теория трех лет.

первая неделя прошла в лихорадочной активности. он звонил хану каждые полчаса. сначала на старый номер, потом, когда тот отключился, начал обзванивать всех общих знакомых. писал длинные, сумбурные сообщения в мессенджерах, в инстаграм, даже в электронную почту, которую хан не проверял годами. он метался по квартире, которая теперь казалась огромной и пугающе пустой. он не спал. ел что попало. пытался работать — сидел перед монитором, но вместо эскизов видел лицо хана в последний момент. потом пришла фаза апатии. звонки стали реже. сообщения — короче. энергия кончилась. он перестал отвечать на звонки с работы. в конце концов ему позвонил сам креативный директор и мягко, но твёрдо сказал, что минхо берёт неоплачиваемый отпуск по состоянию здоровья. «возьми себя в руки, друг. ты нам нужен». минхо бросил телефон на диван. он был не нужен никому. единственному человеку, которому он был нужен по-настоящему, он сам всё испортил. квартира постепенно превращалась в свинарник. он перестал убирать. пустые коробки от доставки еды, пивные банки, бутылки из-под крепкого алкоголя, пепельницы, переполненные окурками — всё это валялось на полу, на дорогом дизайнерском диване, на стеклянном столе. запах стоял тяжёлый, затхлый, смесь старой еды, табака и отчаяния. он перестал открывать шторы. жил в полумраке, который нарушал только мерцание экрана телевизора, который работал сутками фоном, чтобы заглушить тишину. он почти не спал. а когда проваливался в забытьё, то видел кошмары. то хан падает с балкона, а он не может его поймать. то он сам стоит посреди их гостиной, а вокруг танцуют и смеются хан и хёнджин, не замечая его. то он пытается крикнуть, но из горла не выходит ни звука. он смотрел на свои руки — они дрожали. смотрел в зеркало — не узнавал опухшее, обросшее щетиной лицо с впавшими глазами. «кто этот человек?» — думал он. и ответа не было. идея пришла не внезапно. она зрела давно, тихо, как плесень в углах его запушенной квартиры. сначала это была просто мысль: «я не могу так больше». потом: «а что, если...» потом: «это ведь так просто». однажды утром, вернее, в очередной серый час, который уже нельзя было назвать ни утром, ни днём, он встал с грязного матраса, на котором спал прямо в гостиной. прошёл босиком по замусоренному полу в гардеробную. порылся на верхней полке. там лежали вещи, которые он не носил. и среди них — широкий, массивный кожаный ремень от костюма от диор. хан подарил его ему на годовщину, сказав: «чтоб ты всегда был собранным, даже если внутри бардак». ирония была настолько совершенной, что минхо даже хмыкнул. он взял ремень, вернулся в гостиную. осмотрелся. в центре комнаты, где когда-то хан хотел поставить новую лампу, была прочная бетонная балка, оставшаяся от оригинального дизайна лофта. она идеально подходила. он придвинул к ней тяжёлый деревянный табурет, который они купили на блошином рынке в камакуре. вместе. он встал на него, закинул ремень. сделал петлю. проверил узел — крепкий, надёжный. не было страха. не было даже печали. была только чудовищная, всепоглощающая усталость и тихое любопытство: «а что там, после? будет ли тише?» он не оставил записки. всё, что хотел сказать, он уже сказал в пустоту. в тысяче неотвеченных звонков. он просто накинул петлю на шею, сделал последний глубокий вдох, пахнущий пылью и гнилью, и шагнул вперёд. --- мама минхо, сонхи, звонила сыну уже четвертый день подряд. обычно он отзванивался раз в два-три дня, даже в самые загруженные периоды. тишина пугала её. на пятый день она не выдержала и поехала к нему. у неё был ключ — минхо дал его год назад, шутя: «на случай, если я вдруг умру от переутомления, чтобы ты могла забрать кота». кота у них не было, но ключ она берегла. подъезд был тихим. лифт довёз её до нужного этажа. когда она открыла дверь своим ключом, её ударил в лицо волна смрада. её сердце ёкнуло. — минхо-я? — позвала она, заходя внутрь. — сынок?.. тишина. и этот запах... она, зажав нос