Order price

      За полярным кругом не бывает рассвета. Лишь долгая ночь, которая длится месяцами, и ветер, который никогда не стихает. Зимовье-17 стояло в глубине сибирской тундры, в трёхстах километрах от ближайшего населённого пункта, которого не было на картах. Семь бетонных коробок, вкопанных в вечную мерзлоту, соединённых утеплёнными переходами. Сверху маскировочная сеть и слой снега, который делал базу неотличимой от холмов, а со спутника просто ещё один белый бугор в бескрайней белой пустоте. Сорок градусов ниже нуля. Вой ветра, похожий на голодного зверя. И тишина, от которой закладывало уши.       Анна никогда не думала, что будет скучать по Питеру. По его промозглой сырости, по вечным пробкам, по соседу сверху, который любил сверлить стены в два часа ночи. Всё это сейчас казалось раем. Ведь здесь был только холод и ничего интересного.       Она стояла у пульта управления криохранилищем, вглядываясь в показатели датчиков. Минус семьдесят два. Норма. Сто двадцать третьи сутки её вахты. Ещё двести сорок два до конца контракта.       — Ллойд, ты здесь застынешь.       Анна обернулась. В проёме двери стоял Грег, её единственный более-менее нормальный коллега. Высокий, вечно лохматый, с кривой ухмылкой человека, которому уже всё равно. Он держал два стакана с чем-то, что должно было изображать кофе.       — Дежурство на мне, — коротко ответила, принимая стакан. Жидкость обожгла пальцы даже через толстый картон. — Спасибо.       — Сменщик твой запил, — прислонился к стене, зажимая стакан в ладонях. — Третьи сутки не просыхает. Я подменил.       — Который?       — Седой. Из четвёртого отсека.       Девушка поморщилась. Четвёртый отсек — вирусология. Самые опасные игрушки. Там, если напьёшься и ошибешься, много кто успеет пожалеть.       — Почему не докладываешь службе безопасности?       Грег фыркнул.       — Ага, и получить выговор за то, что я его прикрываю? Служба безопасности здесь не для того, чтобы нам помогать. Они здесь, чтобы следить за нами.       Анна ничего не ответила. Она знала это и без него. Пять месяцев назад, когда она только прилетела сюда, ей казалось, что она сможет привыкнуть. Что холод, изоляция и вечная ночь — это просто условия, к которым можно адаптироваться. Как к неудобной обуви. Она ошиблась. К холоду привыкнуть нельзя. К тишине тем более.       — Ты слышала новость? — Грег понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Говорят, в третьем блоке ЧП.       Ллойд напряглась. Третий блок, пятый отсек — её блок. Микробиология.       — Что за ЧП?       — Не знаю, но туда уже час никто не заходит, и оттуда никто не выходит.       Анна посмотрела на мониторы. Все показатели в норме. Давление, температура, герметизация. Ни одного сигнала тревоги.       — Может, учения?       — Может, — Грег пожал плечами. — Но мне что-то не нравится, как служба безопасности бегает. Я видел Лэйн.       Анна замерла. Лэйн. Она слышала это имя несколько раз. Лэйн — старший офицер безопасности. О ней говорили шёпотом. Говорили, что она видит всё. Говорили, что она никогда не спит. Говорили, что лучше попасть под трибунал, чем попасть к ней на допрос.       — И что Лэйн?       — Бегает. Быстро. Без куртки, представляешь? В минус сорок без куртки. И даже не дышит паром.       — Люди не дышат паром, только когда мёртвые, — машинально поправила Анна.       Парень допил свой кофе, пожал плечами и смял стакан.       — Ладно, я пошёл. Ты тут аккуратнее. Если что — кричи. Только в этом коробе тебя всё равно никто не услышит.       Оставив Анну одну в гулкой тишине криохранилища, он что-то пробормотал под нос. Она снова посмотрела на мониторы. Всё те же цифры. Минус семьдесят два. Давление в норме. Герметизация. Всё хорошо. Тогда почему ей так неспокойно?       Биолог провела ладонью по лицу, сняла очки и принялась машинально протирать стёкла краем халата. Пальцы слегка дрожали — то ли от холода, то ли от разговора с другом. Она подняла глаза к мониторам, и взгляд сам собой скользнул на изображение с камеры в коридоре. Пусто. Как и всегда. Но мысль уже уцепилась за что-то, и Анна замерла, глядя в пустой экран, а перед глазами всплыло другое — не сегодняшнее, а давнее, почти забытое.       