые годами считали его безупречным. — Вы сами требовали злости, — голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё дрожало от обиды. Юнги медленно повернулся к нему. В его глазах не было раскаяния — только холодный, расчетливый вызов. — Я требовал правды, а ты выдал мне истерику, — критик подошел ближе, игнорируя присутствующих. — Ты думаешь, если ты один раз сверкнул глазами, ты стал хищником? Нет. Ты всё еще домашний кот, который зашипел на хозяина, потому что его вовремя не погладили. — Если вторая локация пройдет так же вяло, я закрою проект. Мне не нужен «Ангел», который боится потерять нимб. Мне нужен кто-то, кто готов содрать с себя кожу ради искусства. А Чимин... он слишком дорожит своей гладкостью. — Продюсер обернулся к Директору. Айдол смотрел на Мина и видел в его взгляде нечто страшное: он не просто критиковал. Он намеренно стирал младшего в порошок на глазах у всех, уничтожая его авторитет, его уверенность, его статус. Он оставлял его голым и беззащитным перед всей компанией. — Совещание окончено, — бросил Юнги, направляясь к выходу. — Чимин, жду тебя в студии звукозаписи через час. Попробуем проверить, есть ли в твоем голосе хоть что-то, кроме сладости. Когда дверь за ним закрылась, певец еще несколько секунд стоял неподвижно. Он чувствовал на себе сочувственные взгляды персонала, и это было хуже всего. Жалость была отравой. — Чимин-а, не бери в голову, он просто эксцентричен... — начал было Шин, но Пак просто развернулся и вышел из зала. Ему нужно было уйти. Срочно. Туда, где никто не увидит, как его безупречная маска наконец-то начинает осыпаться. Коридор агентства тянулся бесконечной белой лентой, но Чимин не видел ничего перед собой. В ушах всё еще звенел голос Юнги: «Дешевая игра. Обиженный ребенок». Каждый встречный сотрудник теперь казался судьей, который втайне согласен с этим вердиктом. Он чувствовал, как по коже ползет липкое ощущение позора, смешанное с ядовитой, клокочущей яростью, которой он не находил выхода пять лет. Он толкнул тяжелую дверь мужской туалетной комнаты на этаже руководства. Здесь никого не было. Холодный свет ламп отражался от глянцевого кафеля и хромированных кранов. Чимин подошел к раковине и уперся руками в ледяной край мраморной столешницы. — Манекен... — прошептал он, глядя в зеркало. Из отражения на него смотрел идеальный Чимин. Тот самый, которого любили миллионы. Бледно-розовые губы, мягкая линия подбородка, платиновые волосы, ложащиеся идеальной волной. Но сейчас он ненавидел это лицо. Он ненавидел чистоту своей одежды, аккуратность своего маникюра, саму свою привычку стоять ровно. Внутри него что-то пульсировало. Это не была привычная тревога, это было нечто темное, густое, пахнущее гарью. Животное, которое Юнги так старательно выманивал, наконец проснулось, и оно было в бешенстве. Оно металось в тесной клетке из социальных норм и контрактов, требуя крови. — Ты хочешь увидеть правду, Мин? — Чимин оскалился, и это движение было резким, лишенным его обычной грации. — Ты хочешь увидеть, как я ломаюсь? Дыхание стало тяжелым и рваным. Перед глазами всплыла ухмылка продюсера, его пренебрежительный жест в сторону экрана. Вся жизнь айдола за последние пять лет пронеслась перед ним как череда одинаковых белых комнат, где его обрезали, полировали и заставляли улыбаться, пока челюсти не сводило судорогой. Внезапная вспышка ярости ослепила его. Чимин резко замахнулся и со всей силы ударил кулаком по зеркалу. Звук бьющегося стекла в замкнутом пространстве был похож на выстрел. Острые трещины мгновенно разбежались по зеркальной поверхности, превращая его безупречное лицо в искаженную, изломанную мозаику. Один из осколков впился в костяшку указательного пальца, и на белую раковину упала первая кровь. Чимин не отдернул руку. Он прижал разбитый кулак к треснувшему стеклу, глядя на то, как его отражение распадается на части. Боль была отрезвляющей. Она была настоящей. Намного более настоящей, чем любая диета или репетиция. