теория трех лет.

они прошли по холодному коридору, зашли в комнату с металлическими столами. на одном из них лежало тело, накрытое простынёй. санитар взялся за край ткани. — готовы? — спросил он, глядя на хана. хан кивнул, хотя готовым он не был никогда. простыню откинули. минхо лежал на спине. его лицо было странного, воскового цвета, с синеватыми прожилками у висков. но самое страшное — это был не тот измождённый, грязный человек из его кошмаров. кто-то из медиков, видимо, привёл его в порядок. вытер, закрыл глаза. он выглядел... спокойным. умиротворённым. таким, каким хан не видел его уже очень давно. и только тёмно-багровая, жуткая полоса на шее ломала эту картину. полоса, которая кричала о боли, об отчаянии, о последнем, отчаянном шаге. хан смотрел на него, и внутри него всё медленно, с чудовищным скрежетом, переворачивалось. он ждал, что нахлынет ненависть. жалость. отвращение. но пришло нечто другое. осознание. страшное, леденящее, окончательное. это я. мысль пронеслась яркой вспышкой. я ушёл, чтобы спастись. я выстроил свои стены, свою тихую, хорошую жизнь. я думал, что поступаю правильно. что заслуживаю счастья после той боли. а он остался там. в том аду, который мы оба создали. только я выбежал из горящего здания и даже не оглянулся. а он сгорел заживо. потому что у него не было выхода? нет. потому что я захлопнул дверь у него перед носом. я выключил телефон. я стёр себя из его жизни. я сделал его одиноким в самом страшном смысле этого слова — одиноким с его виной, с его падением, с его невозможностью всё исправить. я не убивал его руками. но я перерезал последнюю верёвку, за которую он цеплялся. своим молчанием. своим равнодушием. своим «прощай». хан не знал, как долго он стоял. санитар что-то сказал, накрывая тело обратно. сонхи тихо плакала. хан развернулся и вышел. не в комнату ожидания, а дальше по коридору, к выходу. он прошёл мимо врачей, мимо больных, мимо всего этого шума жизни, который теперь казался ему диким и неуместным. он вывалился на улицу. ночной воздух был холодным и резким. он сделал несколько шагов от входа, к стене, и тут его ноги окончательно подкосились. он осел на холодный асфальт, прислонившись спиной к кирпичной кладке. и тогда его прорвало. слёзы хлынули потоком, но это были не тихие слёзы горя. это были слёзы ярости. на себя. на весь этот несправедливый мир. на любовь, которая превращается в убийцу. он рыдал, давясь собственными рыданиями, бил кулаком по асфальту, пока не стёр кожу в кровь. он выл, как раненый зверь, и прохожие обходили его стороной. он понял самую чудовищную вещь. он выжил. он спас себя. но ценой этого спасения стала чужая жизнь. и теперь ему предстояло жить с этим. не с воспоминаниями о любви, а с знанием, что твоя любовь, твоя гордость, твоя правота — это просто красивая обёртка для самого страшного греха: равнодушия к тому, кого ты когда-то клялся беречь. он сидел там, на асфальте, пока слёзы не высохли, пока не осталась только пустота, более чёрная и беспросветная, чем та, что была у минхо в их последние дни. встал. пошёл. не домой. просто пошёл, куда глядели глаза. потому что его «хорошая жизнь» только что закончилась. и началось что-то другое. вечное, беспокойное и бесконечно одинокое существование человека, который навсегда останется заложником одного вопроса: «а что, если бы я тогда ответил на звонок?» КОНЕЦ.