smalltown boy

      Минхо открывает глаза, но мгла перед ним не становится проглядней.              По черному потолку ползут черные тени. Где-то за окном — там, внизу, на кажущейся ненастоящей улице — проезжает машина. Ее шины шуршат по влажному асфальту, ее фары пробираются внутрь комнаты через пелену тюля. Их свет мельком пробегает по потолку, и Минхо видит черные абрисы воронов на нем.              Распахнутые крылья, острые клювы.              Лишь силуэты.              Они кружат у него над головой, рассыпаются по стенам, и Минхо наконец-то осознает, где он, осознает, что случилось. Что он натворил.              Сердце начинает биться так часто, что кажется, будто грудная клетка сжимает его стальной хваткой. Прячет в темницу ребер. Дышать становится все труднее, плач выбирается из груди и карабкается вверх по горлу, застывает комом в глотке.              Минхо плачет беззвучно. Рыдает молча. Не шевелясь.              Он боится двинуться. Боится всколыхнуть тишину резким движением. Боится этой тишины.              Вся его жизнь — страх.              Все его жалкое существование — ужас.              Он лежит на спине, его лопатки впечатаны в мягкую обивку раскладного дивана. Небрежно накинутая на него простыня пахнет кондиционером и немного мебельным лаком.              В комнате Джисона холодно.              В комнате Джисона тишина.              Минхо позволяет себе всхлипнуть — один единственный раз, но это обрывает тишину. Тревожит ее. Джисон хмыкает во сне и начинает сопеть. Минхо заставляет себя повернуть голову и взглянуть на него.              Джисон спит на животе, его щека впечатана в диван, вплющена в него. Волосы всклокочены, торчат в разные стороны. Уголок приоткрытых губ вдавился в простыню. Одеяло съехало под самые лопатки, оголило гладкие плечи.              Очередная машина неспешно проскальзывает за окном.              Свет мажет по стенам и лицам.              Прячась за шелестом шин, Минхо резко отворачивает от Джисона голову.              Красивый.              Минхо ненавидит себя за то, что позволяет себе эту мысль, но он слишком любит себя, чтобы от нее отказаться.              Гребаный эгоист.              Мразь.              Минхо смотрит на воронов на потолке. Он помнит, как год назад помогал Джисону вырезать трафареты из картона и как подсаживал его к потолку, пока Джисон распылял черную краску. Минхо жадно бережет этот день в памяти. Бережет ощущение тяжести Джисона на своих плечах.              Ему дороги все воспоминания о Джисоне.              Минхо — ебаный мудак.              Если бы не он, эта память по-прежнему имела бы ценность. Но теперь ничего уже не исправить. Минхо — неисправим. А у Джисона все должно быть хорошо.              Он этого заслуживает. Он сможет этого достичь.              Минхо коробит от самого себя. Он задерживает дыхание, бросает взгляд на абрисы над головой и, стараясь не шуметь, встает с дивана. Находит штаны на стуле и футболку под ними. Дырявые носки.              Одевается, постоянно проверяя, не разбудил ли Джисона. Но тот спит крепко. Еще бы…              Минхо встает около двери и в последний раз позволяет себе посмотреть на него.              Как он мог так поступить с Джисоном? Как он мог сделать это с ним? Как он мог позволить себе…              Минхо ненавидит себя. Ненавидит себя. Ненавидит. Ненавидит. Ненавидит.              Он ощущает собственную липкую мерзость, першащую на языке, выступающую холодным потом. От отвращения вновь собираются слезы. От горечи и тоски хочется передумать. Но Минхо знает, что правильно, и он должен поступить верно — хотя бы раз.              Минхо осторожно прикрывает за собой дверь в комнату Джисона. Взглянув на часы в прихожей, узнает, что уже четыре утра. Или всего лишь четыре ночи. Он выходит в обшарпанный подъезд с кривыми стенами и крошащейся штукатуркой. Входная дверь в квартиру Джисона безвозвратно щелкает. Запирается.              Минхо вздыхает и заставляет часть себя заткнуться. Завалить наконец ебало.              Он спускается вниз по лестнице. Пять этажей. Десятки ступеней.              Кеды стучат о лестницу, и каждый шаг отражается от стены подъезда столь же громко, как по утрам вторника звучат шаги в пустой церкви. Раньше бабка водила его туда, но она давно умерла.              