Первый день. Она помнила его так отчётливо, будто это было вчера. Тогда, пять месяцев назад, самолёт высадил их прямо на замёрзшую полосу. Группа новоприбывших человек десять толпилась у входа в административный блок, переминаясь с ноги на ногу, вжимая головы в воротники. Минус сорок встречал их, как встречает каждый день здесь, равнодушно и зло.       Ллойд помнила, как пар изо рта оседал инеем на шарфе, как ресницы слипались от холода уже через минуту на воздухе. Она помнила, как смотрела на серые бетонные коробки Зимовья и думала: «Год. Всего год. Я справлюсь». А потом дверь открылась, и на пороге появилась она. Лэйн. Военная форма сидела на ней так, будто была сшита специально для неё: ни одной лишней складки, ни одного сбитого ремня. Чёрная куртка, высокие ботинки, никаких знаков различия, кроме одной нашивки, которую Анна тогда не поняла. Красные волосы не рыжие, не каштановые, а именно красные, тёмным пламенем были стянуты в тугой узел на затылке, открывая высокие скулы и бледную, почти фарфоровую кожу. Стояла неподвижно, пока остальные прибывшие суетились, пересчитывали вещи, жались друг к другу. Она просто смотрела. Сверху вниз, хотя была не выше остальных. Её взгляд скользил по лицам, цеплялся, оценивал, отсеивал.       Анна тогда отвела глаза первой. Она запомнила каждую деталь. Как Лэйн чуть прищурилась, когда их взгляды встретились. Как ветер шевелил выбившуюся прядь у её виска. Как тонкие пальцы с идеальным маникюром сжимали планшет с документами. И родинка маленькая, тёмная, прямо под левым глазом, была единственной тёплой отметиной на этом холодном лице.       — Лэйн, служба безопасности, — представилась она тогда. — Вы будете видеть меня часто. Я буду видеть вас всегда.       И всё. Ни улыбки, ни приветствия. Она развернулась и ушла внутрь, оставив новоприбывших стоять на морозе с открытыми ртами. Анна стояла и смотрела на дверь, за которой скрылась красноволосая фигура, и чувствовала, как внутри поселяется странное, липкое предчувствие.       «Я буду видеть вас всегда».       Она моргнула, возвращаясь в реальность. Мониторы всё так же мерцали ровными цифрами. Коридор на экране оставался пуст. Анна поднесла очки к глазам и замерла. На изображении с камеры, там, в глубине коридора, у самого поворота к криохранилищу, стояла фигура. Красные волосы. Чёрная форма. Неподвижность статуи. Лэйн стояла лицом к камере. Стояла так, будто знала, что Анна сейчас смотрит. Будто ждала этого момента.       Биолог не дышала. Она видела только маленький экран, только пиксельное изображение, но отчётливо, до мурашек, чувствовала этот взгляд.       Лэйн чуть склонила голову. Один короткий кивок. Едва заметный. Словно ответ на вопрос, который Анна не успела задать.       — Здравствуй, Анна, — одними губами произнесла она. Или Анне только показалось?       А потом изображение мигнуло и коридор опустел. Ллойд смотрела на пустой экран, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Пульс отдавал в висках глухим, неровным стуком. Она провела рукой по лицу, снова сняла очки, протёрла их, хотя они были идеально чистыми. Надела обратно. Посмотрела на монитор.       Пусто. Конечно, пусто. Но внутри неё, где-то глубоко, под рёбрами, застряло то самое липкое чувство, с которым она жила все пять месяцев. Будто за ней наблюдают. Будто её ждут. Будто та первая встреча на морозе была не случайностью, а началом чего-то, чему она пока не знала названия. Обернулась на дверь криохранилища. Там никого не было. Только гул вентиляции и равномерный свет ламп.       Она снова повернулась к мониторам и заставила себя работать, но до конца смены она то и дело ловила себя на том, что краем глаза смотрит на камеру в коридоре. Проверяет, не появится ли там снова красноволосая фигура. Не появилась. Но Анна почему-то знала: это не последняя их встреча. И почему-то, вопреки всему, вопреки страху, вопреки инстинктам, она поняла, что ждёт следующей.