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел, как кровь медленно стекает по зеркалу, прочерчивая красную линию через его нарисованные глаза. В этом хаосе из трещин он наконец увидел то, что искал Юнги. Там не было «Ангела». Там был хищник — загнанный, раненый, но всё еще способный перекусить глотку. Его грация теперь стала опасной. Он медленно выпрямился, слизнул каплю крови с разбитой костяшки — вкус железа на языке показался лучшим деликатесом за годы — и поправил волосы рукой, на которой расцветал багровый синяк. Ему больше не было страшно. Ему было весело. Опасное, безумное веселье человека, которому больше нечего терять, потому что его самая большая ценность — имидж — только что разбилась вместе с этим стеклом. Он достал из кармана шелковый платок, небрежно обмотал им руку и вышел из туалета. Через час он должен быть в студии звукозаписи у Юнги. И в этот раз он не собирался петь о любви. Он собирался петь о том, как сильно он хочет разрушить этот мир. Мин никогда не верил в то, что артисты показывают в свете софитов. Для него правда всегда скрывалась в «слепых зонах» — там, где выключаются камеры, где стирается улыбка и где человек наконец остается наедине с собственной пустотой. Именно поэтому, подписывая контракт с «Big Lights», он внес в него пункт о «беспрепятственном доступе к внутренним материалам для изучения психотипа артиста». Директор Шин, одурманенный перспективой прибыли, подписал бумаги, не глядя, фактически отдав все козыри. В своем кабинете, где окна были плотно зашторены даже днем, Юнги сидел перед монитором службы безопасности. На экране отображался пустой коридор возле туалетных комнат на этаже руководства. Дверь туалета открылась. Чимин вышел не сразу — он постоял в проеме несколько секунд, и камера, расположенная под углом, зафиксировала его профиль. Наблюдатель замер, подавшись вперед. Артист выглядел иначе. Его походка лишилась той искусственной, балетной легкости. Плечи были напряжены, голова опущена, а правая рука была обмотана белым платком, сквозь который уже проступило яркое, свежее пятно крови. Пак остановился у стены, прислонился к ней затылком и закрыл глаза. На его лице не было ни следа той «ангельской» кротости. Только темная, глухая ярость и странное, почти пугающее умиротворение. — Попался, — прошептал Юнги. Он нажал на паузу. На экране застыл кадр: Чимин, прислонившийся к стене, с окровавленной рукой и взглядом, направленным в никуда. В этом взгляде было больше жизни, чем во всех пяти годах его дискографии. Продюсер щелкнул мышкой, сохраняя скриншот в отдельную папку, спрятанную в недрах системы. Он долго всматривался в это изображение. Его интересовал не сам факт травмы, а то, как певец держался. В нем проснулась кошачья грация — ленивая, опасная, готовая к прыжку. Это была грация хищника, который наконец-то осознал, что его клетка не такая уж и прочная. Раздался стук в дверь, и в кабинет заглянул Намджун. — Юнги, ты идешь в студию? Чимин уже там. Хёншик говорит, он немного «не в себе» сегодня. — Старший не спеша закрыл окно с камерами и повернулся к другу. Его глаза лихорадочно блестели. — Он не «не в себе», Джун. Он наконец-то начинает приходить в сознание. — О чем ты? — Ким нахмурился, замечая странное возбуждение продюсера. — О том, что наш Ангелочек только что разбил свое отражение, — Юнги поднялся, подхватывая со стола планшет. — Иди вперед. Я хочу зайти в студию, когда он начнет терять терпение. Чем меньше в нем останется вежливости, тем лучше будет запись. Намджун только покачал головой, выходя. Он знал этот тон — тон человека, который только что нашел недостающую деталь. Мин же еще раз взглянул на сохраненный снимок. Кровь на платке казалась на мониторе почти черной. Он знал, что этот шрам станет началом чего-то великого — или катастрофического. И был готов к обоим вариантам. Студия «MONO» разительно отличалась от стерильных павильонов «Big Lights». Здесь не было яркого заливающего света и мягких пуфиков для ожидания. Стены были обиты темно-серыми звукопоглощающими панелями. Синий неоновый свет, струящийся из-под потолка, превращал вокальную кабину в подобие глубоководного аквариума — холодного, изолированного от остального мира. Чимин сидел на высоком стуле внутри кабины, чувствуя себя как под микроскопом. Он знал, что за массивным звуконепроницаемым стеклом, в полумраке аппаратной, Мин уже занял своё место у пульта. Продюсер любил сидеть в темноте, превращаясь в невидимого судью, чьё присутствие выдавал только красный огонек активного микрофона. Артист медленно поднял правую руку. Белый шелковый платок, которым он наспех обмотал разбитые костяшки, пропитался кровью и теперь неприятно стягивал кожу. Боль была тупой, пульсирующей, но она странным образом помогала ему концентрироваться. Она удерживала его в реальности, не давая соскользнуть в привычный режим «идеального айдола». — Проверка связи, — раздался в наушниках сухой, лишенный эмоций голос. — Чимин, ты меня слышишь? — Слышу, — ответил Пак, глядя прямо перед собой. Его