Минхо достигает тяжелой двери, ведущей к невысокому крыльцу, и толкает ее. Оказывается на улице. Холодный рассвет подступает к городу, но вспыхнет над ним еще не скоро. Минхо просовывает ладони в карманы старой куртки, делает шаг на улицу грязи и потрескавшегося асфальта и идет домой, стараясь не вспоминать, но думая о вчерашнем.       ____________________              У Минхо дурной день, но все резко становится иначе, когда он видит Джисона. Хотя именно из-за Джисона день и дурной.              Если бы не он, Минхо не пришлось бы с самого утра прокручивать мысль о том, что вечером ему предстоит социальное растерзание. «Типа туса». По крайней мере, именно так выразился Джисон. И Минхо думает об этой невразумительно дерьмовой затее, пока возится на заправке у шоссе в ночную смену и в магазинчике Чана в утреннюю, пока провожает мать на работу и пока ворочается в кровати, пытаясь хоть немного поспать.              Его мучает бессонница.              От нее болит голова и вид говно, и зарождающееся раздражение мешает уснуть еще сильнее, и Минхо безмерно зол, когда просыпается от стука в дверь. Он шаркает тапочками по полу. Глаза сушит нещадно. Он открывает дверь и видит Джисона, и Джисон залетает в его квартиру, и Минхо должен бы разозлиться, но он рад.              Он знает почему.              От этого немного паршиво, но Минхо к постоянному ощущению паршивости уже привык.              Под контролем Джисона он натягивает лучшие джинсы — вторые из тех, что у него есть. Новее первых на целых полгода. Поверх футболки поддевает свитер, который превращает легкую куртку в куртку для ранней весны.              На улице валит снег, смешанный с мерзким дождем.              Хочется курить.              Сигарет нет.              Надо было пробить себе пачку перед уходом с работы.              Минхо ежится и идет вслед за Джисоном. Джисон рассказывает ему о том, как прошел его день, хотя Минхо и не просил. Минхо нравится его слушать.              Минхо нравится в Джисоне почти все, даже его хамливость — единственный минус Джисона в том, что у него тоже нет сигарет. Но Джисон не курит, так что ему простительно.              Уже темно. Фонари дребезжат светом. Мигают над подъездами, работают через одного над улочками. Они идут дворами. На Джисоне ветровка поверх потертой толстовки и старые кожаные сапоги — армейские. Наверное, старшего брата, а у того — от кого-нибудь из друзей. Брат у Джисона легавый. Странный. Замкнутый и жесткий. Строгий. Решил пойти по стопам отца, которому висок снесли при исполнении — громкое было дело, вся округа трещала.              Брат Джисона старше Минхо всего года на три, но Минхо его боится, потому что как будто на целую жизнь, которую Минхо проживать не хотел бы.              У Минхо с Джисоном почти такая же разница. Иногда она чувствуется остро и резко. Иногда она ощущается наоборот. Типа, Минхо весь такой ничего не знающий и беззащитный, а Джисон здесь для того, чтобы укрыть его ото всех бед.              Минхо знает, что это неправда. Иногда ему стыдно за это чувство. Иногда ему стыдно всегда.              Они подходят к дому одного из друзей Джисона. Минхо его плохо знает, но в любом случае более тесное знакомство не сулит ничего хорошего. Ну и плевать. Наверное.              Уже в подъезде слышно, что один из соседей решил устроить сбойник. Музыка колупает стены, голоса слышны еще на первом. Джисон ведет Минхо на второй этаж и по-хозяйски входит в квартиру.              Джисона тут же обступают со всех сторон — он не успевает до конца снять ветровку, ее уже отбирают заботливые руки одной из немногочисленных девчонок и скидывают в кучу чужой одежды. Минхо неловко стягивает куртку и бросает ее туда же, поверх нее накинув свитер. Жарко.              В квартире накурено.              Джисон окружен. Его похлопывают по плечам, ему пожимают руки, у него спрашивают, как дела, и в ответ он нехотя тянет что-то. Спрашивают, зачем он привел пидора, и в ответ Джисон посылает нахуй.              Минхо хочет уйти.              Он знает, что о нем думают. Он знает, что они знают. Просто пока не могут доказать, но от этого правда истиной быть не перестанет. Джисон хватает Минхо и тянет к остальным, начинает его представлять — даже тем, кто с Минхо уже знаком. И все здороваются с ним, кивают, пожимают руку, потому что иного расклада быть не может.              