***

      Лэйн стояла у разгерметизированной камеры уже двадцать минут. Техники суетились вокруг, надевали защитные костюмы, проверяли датчики. Она просто стояла в обычной форме, без маски, без перчаток, и смотрела на дверь, за которой случилось то, что не должно было случиться.       — Вам бы отойти, — осторожно сказал подошедший капитан. — Мы ещё не знаем, что там.       — Знаю, — ответила она, не оборачиваясь.       — Там был сотрудник Иванов. Тридцать два года. Женат. Двое детей. Три часа назад зашёл проверить образцы и не вышел.       — Мы найдём его.       — Не найдёте. Он мёртв.       Капитан сглотнул.       — Откуда вы…       — Там минус семьдесят. Без костюма человек живёт две минуты. Иванов зашёл без костюма. Дальше считать?       Капитан молчал. Девушка наконец повернулась, на шее блеснул серебряный крест на цепочке.       — Узнайте, почему он зашёл без костюма. Кто его послал. И кто отвечал за проверку оборудования сегодня ночью.       — Слушаюсь.       Капитан ушёл. Лэйн снова повернулась к камере. Иванов. Она помнила его. Тихий, незаметный лаборант. Всегда выполнял приказы. Всегда молчал. Именно такие обычно и погибают первыми. Неспособные за себя постоять, задаваться вопросами. Вопросы задают как раз другие. Например, новенькая из пятого отсека. Анна Ллойд. Слишком умная для простого лаборанта, любопытная и слишком красивая.       Ллойд шла по переходу между блоками, когда увидела её. Длинный коридор, тусклые лампы через каждые двадцать метров, гул вентиляции. И женская фигура в чёрной форме, стоящая у окна — единственного окна во всём Зимовье, выходящего не в бетонную стену, а наружу, на бесконечную белую равнину. Фигура обернулась.       — Ллойд Анна? — спросила Лэйн.       — Да.       — Я вас искала.       У Анны ёкнуло сердце. Зачем офицер безопасности ищет её? Что она сделала не так?       — Можете не волноваться, — Лэйн чуть улыбнулась, но в этой улыбке не было тепла. — Просто хотела познакомиться. Вы здесь пять месяцев, а мы ни разу не говорили.       — Я… обычно в лаборатории.       — Знаю. Пятый отсек, микробиология. Работаете со штаммами кишечной палочки и стафилококка. Ничего опасного. Скучно, наверное?       Анна моргнула. Она знает. Она всё знает.       — Работа есть работа.       — Согласна. — Лэйн отвернулась к окну. — Красиво, правда?       Лаборантка посмотрела туда же. Белая пустота. Ни деревьев, ни домов, ни огней. Только снег и ветер.       — Не знаю. Я уже перестала замечать.       — Это плохо. Когда перестаёшь замечать, начинаешь ошибаться.       Повисла пауза.       — У нас ЧП сегодня, — вдруг сказала Лэйн. — В криохранилище. Техник погиб.       Анна почувствовала, как кровь отливает от лица.       — Как?       — Зашёл без костюма. Минус семьдесят. Двух минут хватило.       — Господи…       — Он работал в вашей смене? Вы его знали?       — Иванов? — Анна попыталась вспомнить. — Мы сталкивались пару раз.       — Тихий такой. Никогда не нарушал правил.       — Вот именно. Никогда. А сегодня нарушил.       Снова посмотрела на Анну. В её тёмных глазах было что-то, от чего у русской стало не по себе.       — Вы ведь тоже никогда не нарушаете, Анна? — тихо спросила Лэйн.       — Стараюсь.       — Старайтесь дальше. Здесь это единственный способ выжить.       Она развернулась и пошла по коридору, оставив биолога одну у окна, выходящего в бесконечную белую пустоту. Анна смотрела ей вслед и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Что это было? Предупреждение? Угроза? Или просто дружеское наставление? Она не знала. Но одно она поняла точно: Лэйн будет следить за ней. И не только потому, что это её работа.       Через три дня после смерти Иванова на базе объявили карантин. Официальная версия — профилактика. Неофициальная — в пробах из криохранилища нашли то, чего там быть не должно.       Анна узнала об этом от Грега, который узнал от кого-то в столовой, который услышал от техника из четвёртого блока. Информация здесь распространялась как вирус быстро и бесконтрольно.       — Говорят, сибирская язва, — шептал Грег, наклоняясь к Анне через стол. — Старый штамм, но боевой. Из тех, что разрабатывали ещё в восьмидесятых.       — Откуда она там?       — Никто не знает, тем не менее служба безопасности уже неделю не спит. Лэйн лично допрашивает всех, кто имел доступ.       Анна вспомнила их разговор у окна. Ей показалось, или тогда Лэйн уже знала?       — Меня ещё не вызывали.       — Вызовут. Всех вызовут. — Грег откусил бутерброд и прожевал. — Ты главное не нервничай. Ты ж чистая, у тебя доступ только к безопасным штаммам.       — Ага.       — А вот тем, кто из четвёртого блока, не позавидуешь. Там сейчас паника. Кто-то говорит, что это диверсия. Кто-то, что просто случайность. Но ты же знаешь наше начальство. Им проще найти виноватого, чем разбираться.       Анна кивнула. Она знала. Вечером её вызвали.       Кабинет Лэйн находился в административном блоке, куда Анна раньше не заходила. Узкий коридор, железная дверь без таблички, внутри маленькая комната с единственным столом, двумя стульями и монитором на стене. Лэйн сидела за столом, когда та вошла. В руках у неё была папка.       — Садитесь, Анна.       Анна села. Колени чуть дрожали, но она старалась не подавать виду.       — Я задам несколько вопросов. Отвечайте честно. Это в ваших же интересах.       — Хорошо.       — В ночь с двенадцатого на тринадцатое вы были в криохранилище?       — Нет. У меня нет допуска. Я работаю только в пятом отсеке.       — Знаю. Но доступ в коридор, ведущий к криохранилищу, у вас есть. Вы им пользовались?       Анна задумалась.       — Нет. В ту ночь я вообще не выходила из пятого отсека. У меня была смена до двух, потом я ушла в жилой блок.       — Кто может подтвердить?       — Камера в коридоре? — предположила Анна.       Лэйн чуть улыбнулась.       — Камеры были отключены. Технические работы. Очень удобно для…       У биолога похолодел внутри.       — Я не понимаю… Вы подозреваете меня?       — Я подозреваю всех, Анна. Это моя работа.       Красноволосая закрыла папку и посмотрела на подозреваемую в упор. В темноте её глаза казались бездонными.       — Но вы мне даже интересны. Я не думаю, что это могли совершить вы.       — Почему?       — Нутром чувствую. Можете идти. Но держитесь поближе к жилому блоку. Карантин продлится ещё неделю.