собственный голос, усиленный аппаратурой, показался ему чужим — слишком низким. — Начнем с «Ледяного трона». Это заглавный трек, и я не доволен тем, как ты спел его в прошлый раз. Тогда ты пел о потере, как мальчик, который потерял любимую игрушку. Слишком много соплей, слишком много красивого придыхания. Сегодня я хочу другого. Юнги за стеклом нажал несколько кнопок, и в наушниках взорвался бит. Это не была типичная поп-музыка. Намджун создал нечто на стыке индастриала и мрачного R&B: тяжелые, скрежещущие басы, ритм, похожий на удары молота по металлу, и пронзительные синтезаторные линии, которые резали слух. — Я хочу слышать, как ты ненавидишь этот трон, Чимин, — продолжал старший, и его голос в наушниках звучал так интимно, будто он стоял прямо за спиной. — Забудь про ноты. Забудь про технику, которой тебя учили в агентстве. Представь, что этот микрофон — единственное, что отделяет тебя от безумия. Если ты снова начнешь «украшать» звук своим чертовым вибрато, я выключу запись и мы закончим на этом. Пак закрыл глаза. Темнота перед глазами взорвалась вспышками ярости, которую он только что выплеснул в туалете. Он вспомнил хруст зеркала под своим кулаком. Вспомнив, как Юнги назвал его «манекеном» перед всей командой. Музыка нарастала, заполняя всё пространство черепной коробки. Чимин подошел вплотную к микрофону, почти касаясь его губами. — Поехали, — выдохнул он. Когда он начал петь, это не было похоже на его обычное исполнение. Чимин намеренно ломал гладкость своего голоса, добавляя в него хрипоту и резкие, почти выкрикиваемые интонации. Он пел о золотой клетке, о зеркалах, которые врут, и о том, как под белым шелком гниет живое мясо. В середине второго куплета он почувствовал, как рана на руке снова открылась. Кровь начала капать на пол кабины, но он даже не шелохнулся. Напротив, он схватился левой рукой за стойку микрофона так сильно, что костяшки побелели. Он изгибался перед стойкой — не для красоты, а словно пытаясь вырваться из невидимых пут. — Еще! — рявкнул Юнги через интерком. — Не жалей связки! Дай мне тот звук, который ты издавал, когда бил зеркало! Я знаю, ты всё еще сдерживаешься, Пак! Не будь трусом! — Чимин сорвался на крик. Это был высокий, чистый и одновременно болезненный звук, который, казалось, должен был разорвать мембрану микрофона. В этом звуке было всё: годы диет, бессонные ночи, фальшивые улыбки и та пугающая пустота, в которой он жил. Когда музыка стихла, в студии воцарилась оглушительная тишина. Певец стоял, тяжело дыша, его лоб покрылся испариной, а блондинистая челка прилипла к лицу. Он медленно открыл глаза и посмотрел на стекло аппаратной. В темноте за стеклом он увидел вспышку зажигалки. Юнги закурил прямо в студии, что было строго запрещено правилами. Огонек сигареты осветил его лицо на мгновение — на нем застыло выражение мрачного, почти религиозного восторга. — Мы записали это, — прозвучал голос. Теперь в нем не было льда, только странная, вибрирующая энергия. — У тебя кровь на полу, Чимин. Вытри её, пока Намджун не увидел. И... оставь этот платок на руке. Он тебе идет больше, чем любые украшения от Dior. Парень посмотрел на свою руку. Пятно на платке стало еще больше. Он чувствовал себя опустошенным, выпотрошенным, но впервые за долгое время — легким. Юнги не просто записывал песню. Он проводил хирургическую операцию на его душе, и самое страшное было в том, что Чимину это начинало нравиться. — Свободен, — бросил продюсер. — Завтра продолжим. И постарайся не заживлять раны. Они нам пригодятся. Чимин вышел из вокальной кабины, пошатываясь, словно после тяжелой контузии. В ушах всё еще стоял гул ломаных битов, а в горле поселился привкус железа. Он чувствовал себя странно: опустошенным, но в то же время пугающе легким, будто Юнги вместе с вокалом выкачал из него несколько литров лишней, застоявшейся крови. В аппаратной было тихо. Парень приоткрыл тяжелую звукоизоляционную дверь, собираясь спросить, не нужно ли все-таки записать бэк, но замер. В полумраке комнаты, подсвеченной лишь синими индикаторами пульта, стояли двое. Юнги, небрежно прислонившись к столу, выпускал в потолок тонкую струйку дыма, а Намджун, скрестив руки на груди, внимательно смотрел на дорожки записи на мониторе. Они не заметили, как дверь приоткрылась на несколько дюймов. Чимин застыл в тени коридора, невольно задержав дыхание. — Это было... мощно, Юнги, — голос звучал глухо и серьезно. — Я никогда не слышал, чтобы он так звучал. Ты вытащил из него что-то пугающее. Но