Минхо пришел с Джисоном.              Минхо — пидор. Но Джисон — ровный чувак. Свой в доску, свой везде. И везде почти главный.              Джисона уважают.              На Джисона не смеют пиздеть. Слухи о нем распускать не принято, и все же они ходят. Типа, стрелять умеет, и брат ему иногда свою пушку отдает. Крышует его, когда Джисон травкой подбарыживает. Еще говорят, Хенджин больше не появляется, потому что че-то спизданул про Джисона, и тот ему зубной ряд почистил.              Минхо не знает, что там между ними на самом деле произошло, но ясное дело, что все это пиздеж. И Джисону этот пиздеж нравится.              Он любит быть в центре внимания. Любит, когда каждый в этой маленькой квартирке считает своим долгом оторвать жопу с насиженного места, взять бутылку пива и ударить ею о дно бутылки Джисона, предложив выпить за какую-нибудь хуйню. Или хотя бы пожать ему руку.              Минхо никогда этого не делал.              Он не знает, каково держать ладонь Джисона в своей руке.              Он никогда не приближался к Джисону для того, чтобы опустить ладонь ему на спину или на плечо и дважды похлопать — да так, чтоб погрубее.              Джисон никогда не обнимал его, а Минхо никогда на это не решался.              Минхо и без того знает, что для Джисона он важнее всех этих вместе взятых. Он идет на кухню, опрокидывает по дороге пару рюмок, но знает, что больше не выпьет. Минхо продирается сквозь скопление людей на входе.              — Пидр, — кашляет кто-то уже знакомое и родное. Пьяное.              Минхо не обращает внимания. Не будь здесь Джисона, он испугался бы. Такие могут и вмазать пару раз, а Минхо драться не любит. Не умеет. Но пока Джисон рядом, его не тронут.              Минхо протискивается к балкону и выходит на свежий воздух. Его появление встречает два невнятных недовольных голоса, которые исчезают на кухне. Минхо садится на пол и прибивается спиной к стене.              Здесь холодно.              И Минхо забыл, что у него нет сигарет.              Он вообще нечасто курит. По ситуации. Сейчас как раз такая.              Он знает, зачем Джисон притащил его сюда. Здесь новые лица, и Джисон вновь надеется, что Минхо найдет себе кого-то в друзья, но Джисон будто действительно не понимает, что это невозможно. В этом месте у Минхо не может быть друзей. В таких городах с подобными ему не дружат. Не церемонятся. Признаться, он понятия не имеет, почему Джисон все еще рядом.              По старой памяти? По странной дружбе? Все это было еще до слухов.              Они познакомились пять лет назад, когда Минхо переехал в этот город из-за того, что мать вышла замуж. Тогда население чуть более трех тысяч человек казалось ему необъятным. Минхо рос на ферме при хозяйстве, в котором работала мать, и учился в сельской школе. А тут — в семнадцать лет — с ним случилась городская.              Случилась жестко и крайне неприятно. Минхо не хотел лишний раз выходить на улицу, а дома постоянно торчал проверяющий тетради отчим — учитель географии и биологии. Хотя, скорее всего, он просто делал вид. Отчим оказался беззлобным, но абсолютно пресным мужиком, принимавшим Минхо за приложенную к матери тень и не делающим ему ни зла, ни добра. Мать устроилась на швейный комбинат и допоздна пропадала на работе. Отчим черкал в тетрадях и щелкал пультом. Жизнь превратилась в мирное сосуществование двух тел в двухмерном пространстве квартиры.              А потом Минхо вышел выбросить мусор и увидел Джисона, который сидел на корточках рядом со своим велосипедом. Судя по всему, возился он долго, с грязными промаслившимися руками и напряженным выражением лица. Цепь слетела. Минхо молча подошел и помог. Тогда он еще не знал, что это будет худший и лучший день в его жизни, потому что Джисон прилепится к нему репейником и больше не отстанет.              Исколет нутро и склеит мысли.              Но Минхо не жалеет. Только слишком часто думает об этом. И сегодня хочет курить.              Ветер скрипит о стены, раскачивает водосточные трубы. Внизу — грязь и слякоть. Наверху — слипшееся небо. Капли звенят по крышке фонаря.              Ветер не достает Минхо — тот укрылся за стеной и в кармане ограждения.              