платком, пробиралась через коридор, раздвигая ногами какие-то коробки. гостиная была погружена во мрак. она нащупала выключатель, щёлкнула. свет вспыхнул, и она увидела. сначала — хаос, грязь, нищету. её сын, её успешный, блестящий сын жил в такой помойке? а потом её взгляд упал на центр комнаты. на то, что качалось под потолком. звук, который она издала, был не криком, а чем-то коротким, хриплым, сорвавшимся с самых глубин. её ноги подкосились, она упала на колени, но тут же вскочила. инстинкт матери оказался сильнее шока. она подбежала, схватила его за ноги, пытаясь поднять, чтобы снять нагрузку с шеи. но он был тяжёлым, мёртво тяжёлым. она рыдала, кричала, звала на помощь, одной рукой удерживая его, другой пытаясь найти опору, чтобы влезть на табурет. сдвинуть его. что угодно. она не помнила, как дозвонилась в скорую. говорила что-то бессвязное, кричала в трубку адрес. потом снова пыталась его спасти, трясла, била по щекам... но кожа была холодной. глаза полуоткрыты, стеклянные, невидящие. когда приехала скорая, дверь была открыта настежь. они застали её сидящей на полу рядом с телом, она просто гладила его руку и что-то беззвучно шептала. парамедики быстро оттеснили её, констатировали смерть. вызвали полицию. всё было как в тумане. кто-то из полицейских, пока оформляли протокол, поднял валявшийся рядом телефон минхо. экран был в паутине трещин, но работал. он увидел историю вызовов. сотни исходящих на один номер. «хан». он показал это сонхи. — это... его парень, — еле выдохнула она, утирая слёзы краем рукава. — они... они расстались. он его искал. позвоните... позвоните ему. он должен знать. медбрат, молодой парень с усталым лицом, взял телефон, нашёл последний набранный номер в списке контактов и набрал его. --- хан как раз закончил ужин — готовил себе пасту, научился за последнее время. дори мурлыкала у его ног. в квартире было тепло, уютно, играла тихая музыка. когда зазвонил неизвестный номер, он нахмурился. обычно ему не звонили в это время. — да? — ответил он, вытирая руки. — здравствуйте, беспокоим из приёмного отделения больницы святой марии. с вами говорит джисон хан? — да, я. что случилось? пауза. хан услышал на том конце фоновый шум — голоса, шаги, гудки аппаратуры. его ладони вдруг стали влажными. — вам известно что-либо о ли минхо? — спросил голос. — мы... мы не общаемся, — осторожно сказал хан, чувствуя, как по спине ползёт холод. — что с ним? ещё одна пауза, более тяжёлая. — ли минхо был доставлен к нам сегодня утром. попытка суицида через повешение. к сожалению, реанимационные мероприятия не увенчались успехом. время смерти... — голос что-то говорил, но хан перестал слышать. слова «повешение» и «смерть» ударили его по голове, как дубиной. мир поплыл. он упёрся ладонью в столешницу. — ...его мать находится здесь. она просила связаться с вами. не могли бы вы приехать? для формального опознания и... чтобы поддержать её. хан не помнил, что ответил. кажется, просто «я сейчас». он бросил трубку, схватил куртку. руки тряслись так, что он с третьей попытки попал в рукав. выбежал из квартиры, даже не заперши дверь. в такси он молчал, глядя в окно на мелькающие огни. в голове была одна мысль, тупая и навязчивая: «не может быть. это розыгрыш. он не мог. он же... он же минхо. он сильный. он выплывает всегда». больница. яркий свет, запах хлорки. у стойки регистратуры ему указали на дверь в стороне от основного потока. комнату ожидания при морге. там, на пластиковом стуле, сидела сонхи. она казалась крошечной и очень старой. увидев его, она не бросилась к нему, не закричала. просто посмотрела. и в её взгляде было столько боли, обвинения и в то же время... понимания, что хану захотелось провалиться сквозь землю. — он звонил тебе, — тихо сказала она. — всё время звонил. я нашла его телефон... там только твой номер. хан не нашёл что ответить. комок в горле мешал дышать. к ним подошёл санитар, мрачный мужчина в белом халате. — пойдёмте, — коротко бросил он.