тебе не кажется, что ты заходишь слишком далеко? У него рука в крови, он едва на ногах стоит. — Друг издал короткий, сухой смешок. Звук был холодным, как хруст льда под ногами. — Слишком далеко? Джун, я только начал снимать с него обертку. Ты же сам видел эти записи с камер. Он разбил зеркало, потому что я наступил ему на хвост. Это была защитная реакция, не более. — Ты его ломаешь, — прямо сказал Ким. — Ты методично уничтожаешь его уверенность в себе. Ты понимаешь, что Шин тебя убьет, если Чимин психологически не выдержит до конца промоушена? — Психологически не выдержит? — Юнги обернулся к монитору, увеличивая волновую форму вокала. — Посмотри на эти пики. Это не срыв. Это чистая, незамутненная ярость. Чимин пять лет был куском пластика. Дорогого, красивого, блестящего пластика. И он останется им, пока я окончательно его не сломаю. — Айдол почувствовал, как сердце пропустило удар. Холод начал медленно расползаться от живота к конечностям. — Ты говоришь о нем как о неодушевленном предмете, — в голосе Намджуна послышалось неодобрение. — Потому что в индустрии он и есть предмет, — жестко отрезал Мин. — Но под моим объективом он станет искусством. Мне плевать, больно ему или нет. Мне плевать на его синяки. На самом деле, чем больше их будет, тем лучше. Я хочу довести его до точки, где от «Ангела» не останется ничего. Где он будет просто животным, запертым в углу. Только тогда он выдаст мне тот кадр и звук, которые войдут в историю. — Старший затушил сигарету прямо о край стола, оставив темный след на полированном дереве. — Он думает, что я его спасаю, Джун. Он думает, что я единственный, кто его понимает. И это делает его еще более уязвимым. Пусть верит в это. Это поможет мне выжать из него всё до последней капли. — Чимин медленно отступил назад, в темноту коридора. Его пальцы, вцепившиеся в ручку двери, онемели. Каждое слово входило в него как каленое шило. Значит, всё это было ложью. Кофе, взгляды в ангаре, даже та странная «честность» — всё было лишь инструментами в руках опытного хирурга, который решил препарировать его душу ради красивого кадра. Юнги не видел в нем человека. Он видел в нем «материал», который нужно деформировать, чтобы придать нужную форму. Чимин прижал окровавленную руку к губам, подавляя судорожный вдох. Ярость, которая до этого была направлена на компанию и фанатов, внезапно сменила вектор. Она стала холодной, расчетливой и смертельно опасной. «Значит, я для тебя просто кусок пластика, Мин?» — подумал артист, и его глаза в полумраке блеснули по-кошачьи остро. — «Что ж. Давай посмотрим, кто из нас сломается первым, когда этот пластик окажется острее твоих ножей». Он бесшумно развернулся и пошел прочь по коридору, не дожидаясь конца их разговора. В его голове уже зрел план. Если Юнги хотел увидеть хищника, он его получит. Но мужчина забыл одну важную деталь: хищников не дрессируют. С ними только пытаются выжить в одной комнате. Прежде чем Чимин решился, была еще одна бесконечно высасывающая силы примерка перед съемкой. Соми снова кружила вокруг, пытаясь втиснуть его тело в узкие кожаные ремни, которые Юнги назвал «сбруей для падшего». Кожа кусалась, металл пряжек холодил ребра, а Пак стоял, глядя в пустоту. Он чувствовал себя экспонатом в лавке таксидермиста. — Ты слишком напряжен, Чимин-а, — ворчала стилистка, затягивая ремень на его талии. — Юнги-сси сказал, что ты должен выглядеть расслабленным в своей боли. Но ты как натянутая струна. «Расслабленным в боли», — эхом отозвалось в голове. Айдол вспомнил слова о пластике. Каждое касание теперь казалось ему липким, каждое слово — приторным ядом. Собственная квартира больше не манила тишиной; она пугала его своей пустотой, в которой так отчетливо слышался голос Юнги. Конец наступил внезапно, вместе с проливным дождем, который превратил Сеул в размытое неоновое пятно. Съемки закончились поздно. Хёншик уже ждал у входа, держа наготове зонт и отчеты для Директора. — Поехали, Чимин-а. Завтра у тебя выходной, выспишься, — менеджер потянулся, чтобы забрать сумку. — Езжай без меня, хён, — тихо, но твердо сказал артист, поправляя капюшон черного худи. — Я хочу еще раз прослушать демо. Намджун оставил мне ключи от аппаратной. — Но Директор Шин просил... — Я сказал — езжай, — Чимин поднял взгляд, и Хёншик осекся. В этих глазах больше не было привычного послушания. Была лишь решимость. Менеджер уехал, а Пак остался стоять в пустом вестибюле. Он не пошел в аппаратную. Вместо этого он направился к лифтам, ведущим