Джисон появляется на краткий миг, вручает Минхо кружку, просит приободриться и вновь исчезает. Джисон всегда радостный и улыбчивый, когда он не злой. А в ярости он похож на волчонка, которому впервые пришлось обнажить зубы и ощетиниться. Забавный, почти смешной и опасный — вцепится в руку, и зубов уже не разожмет.              Ударит один раз — и его не остановить.              Минхо слышит шум в квартире. Он, кряхтя, поднимается и заглядывает внутрь.              — Придержи язык, щас Джисон услышит, — шипит кто-то, хватая за плечо патлатого парня. Минхо его узнает. Джихо. Хозяин квартиры.              — Не трогай меня, — огрызается он. Джихо пьян и плохо стоит на ногах. Косит немного вправо туловищем и глазом. Почему-то Минхо обидно, что, когда он трезв, красив. Это даже как-то отвратительно. — Вас че, всех все устраивает? — он одергивает футболку и обводит взглядом собравшихся. — Че он вечно этого пидора за собой таскает? Я его, блять, звал?              — Джихо, — шикает его подружка, но уже поздно, и он натыкается на Минхо взглядом, когда тот пытается улизнуть сквозь толпу. Поэтому Минхо останавливается и выпрямляет спину, стараясь выровнять плечи.              — Я звал тебя? — Джихо смотрит ему в глаза, и Минхо понимает, что собственное лицо онемело. На нем не осталось ни единого чувства. Он стоит и ждет, что будет дальше, и музыка словно становится тише, но на деле умолкают лишь разговоры. Джихо делает к нему шаг. Еще два. Он стоит совсем близко, он выше Минхо на почти на полголовы. — Кто тебя звал?              Минхо не может ничего ответить, потому что не звал его никто и никто его здесь не ждал.              Палец Джихо упирается в его лоб. Минхо коробит от оскорбления. Он перехватывает руку Джихо и отводит ее от себя.              — Меня позвал Джисон, — тихо произносит он, зная, что его и так услышат. Смотрит Джихо в глаза. Смотрит так, будто не боится.              Его изобьют.              Рано или поздно это должно было случиться.              — Он тебя ебет, да? — усмехается Джихо. — Трахает в очко, а потом…              Он не успевает договорить. Джисон набрасывается на него — хватает за плечо и разворачивает к себе лицом, чтобы не ударять со спины. Бьет кулаком в нос, и Минхо уверен, что слышит хруст, который ему лишь кажется. Джихо злится, пытается напасть на Джисона в ответ, но тот ударяет его вновь — куда-то под скулу, и Джихо, оступившись, стонет.              К нему никто не подходит. Джисона любят сильнее.              Минхо стыдно, и приятно, и почему-то смешно. Обидно. Так обидно. Так стыдно. Пиздец.              Джисон взъерошенный и нелепый.              — Кто что еще спиздануть хочет? — Джисон гордо задирает нос. Правда смешной. Но, кроме Минхо, словно никто этого не понимает, и все поджимают губы. Минхо невольно улыбается. Ловит на себе взгляд подружки Джихо и застывает. Она знает. Она действительно все понимает — понимает так, как оно есть.              Минхо — пидор. И это слишком очевидно рядом с Джисоном.              И Джисон — бедный, пустоголовый идиот — нихуя этого не понимает. Думает, что над Минхо издеваются потому, что он совсем селовый. Потому что Минхо замкнутый и странный, потому что всегда смотрит на всех свысока, хотя совершенно так себя не ощущает. Джисон думает, что над Минхо глумятся, потому что они все идиоты, а не потому, что правы.              Минхо никогда не спрашивал у Джисона ни о чем и сам никогда ему ничего не рассказывал — боялся даже начать прощупывать почву, потому что Минхо знает: Джисон все еще с ним, потому что не верит и не понимает. Он всю жизнь рос в этом городе. Он его часть. Он — такой же, как они.              Он уйдет, когда все поймет.              Он его оставит.              И Минхо снова будет один.              Один. Совсем один. Один, блять. Один, вашу мать. И все будут знать, что он один. Все будут знать, что он одинок. Что он жалок и никому не нужен, и никто не встанет на его сторону, и никто его не поймет.              Джисон ободряюще улыбается Минхо, улыбается своей широкой улыбкой, от которой морщится нос и лицо становится похожим на оттиск счастья. Джисон улыбается ему, а Минхо хочет выебать Джисона. Хочет обнять его, хочет целовать в губы и щеки, хочет утыкаться носом в изгиб его шеи. Минхо не знает, что из этого хуже. В чем страшнее признаться — в первую очередь, хотя бы себе.              Он осматривает толпу, которая начинает оживляться и расходиться. Они косятся на него.              