на верхний, технический этаж, где, по слухам, располагалось личное логово Мина — место, куда не допускали без приглашения. Чимин шел по темному коридору, освещаемому лишь красными лампами пожарных выходов. Его шаги были бесшумными. В нем проснулась та самая грация хищника, которую Юнги так жаждал увидеть. Он больше не был айдолом на зарплате. Он был животным, идущим на запах своего врага. Массивная дубовая дверь нашлась в самом конце коридора. Никаких табличек, только медная ручка, отполированная до блеска. Чимин замер. Сердце колотилось в горле, но не от страха. От предвкушения. Он знал, что Юнги там. Он знал, что за этой дверью скрывается правда о том, почему этот человек так одержим его разрушением. «Ты думал, что я просто буду ждать, пока ты меня сломаешь, Мин?» — подумал незваный гость, протягивая руку к ручке. — «Но пластик не ломается беззвучно. Он режет пальцы тому, кто на него давит». Чимин не стал стучать. Он медленно нажал на ручку, чувствуя, как замок поддается с негромким щелчком. Это была точка невозврата. Переступив этот порог, он навсегда оставлял позади своего «Ангела». Он входил в логово зверя не как жертва, а как тот, кто готов сражаться. Дверь открылась с тяжелым, едва слышным вздохом. Пак переступил порог, и пространство коридора — со всеми его правилами, менеджерами и ожиданиями — мгновенно осталось позади. Кабинет не был похож на офис. Это была келья фанатика. Огромные стеллажи до самого потолка были забиты папками, старыми виниловыми пластинками и книгами по анатомии и искусству. Единственным источником света была низко висящая лампа над массивным рабочим столом из темного дерева. В воздухе стоял густой, почти осязаемый аромат: терпкий табак, пыль старой бумаги и резкая нота дорогого виски. Юнги сидел в глубоком кожаном кресле, откинув голову на спинку. Его глаза были закрыты, а в руке он лениво покачивал стакан с янтарной жидкостью. На нем не было куртки — только черная рубашка с закатанными рукавами, обнажающая предплечья. — Я не давал разрешения входить, Намджун, — произнес продюсер, не открывая глаз. Голос в тишине комнаты прозвучал как шорох сухих листьев. — Намджун ушел десять минут назад, — тихо ответил Чимин. Юнги замер. Стакан в его руке перестал качаться. Он медленно открыл глаза и выпрямился, устремляя взгляд на незваного гостя. В полумраке его зрачки казались огромными, поглощающими свет лампы. — Чимин? — старший приподнял бровь, и на его губах заиграла та самая холодная, едва заметная усмешка. — Я думал, ты уже дома, в своей белоснежной постели, пьешь теплый чай и восстанавливаешь «ангельский» имидж. Парень закрыл за собой дверь и повернул замок. Щелчок прозвучал как выстрел. Пак медленно стащил с головы капюшон, позволяя платиновым волосам беспорядочно рассыпаться по лбу. Он не стал кланяться. Он не стал извиняться. — Мой имидж остался на полу в туалетной комнате, — сделал шаг вперед, входя в круг света от лампы. — Вместе с осколками зеркала, которые вы так хотели увидеть. — Юнги поставил стакан на стол и подался вперед, опираясь локтями о столешницу. Его взгляд скользнул по фигуре Чимина — от растрепанных волос до травмированной руки. — Ты пришел сюда, чтобы я пожалел тебя? — продюсер прищурился. — Или хочешь, чтобы я извинился за свои слова в конференц-зале? Айдол подошел к столу вплотную. Его движения были медленными, тягучими, наполненными кошачьей грацией, которая теперь не имела ничего общего с танцевальной школой. Он смотрел на Юнги сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли страха. Только вызов и осознание собственной силы. — Я пришел посмотреть на человека, который так старательно пытается меня «сломать», — прошептал Чимин. Он протянул руку — ту самую, раненую — и медленно провел кончиками пальцев по краю стола, оставляя едва заметный след на полированном дереве. — Вы говорили, что я просто кусок пластика, Юнги-сси. Но вы забыли, что пластик очень хорошо горит. И если вы продолжите играть с огнем, то можете задохнуться в этом дыму. Мин молчал. Он смотрел на чужие пальцы, и во взгляде на мгновение промелькнуло нечто похожее на голод. Это не был сексуальный интерес в привычном понимании — это был восторг создателя, чей материал внезапно обрел голос и зубы. — Значит, ты подслушивал, — констатировал Юнги, и его голос стал на октаву ниже. — Хорошо. Это избавляет нас от лишних любезностей. — Чимин не ответил. Он продолжал смотреть, чувствуя, как между ними натягивается невидимая струна. — Садись, — хозяин кабинета кивнул на стул. — Раз уж ты решил вторгнуться в мою территорию, давай доведем этот разговор до конца. — Пак не сел. Он сделал нечто гораздо более дерзкое. Он медленно опустился на край рабочего стола, прямо на важные проекты. Он сократил дистанцию так, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Я не хочу садиться, Юнги-сси, — прошептал Чимин, и на его губах появилась опасная, хищная полуулыбка. — Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Вы думаете, что вы ведете эту игру. Но на самом деле... я просто позволил вам открыть дверь. Продюсер не шелохнулся, когда бедра артиста коснулись края его стола. Под весом хрустнули плотные листы эскизов — те самые, над которыми он трудился последние три ночи, выверяя каждую тень. Но сейчас Мин даже не взглянул на испорченную работу. Его внимание было полностью поглощено Чимином. Пак сидел на столе с пугающей непринужденностью. Одна его нога в узких черных джинсах покачивалась в воздухе, а вторая упиралась в пол, создавая позу одновременно расслабленную и вызывающую. Это были кошачьи повадки в чистом виде: мягкость движений, скрывающая готовность выпустить когти в любую секунду. — Ты помял мои раскадровки, — негромко произнес Юнги. В его голосе не было злости, только странное любопытство. — Они вам больше не понадобятся, — Чимин протянул руку и медленно, кончиками пальцев, отодвинул в сторону тяжелую пепельницу, чтобы освободить себе больше места. — На них нарисован «Ангел». А мы ведь оба знаем, что он только что пересталсуществовать. Юноша наклонился ближе, вторгаясь в личное пространство продюсера. Теперь он отчетливо видел мелкие морщинки в уголках глаз и то, как расширились зрачки. Запах виски от дыхания Мина смешивался с ароматом кожи и металла, исходящим от Чимина. — Ты ведешь себя очень смело для «куска пластика», — Юнги медленно откинулся на спинку кресла, но не сводил глаз с чужого лица. — Не боишься, что завтра я расскажу Шину о твоем ночном визите? Один мой звонок — и твоя репутация «чистого мальчика» превратится в пыль. — Чимин рассмеялся. Это не был его привычный серебристый смех для камер. Это был сухой, надломленный звук, от которого по коже пробежали мурашки. — Звоните, — певец подался еще вперед, так что их колени соприкоснулись. — Расскажите ему, что я здесь. Расскажите, что я сижу на вашем столе и смотрю так, будто хочу уничтожить. Но вы этого не сделаете. — И почему же? — Юнги прищурился. — Потому что тогда игра закончится, — Чимин протянул свою раненую руку и медленно, почти невесомо, коснулся воротника черной рубашки. — А вы слишком увлечены процессом. Вам нравится видеть, как я меняюсь. Вам нравится, что вы — единственный, кто знает, какая дрянь скрывается под этим. Вы не сдадите меня, Мин. Вы скорее сами сгорите, чем упустите возможность увидеть финал. Юнги почувствовал, как пальцы Чимина задели его кожу на шее. Это касание было электрическим. Контроль начал давать течь. Он привык быть охотником, привык дергать за ниточки, но сейчас он чувствовал, что ниточки перепутались, и кукла начала сама управлять кукловодом. — Вы хотели правды? — прошептал айдол прямо в губы. — Смотрите внимательно. Я не собираюсь больше играть по вашим правилам. Мы будем играть по моим. — В этот момент Юнги понял, что Намджун был прав. Чимин не просто «приходил в сознание». Он перерождался в нечто, для чего еще не было названия. И это «нечто» было чертовски опасным. Угрозу, казалось, можно почувствовать на вкус — горькую, как табачный пепел, и обжигающую, как неразбавленный спирт. Юнги смотрел на Чимина, сидящего на его столе, и видел в его глазах отражение собственного безумия. Это была не просто дерзость; это была капитуляция перед собственной темной стороной. — Ты хочешь играть по своим правилам? — голос стал тихим, почти нежным, но в этой нежности крылось лезвие. — Чтобы устанавливать правила, нужно уметь держать удар. А ты пока только научился эффектно разбивать зеркала. — Мин медленно потянулся к открытой бутылке виски, стоявшей на краю. Тяжелое стекло глухо звякнуло о столешницу. Он не стал доставать второй стакан. Вместо этого он поднял свой — тот самый, из которого пил всё это время, — и плеснул в него еще порцию. — В твоем контракте, кажется, есть пункт о запрете на алкоголь в период камбэка, верно? — Юнги протянул стакан гостю, зажав его между длинными пальцами. — «Лицо бренда должно быть свежим. Никаких отеков, никаких покрасневших глаз». Чимин посмотрел на стакан. Лёд внутри уже растаял, и виски казался маслянистым