Они тоже знают.              Ему никогда не будет здесь места. Этот город никогда не примет его. Он никогда не найдет в нем счастья.              Минхо заслуживает быть счастливым. Заслуживает быть как все. Но только не как они. Они ему противны. Но лучше бы он был среди них.              Минхо выходит с кухни, ноги приводят его в прихожую. Словно в бреду, он находит свою куртку в ворохе одежды, шатается к двери.              На его плечо опускается рука, и Минхо, вздрогнув, оборачивается.              — Курить? — спрашивает Джисон.              Минхо кивает.              Они уходят, не прощаясь.              Джисон прячет руки в карманах куртки — Минхо знает, что ему неловко. Что ему стыдно за то, что он привел Минхо и все так обернулось.              Если бы только Джисон знал, как правы злые языки.              Джисон пихает Минхо в плечо, Минхо пихает его в ответ. Они идут по пустым ночным улочкам и из дворов сворачивают к автомобильной дороге. Бредут под светом фонарей. Молчат.              Ноги сами несут их по знакомым местам. Минхо в этом городе известно все: каждая тропинка, каждая косая лавочка, каждая заброшка, каждый бетонный столб. Он знает, в каких окнах уже давно не горит свет, и знает, за чьими окнами он плещется теплом. Знает берег реки и косой причал, знает маленький стадион — большое поле травы, гордость округ — и знает станцию всего в километре от выцветшей вывески «Добро пожаловать». Здесь нет общественного транспорта, один лишь окоселый автовокзал с отправлением рейсов дважды в день — утром и вечером. Здесь нет шума, нет суеты, нет спирающих сердце стремлений. А если и есть, то о них молчат, чтобы не выставить себя идиотом.              Все замерло, все застыло. Все сошлось — и лишь Минхо не подходит этому месту.              Он знает о нем все, но не хочет, чтобы это случалось в ответ.              И Джисон — часть этого маленького мира. Он — его король. Центральная фигура, игровой персонаж. Вся жизнь, все то действо, что еще осталось здесь, происходят вокруг него и словно ради.              Джисон делает шаг по улице, и город оживает. Мимо проносится машина, откуда-то из окон раздаются голоса, хлопают двери и окна, скрипят во дворе качели, лает собака на привязи, решает переметнуться через дорогу черный кот. Джисон — главный герой. И ради него декорации приходят в движение, имитируя жизнь.              Минхо лишь счастливится оказаться рядом.              В этом городе все дороги и все тропинки ведут к улице, на которой живет Джисон.              На углу его дома — магазин. На его двери висит табличка «закрыто» — круглосуточных здесь нет, но Минхо шарит по карманам и отпирает дверь ключом. Он не зажигает свет. Почти на ощупь, зная все, бредет к кассе и отпирает короб прилавка с сигаретами. Берет себе одну пачку, думая о том, что пробьет ее завтра утром. Главное не забыть.              Джисон хватает с полки стеклянную колу. Завтра Минхо пробьет и ее.              Они тихо выбираются из магазинчика и запирают дверь. Они уже делали так тысячу раз — тысячу дней, несколько лет.              Небо проясняется. Тучи расходятся в разные стороны и, словно распахнувшиеся занавеси театра, открывают черный небосклон, усеянный звездной крупой.              У помойки гаркают вороны.              Минхо и Джисон обходят дом и садятся на лавочку подле подъезда. Джисон сколупывает крышку с колы, Минхо потрошит пачку. Они не спешат. Ночь бесконечна, утро будет нескоро. Минхо зажимает фильтр губами, Джисон шарится по карманам и находит зажигалку. Тоже армейская. Брат отдал.              Минхо склоняется к нему, и Джисон поджигает сигарету, прикрывая рукой от ветра, которого нет.              Минхо курит, а легче не становится. Джисон отпивает колу. Протягивает бутылку Минхо — тот делает лишь глоток и отдает обратно.              Промозгло и слякотно, но отчего-то приятно. Тревожно.              Слышится семейный спор в квартире на первом этаже, щебет шин об асфальт в отдаленье, трепет вороновых крыльев. Все знакомое. Все чужое.              Минхо здесь чужой.              Он опускает ладонь на лавочку и задевает руку Джисона. Тот не шарахается, не двигается. Идиот. Сидит, запрокинув голову, и лупит в черно-пшенное небо.              Минхо затягивается. Выпускает дым.              Вновь думает о том, о чем размышляет все время. Безостановочно. Без просветлений.              Ему здесь не место.              Не место, не здесь. Быть может, где-то все иначе, а в этом городе иначе не бывает.              В этом городе не может быть по-другому.              Минхо уже знает, чем все закончится. Не понимает только, когда. Он не в силах решиться, он не чувствует того, что после каждого удушения не может сделать вдох, а пока получается дышать, сбежать будет трудно. Так мало людей, но всего иного — слишком много… Минхо не знает, хочет ли забрать с собой хоть что-нибудь из этого множества. Это неважно. Минхо уже купил чемодан.              Фонарь жужжит напряжением, желтый свет стирает границы и тени. Окутывает мягкостью всякую грубость, наполняет подобием звука скупую тишину.              — Ты ведь знаешь, что они правы, — тихо произносит Минхо.              Джисон выпрямляется, потягивается, оборачивается на него. Смотрит как на того, кто сошел с ума.              — Я так не считаю, — он улыбается и забирает сигарету у Минхо. Опускает взгляд на его кеды, делает затяжку. Минхо это больше не кажется странным. Просто Джисон такой сам по себе — ему похуй. На все и почти на всех.              Джисон сбрасывает сигарету на асфальт.              Минхо должен ему объяснить.              — Я, блять, про то, что я типа пидор.              — Типа? — Джисон давит тлеющий окурок носком своего кеда. Поднимает на Минхо взгляд. Минхо не понимает его. Он отводит глаза, обнаруживает интерес к выбоине на асфальте, но ладонь накрывает его щеку, и Минхо вздрагивает и сжимается, когда Джисон целует его.              Минхо отпрядывает и теряется, Джисон хватает его за куртку и тянет обратно к себе. Метливость в руках Минхо оборачивается смелостью и силой — он не ощущает тот миг, когда сам начинает прижимать Джисона к себе. Страх уходит, а потом нахлынывает новой волной.              Дверь у соседнего крыльца скрипит, открываясь, и Минхо отдергивает себя от Джисона. Они смотрят друг на друга, смотрят совсем в глаза. Джисон решается встать первым. Он хватает Минхо за предплечье, тянет вслед за собой, открывает тяжелую дверь и впускает их во мрак пролетов.              Мысли пульсируют в такт с висками, пока Минхо поднимается наверх вслед за Джисоном. Джисон отпирает дверь в свою квартиру. Говорит, что мать на ночном дежурстве, что брата вызвали, и он в участке.              Минхо воспринимает это неестественно, невникчиво, по привычке сбрасывает куртку и кеды, лишь сейчас вспомнив, что оставил свитер на квартире, а потом Джисон волочит его к себе как безвольного, и Минхо покорно садится на незаправленную постель, кутающую диван. Он застывает и не знает, куда себя деть — куда положить руки, куда взглянуть. Опирается руками позади спины, чуть откидываясь назад и пытаясь придать себе естественную позу, не выдав восковых и скабрезных мыслей.              Джисон кажется почти безумным. Минхо улавливает в нем смелость и страх — они ощущаются в его движениях, в касаниях, во взгляде.              — Ты красивый, — тихо проговаривает Джисон, и это звучит столь нелепо — особенно сейчас, особенно между ними — что Минхо хочется выдавить из себя хотя бы подобие смешка, но получается лишь гулко выдохнуть и тупо уставиться на Джисона.              Минхо вроде как смекает, к чему тот клонит. Минхо вроде как должен быть счастлив. Но ему страшно, так страшно, что голова начинает кружиться, а перед глазами мельтешит тьма, и Минхо не понимает, что заставляет сердце так яростно биться — Джисон, опускающий колено возле его бедра, или ебучий удушающий страх.              Это может быть шутка. Тупая жестокая насмешка. Мудацкий розыгрыш. Скрытая камера, которая запечатлеет момент абсолютного самозабвенного счастья в глазах Минхо. И это разрушит его. Это уничтожит все, что он так тщательно пытался сохранить и скрыть.              Если это шутка, когда она должна прерваться? Когда Джисон отпрянет и рассмеется? Когда будет смотреть на Минхо с отвращением? И с жалостью — потому что это все же Джисон.              — Ты меня боишься? — он беззлобно посмеивается — так, как делает часто — и Минхо по его тону понимает, что Джисон боится убедиться в своих словах.              — Не тебя, а, блять, типа, ну — всего? Понимаешь?              