в свете настольной лампы. На ободке стакана остался едва заметный след от губ мужчины. Это было прямое предложение разделить не только напиток, но и преступление против правил, которые их сковывали. — В моем контракте много чего написано, — айдол медленно протянул руку и обхватил пальцы Юнги, забирая стакан. Их кожа соприкоснулась — горячая ладонь «звезды» и вечно холодные пальцы продюсера. — Но там ничего не сказано о том, что делать, если «лицо бренда» хочет почувствовать вкус чего-то, кроме зеленого смузи. Чимин поднес стакан к губам. Запах был резким, бьющим в нос торфом и дымом. Он никогда не пил такой крепкий алкоголь — компания разрешала разве что бокал дорогого шампанского на официальных приемах. Он сделал большой глоток. Жидкость обожгла горло, словно жидкий огонь. Парень невольно поморщился, его легкие на мгновение сжались, а на глазах выступили слезы, но он не отвел взгляда. Он проглотил обжигающую горечь, чувствуя, как жар моментально растекается по грудной клетке, достигая самых кончиков пальцев. — Так вот ты какой, когда не улыбаешься, — прошептал Юнги, наблюдая за тем, как Чимин делает второй, уже более уверенный глоток. — Горький. — Артист вернул стакан, оставив его в руке продюсера, но не отпуская пальцев. Теперь их взгляды были заперты в одной точке. — Горький лучше, чем безвкусный, не так ли? — Чимин слизнул каплю виски со своей нижней губы, и это движение было таким вызывающе медленным, что Юнги почувствовал, как пульс в его висках участился. — Вы получили, что хотели. Я выпил из вашей чаши. Теперь вы — соучастник. Юнги поднес тот же стакан к своим губам и допил остатки, не сводя глаз с Чимина. Это был интимный жест, более красноречивый, чем любое признание. Они только что стерли границу между «артистом» и «продюсером», превратившись в двух сообщников, запертых в темной комнате наедине со своими грехами. — Соучастник? — Юнги поставил пустой стакан на стол и резко подался вперед, так что Чимин почувствовал на своем лице его горячее дыхание. — Ты еще не представляешь, во что ввязался. Я не просто соучастник. Я тот, кто будет смотреть, как ты сгораешь, и подбрасывать дрова в костер. — Пак не отстранился. Напротив, он запустил пальцы в черные волосы, слегка потянув их назад, заставляя продюсера смотреть прямо на него. — Тогда не жалуйтесь на ожоги, — прошептал он. Алкоголь принес не расслабление, а опасную остроту. Чимин всё еще сидел на столе. Юнги замер, его лицо находилось в опасной близости от лица артиста, и в этой близости не было романтики. Было лишь два зверя, принюхивающихся друг к другу перед схваткой. — Ты думаешь, что виски и разбитое зеркало делают тебя свободным? — Голос вибрировал от подавленной насмешки. — Ты просто сменил одну клетку на другую. Раньше тебя дрессировал Шин, теперь ты пытаешься дрессировать меня. Но я не дрессировщик, Чимин-а. Я — патологоанатом. Мне интересны только твои шрамы, а не твои капризы. — Парень сильнее сжал пальцы на затылке, заставляя запрокинуть голову. Было больно, и Юнги почувствовал это, но даже не поморщился. — Патологоанатомы работают с мертвецами, — прошипел Чимин, склоняясь к самому уху. — А я, кажется, впервые за пять лет дышу. Вы так долго искали во мне изъян. Вы так долго копались в моих демо-записях, выискивая фальшь. Ну как? Нашли, что хотели? Теперь, когда я сижу здесь и воняю вашим виски, я достаточно «настоящий» для вашего шедевра? — Юнги резко перехватил то самое, раненое запястье. Хватка была железной, он намеренно надавил, заставляя Чимина шикнуть от внезапной боли. — Ты настоящий только тогда, когда тебе больно, — отрезал Юнги, глядя ему прямо в глаза. — Всё остальное время ты — продукт. Ты пришел сюда, потому что тебе страшно. Тебе страшно, что если ты перестанешь быть идеальным, мир тебя забудет. И ты надеешься, что я — тот единственный, кто сохранит твою «уникальную грязь». Ты хочешь, чтобы я стал твоим зеркалом, которое не разбивается. — Я пришел сюда, потому что вы — единственный, кто не отводит глаз, когда я перестаю улыбаться, — Чимин выдернул руку из его хватки, но не отстранился. — Вы ненавидите меня, потому что видите во мне себя. Такого же одержимого, такого же сломленного, просто завернутого в более дорогую упаковку. Продюсер замер. Его маска непроницаемости на мгновение дрогнула. Это было попадание в цель. Он действительно видел в Чимине отражение своей собственной ярости на индустрию, на систему, на фальшь, которая кормила их обоих. — Я не ненавижу тебя, — тихо произнес Юнги, и