Джисон подступается ближе и не отвечает. Целует Минхо, пролезает языком между губ, и в этот миг Минхо понимает, что Джисон все знает. Что он всегда знал. Минхо так боялся думать об этом, что не замечал, но теперь он это ощущает.              Джисон касается губами его шеи, руки грубовато хватаются за Минхо. Минхо знает, что Джисон пил. Вероятно, слишком много, чтобы проясниться за жалкие почти полчаса их прогулки.              Джисон раздевает его. Стаскивает с него футболку. Это странно. Минхо нравится. Минхо нравится — нравится до безумия, нравится. Нравится. Так хорошо. Ему давно не было так хорошо. Ему давно не дышалось так просто, хоть и страшно, пиздецки страшно, страшно до отрезвления, страшно до забытья, до забытья хорошо — Джисон целует его плечи, его грудь, его живот. Иногда замирает, припав к его коже лбом, и громко глубоко дышит. Руки Минхо гладят его по плечам, по макушке — стягивают с него одежду. Грубо гладят по голой спине.              — Мне нравится на тебя смотреть, — говорит Минхо и падает назад. Над головой взмывает стая воронов. — Я так люблю смотреть на тебя, — шепчет он, впиваясь взглядом в абрисы.              Джисон стягивает с Минхо джинсы, и Минхо тут же хочется одеться самому и раздеть Джисона. Джисон справляется сам, застряв ногой в штанине. Нелепо подпрыгивает и валится на Минхо. Минхо неразборчиво мажет по его телу руками, целует его, чувствует его вставший член на своем бедре.              Все это кажется нереальным и слишком настоящим.              Джисон на его бедрах садится, пододвигается чуть выше, поправляет свой член, зажав его одной рукой с членом Минхо. Изгибается, вполоборота отводит шею и спину назад, подцепляет свободной рукой выдвижной ящик стола и роется в поисках крема. Он пахнет мягко. Минхо смотрит на член Джисона и понимает, что мог бы — что хотел бы — взять его в рот. Зачем-то говорит об этом.              — А трахнуть хочешь? — спрашивает Джисон нервно и лукаво, и Минхо согласно мычит.              Ему стыдно. Ему хорошо. Джисон делает все сам. Дрочит им. Все внутри мешается и путается, все отражается движением.              Недействительность реальности вновь сжимает Минхо в тисках странной смеси неги, счастья, ужаса и отвращения. Минхо гладит по спине дремлющего на нем Джисона, неудобно изгибает шею, чтобы пару раз чмокнуть его в макушку. День кажется бесконечным. Джисон сопит у Минхо на груди. И Минхо засыпает тоже, и бесконечность дня оказывается фальшью, потому что скоро наступит утро, и Минхо открывает глаза слишком рано. Он под одним одеялом с Джисоном, во сне они отлипли друг от друга и оказались по разные края дивана, но все равно слишком близко.              Минхо отодвигается чуть дальше.              Сердце разбивается о грудь, осознание сотворенного щемит ребра.              Минхо все проебал. Минхо все потерял, все испортил, все предал.              Джисон был не в себе. Минхо знал это, Минхо это понимал, и все равно позволил ему сделать то, о чем Джисон будет жалеть всю оставшуюся жизнь. То, за что и ему, и Минхо будет нестерпимо больно и стыдно.              Страшно.              Так страшно.              Так тошно.              От себя, от произошедшего, от этого города. Тошнит. Выворачивает изнутри, и все оказывается наизнанку, и Минхо застывает посреди комнаты Джисона плотью наружу. Все не то, чем должно быть.              Вороны кружат над головой.              Виски болят. Душно.              Все случается медленно, но Минхо — стремителен.              Он уходит. Он просто обязан уйти, но ощущает, будто поступает неверно, хотя ничего уже не исправить, и совершать нечто правильное нужно было вчера, а теперь правильных шагов нет. Нет правильных вариантов, нет вообще ничего правильного.              Минхо идет по предрассветным улицам, и снег вперемешку с дождем впивается в его лицо. Минхо добредает до своего дома, поднимается в свою квартиру. Лучше бы он сдох. Лучше бы никогда не встретил тогда Джисона, лучше бы изнывал от тоски и одиночества, и они убили бы его, и он не испортил бы Джисону жизнь.              Минхо находит свой чемодан — старомодный, черный, купленный на перекупе — громоздкий кейс с потертой ручкой.              Мама спит в соседней комнате.              Минхо так любит ее. Безмерно, безумно. Она никогда не говорила ему о любви, но Минхо всегда знал, что она его любит тоже. Но Минхо не знает, сохранится ли эта любовь, если он расскажет ей о себе чуть больше.              