его взгляд стал пугающе холодным. — На ненависть нужно тратить чувства. Ты для меня — проект. И сейчас этот проект ведет себя как избалованная дива. Уходи. Ты получил свою порцию внимания. Иди и подумай, готов ли ты завтра на камеру показать то, что показал сейчас, или снова спрячешься. — Чимин медленно сполз со стола и поправил худи, не сводя глаз с Юнги, который уже потянулся за сигаретой, демонстративно вычеркивая гостя из пространства комнаты. — Я не уйду, пока не получу ответ, — айдол остановился у самой двери. — Вы сказали Намджуну, что я — просто кусок пластика, пока вы меня не сломаете. Так вот... — он развернулся, и в свете красной лампы выхода лицо казалось демоническим. — Попробуйте сломать. Но если я не сломаюсь... Если я окажусь крепче, чем ваше самомнение... тогда вы станете моей декорацией. — Юнги щелкнул зажигалкой. Вспышка пламени осветила его лицо на секунду. — Увидимся на площадке, «Ангел», — бросил он вслед. Чимин вышел в коридор, не забыв приложиться кулаком к стене, чувствуя, как в венах кипит не алкоголь, а чистый адреналин. Утро наступило серое, тяжелое, пропитанное запахом мокрого асфальта и дешевого растворимого кофе, который Чимин купил в автомате просто для того, чтобы согреть пальцы. Он не поехал в свою пустую квартиру. Мысль о том, чтобы оказаться в тишине среди дизайнерской мебели и панорамных окон, казалась ему невыносимой — там он снова стал бы тем самым «идеальным Чимином». Вместо этого он вызвал такси до небольшой круглосуточной кофейни в тихом переулке недалеко от агентства. Место было захудалым, без единого намека на эстетику. Здесь его не ждали. Чимин сидел в самом дальнем углу, натянув капюшон по самые глаза. Его рука ныла. Алкоголь выветрился, оставив после себя лишь звонкую пустоту и странное, дерзкое спокойствие. Дверь кофейни колокольчиком оповестила о вошедшем. Менеджер Ли ввалился внутрь, оглядываясь с явным раздражением. Он нашел пропажу по ярко-платиновым прядям, выбивавшимся из-под черной ткани. — Чимин! Ты с ума сошел? — Хёншик рухнул на стул напротив, даже не потрудившись заказать себе что-то. — Твой телефон был выключен всю ночь. Я звонил охране студии, они сказали, что ты ушел в три часа. Где ты был? Почему не дома? Парень медленно поднял взгляд. Менеджер, привыкший к мягким извинениям и виноватым улыбкам своего подопечного, внезапно замолчал. Перед ним сидел человек, в лице которого что-то неуловимо сместилось. Взгляд был тяжелым, прямым и лишенным всякого желания оправдываться. — Я гулял, хён, — просто ответил Чимин. Он поднес стакан к губам, и Хёншик заметил его руку. — Боже мой, что с твоей рукой на сей раз? — Ли схватил его за запястье. — Ты ударился? Ты понимаешь, что съемка крупным планом? Если там синяк или отек, Шин с меня шкуру спустит! — Пак плавно, но с такой силой, что Хёншик вздрогнул, выдернул руку. — С рукой всё в порядке. Это... часть концепта, — артист криво усмехнулся. — Разве Юнги не говорил, что мне нужно больше «фактуры»? Вот она. Живая кожа. — Ты бредишь, — помощник понизил голос до испуганного шепота. — Чимин-а, послушай. Этот Юнги... он плохо на тебя влияет. Я вижу, как ты меняешься. Ты стал резким, ты перестал есть даже тот минимум, что я тебе приношу. Ты выглядишь как... как человек на грани нервного срыва. Айдол откинулся на спинку скрипучего стула. Полуулыбка, застывшая на его губах, была дерзкой, почти хищной. Это была та самая мимика, которую он вчера «репетировал» на столе Юнги. — Я не на грани срыва, хён. Я просто впервые за долгое время чувствую, что проснулся. И знаешь что? Мне не нравится этот завтрак. И этот план на день. И твой тон — тоже. — Хёншик замер с открытым ртом. За пять лет работы он ни разу не слышал от Чимина ничего подобного. Тот всегда был податливым, как глина. Теперь же перед ним стоял холодный мрамор, о который можно было только расшибиться. — Пойдем, — певец встал, бросая недопитый кофе в урну. — У нас по графику вокал и хореография. Я не хочу опаздывать. — Но твоя рука... нужно заехать в клинику, — засуетился менеджер, семеня следом. — Не нужно. Мин сказал не заживлять раны. А он, как мы выяснили, теперь здесь главный. Чимин вышел на улицу, подставляя лицо под холодные капли дождя. Он чувствовал на себе испуганный взгляд Хёншика и понимал: первая трещина в системе пошла не только в его сознании, но и в отношениях с окружающими. И это вызывало странное, почти болезненное чувство триумфа. Он больше не боялся быть «плохим». Он боялся только одного — снова стать «удобным».