С любовью у него вообще тяжело.              Он никогда не сможет найти ее здесь, никогда не сможет ощутить ее. Он жалок в своем голоде. Он не намерен всю жизнь терпеть.              Он не хочет встречаться лицом к лицу с тем, что никогда не примет его. Он будет трусом, он сбежит. Ради себя. Сбежит, ради, мать вашу, себя. Хоть раз выберет этого мудака — хоть раз, если не считать вчерашнего.              Минхо складывает в чемодан все то немногое, что у него есть и что действительно важно. Достает из-под матраса заначку купюр. Он копил долго, муторно, несколько лет, и он сделает это сегодня — или никогда.              После будет уже слишком поздно.              Он долго стоит в прихожей, вдыхает запах дома. Вдыхает отголоски женских духов, зеленого чая и пыли. Прикрывает глаза и выходит, закрыв за собой дверь.              На улицах светает.              Минхо считает шаги, чтобы не думать. Чтобы не потерять смелость. Он оказывается на окраине города и выходит за его пределы на обочину. Бредет километр до переезда, сворачивает на тропу, ведущую вдоль рельсов, и прекращает отсчет.              Ему не страшно.              Совсем не страшно.              Ему жаль. Ему так жаль.              Он доходит до перрона и поднимается на платформу. Кроме него здесь еще четверо — одна женщина лет сорока и трое студентов. Минхо держится подальше от них.              Он позвонит матери, когда доберется до большого города. Она будет кричать на него, а он ничего ей не объяснит и никогда не расскажет, потому что она никогда не поймет, почему ему пришлось уехать. Минхо хочет сохранить хотя бы ее любовь.              Небо блекло-серое, затянутое плотными облаками. Снег окончательно сменяется дождем, и капли покрывают лицо Минхо, липко и неприятно, но он ничего не может сделать — укрыться здесь негде. Никаких навесов и крыш — лишь голые поля и пролесок.              Минхо закрывает глаза и ждет, и как назло думает, и хочет заплакать, но у него не получается. Минхо не попрощался с Джисоном. Возможно, он еще увидит его, но не таким, каким запомнил. Джисон больше не будет улыбаться ему по-прежнему, не будет толкать его в плечо и не будет звать глянуть фильм ночью. Больше не отдаст ему последнюю жевательную резинку, больше не зажжет его сигарету и не закурит с одного конца, больше не встанет на его защиту, больше не заглянет ему в глаза.              Минхо должен будет отпустить это и сделать шаг вперед. Он справится.              Он слышит стук колес.              Поезд скоро будет.              Минхо открывает глаза. Состав почти на станции, тянется медленно и неумолимо. По тропе бежит Джисон. Его лицо искажено гневом. Минхо крепче сжимает ручку чемодана. Джисон взмывает на платформу, когда состав ровняется с ней.              Остановка — минута.              Джисон бьет Минхо кулаком в скулу.              — Ты ебаный мудак, — он ударяет еще раз, хватает Минхо за лацканы куртки, встряхивает.              Минхо нужно идти. Сейчас же. Женщина и студенты уже вошли в вагон. Там они оплатят билеты, сядут у окна и увидят, как Минхо останется на платформе. Увидят, как он все-таки не решился, и им будет плевать, потому что никому нет дела до решений Минхо и до их последствий. Они важны лишь ему.              — Как ты, блять, мог съебаться? — зло шипит Джисон, отталкивая Минхо от себя. — Какого хуя ты ушел? Чего ты, блять, ждал? Ты че хотел вообще? Че тебе, блять, еще надо? Чего ты, блять, хочешь от меня? — он говорит тихо, быстро, сбивчиво. Страшно. — Почему ты ушел? Как ты мог меня оставить? Минхо, какого хуя… Какого, блять, хуя, Минхо?              Дождь становится реже, превращается в морось. От этого еще противней.              Минхо сжимает чемодан. Щеки горят и болят.              Он его не отпустит.              Поезд гудит и Минхо шагает в вагон. Дверцы захлопываются с громогласным треском. От него звенит в ушах.              Поезд двигается с места, оставляя пустой перрон позади. Черный ворон сидит на краю платформы.              Стук колес превращается в метроном.              Джисон тяжело дышит и обозленно смотрит на Минхо, который по-прежнему сжимает куртку над его плечом.              Город остается позади. Совсем скоро они вернутся обратно, но лишь для того, чтобы снова прийти на перрон.