***

      Карантин тянулся восьмые сутки. Анна сбилась со счёта, сколько раз она прошла по коридору между жилым блоком и столовой. Двадцать три шага от двери до поворота, ещё сорок один до раздаточной. Стены здесь были того же серого цвета, что и небо за ними, если это можно было назвать небом. Бесконечная ночь давила на глаза, и даже лампы дневного света не спасали: они гудели ровно, монотонно, и этот гул въелся в подкорку, стал фоном, на котором проступали мысли, от которых хотелось спрятаться.       Мысли о солдатиках базы. Вернее, Лэйн. Биолог ловила себя на том, что вглядывается в каждую женскую фигуру в коридоре, вслушивается в шаги за дверью, ловит обрывки разговоров в столовой. Красные волосы мерещились ей в каждом отражении, в каждой тени, в каждом блике на металлических дверях, а та не появлялась. Ни на допросы больше не вызывали, ни в столовой ни разу. Грег сказал, что служба безопасности теперь работает в закрытом режиме, что Лэйн почти не выходит из своего кабинета. Что расследование зашло в тупик, а начальство давит.       — Но это не наше дело, — закончил он тогда, отламывая кусок хлеба. Наше дело — пережить.       Анна кивнула, но внутри что-то царапало. В ту ночь она не могла уснуть. В жилом блоке было тихо: соседи либо спали, либо делали вид. Девушка лежала на узкой койке, смотрела в потолок и слушала вой ветра за стеной. Где-то там, за тремя слоями утеплителя и армированного бетона, бушевала пурга. Здесь, внутри, было почти тепло почти. Она думала о том кивке на экране. О словах «Я буду видеть вас всегда». О том, как Лэйн смотрела на неё в коридоре у окна не как на подозреваемую, не как на объект слежки, а… иначе. Анна не могла подобрать слово, но это «иначе» жгло под рёбрами сильнее любого холода.       Резкий стук в дверь разорвал тишину. Хозяйка комнаты села на койке, сердце ухнуло в пятки. Три часа ночи. Кто мог прийти в три часа ночи? Она накинула халат поверх майки, подошла к двери, замерла. Глазка не было здесь, вообще не предусматривали лишних удобств. Только кнопка открытия и динамик домофона, через который можно было спросить.       — Кто? — голос сел.       Тишина. А потом динамик ожил:       — Открой, Ллойд.       Этот голос она не спутает… Лэйн.       — Что… что вы здесь делаете? — прижалась лбом к холодной двери.       — Открой. Пожалуйста.       «Пожалуйста». Это слово прозвучало так неожиданно, так неуместно в устах человека, которого все боялись, что Анна нажала кнопку раньше, чем успела подумать. Дверь отъехала в сторону. В проёме стояла Лэйн.       На ней была всё та же чёрная форма, но куртка расстёгнута, волосы распущены — впервые за долгое время Анна видела их распущенными. Красные пряди падали на плечи, на грудь, касались лица. Под левым глазом — та самая маленькая родинка.       — Могу войти?       Лаборантка отступила, пропуская её. Лэйн шагнула внутрь, дверь за ней закрылась с мягким шипением.       Комната Анны была крошечной: койка, тумба, шкаф, стол, вмонтированный в стену. Здесь едва хватало места для одного человека, с двумя стало вообще тесно.       Лэйн остановилась посреди комнаты, огляделась. Взгляд задержался на книгах, сложенных на столе; Анна привезла их с собой, чтобы не сойти с ума от одиночества.       — Ты читаешь, — сказала она. Не спросила, просто констатировала.       — Иногда.       — Это хорошо. Важно не терять связь с реальностью.       Анна нервно запахнула халат.       — Зачем вы пришли? Что-то случилось?       Собеседница повернулась к ней. В слабом свете настольной лампы её лицо казалось вырезанным из мрамора: бледное, гладкое, почти неживое. Но глаза… в глазах что-то горело. Что-то, от чего у Анны пересохло во рту.       — Ничего не случилось, — тихо ответила Лэйн. — Я просто хотела тебя увидеть.       — Меня? — не поверила своим ушам. — Зачем?       — Не знаю.       Лэйн сделала шаг ближе. Ещё один. Теперь между ними было меньше метра. Анна чувствовала её запах: не духи, нет, здесь никто не носил духов. Что-то другое: металл, дым, и едва уловимая сладость, от которой кружилась голова.       — Я слежу за тобой пять месяцев, — сказала Лэйн. — Это моя работа. Я должна знать о каждом всё. Но с тобой… с тобой я перестала понимать, где работа, а где…       Она замолчала.       — Знаешь, — прошептала Лэйн. — Ты всегда знала. С первого дня.       — Где что? — выдохнула Анна.       Лэйн подняла руку и медленно, словно давая той возможность отстраниться, коснулась её лица. Пальцы были холодными, но от этого прикосновения по телу Анны пробежал жар.       — Ты когда стояла на морозе и смотрела на меня. Ты отвела глаза первой, но я запомнила твой взгляд. Не лги, — перебила Лэйн. — Не здесь. Не сейчас.       Её пальцы скользнули по щеке Ллойд, по скуле, остановились на подбородке, чуть приподнимая его. Анна смотрела в эти тёмные глаза и тонула. Тонула в них, в этом голосе, в этом запахе.       — Я не знаю, что это, — сказала Лэйн. — Я никогда такого не чувствовала. Но я устала это скрывать.       И она поцеловала её. Анна задохнулась, вцепилась руками в её куртку, чтобы не упасть. Мир сузился до этого поцелуя, до рук, которые уже расстёгивали её халат, до губ, которые шептали её имя между поцелуями.       — Анна… Анна…       Она не помнила, как они оказались на койке. Как слетела одежда, как холодный воздух комнаты смешался с жаром тел. Лэйн была сверху, нависала над ней, и в полумраке её красные волосы казались языками пламени.       — Ты боишься меня? — спросила она, останавливаясь.       И она опустилась ниже, покрывая поцелуями шею, ключицы, грудь. Анна выгнулась, вцепилась пальцами в её плечи, царапая кожу. Лэйн зашипела, но не остановилась.       — Я никому не позволю тебя тронуть, — прошептала она куда-то в живот Анны. — Слышишь? Никому.       Лаборантка не поняла тогда, что значат эти слова. Она только чувствовала, как чужие пальцы скользят по её телу, как губы находят самые чувствительные места, как внутри нарастает волна, готовая разорвать её на части. А потом волна накрыла.

***

      Они лежали рядом, тесно прижавшись друг к другу. Лэйн гладила Анну по волосам, и это было так странно видеть её такой. Не офицера безопасности, а просто женщину, которая смотрит на неё с чем-то, похожим на нежность.       — Ты не пожалеешь? — спросила Анна.       — Нет.       — А если узнают?       — Не узнают.       Лэйн замолчала на мгновение, потом добавила:       — Я обо всём позабочусь.       Анна повернула голову, чтобы видеть её лицо.       — Об Иванове? О расследовании? Это ты…       — Тш-ш. — Лэйн приложила палец к её губам. — Не спрашивай. Просто знай: я сделала это ради тебя.       — Ради меня? — приподнялась на локте. — Что ты сделала?       Лэйн смотрела на неё долго, очень долго. В её глазах мелькнуло что-то сомнение? страх? но исчезло так быстро, что Анна не успела понять.       — Иванов должен был указать на тебя, — сказала Лэйн. — Кто-то сверху решил, что ты — удобная цель. Слишком умная, слишком независимая. Им нужен был козёл отпущения.       — Но он мёртв. Он…       — Он зашёл без костюма, потому что я приказала ему проверить ту камеру. Я знала, что там минус семьдесят. Знала, что он не вернётся.       Анна смотрела на неё, не веря своим ушам.       — Ты… убила его? Чтобы защитить меня?       — Да.       Слово повисло в воздухе.       — Но это же… это убийство, — прошептала Анна.       — Это война, — спокойно ответила Лэйн. — А на войне выживают те, кто готов жертвовать другими ради своих.       — Я не просила тебя…       — Знаю. Поэтому я тебе и не говорила. Ты бы не позволила. Ты бы предпочла погибнуть сама, чем допустить такое.       Анна молчала. Внутри всё кипело: ужас, благодарность, отвращение, любовь. Она не знала, что чувствовать.       — Ты должна меня ненавидеть, — сказала Лэйн. В её голосе впервые проскользнула неуверенность. — Я понимаю.       Анна смотрела на неё. На эти красные волосы, разметавшиеся по подушке. На родинку под глазом. На губы, которые только что целовали её так, будто от этого зависела жизнь.       — Я не могу тебя ненавидеть, — сказала наконец. — Хотя должна.       Лэйн чуть улыбнулась.       — Мы теперь связаны, Анна. Кровью. Ложью. Всем.       За окном выл ветер. Бесконечная ночь за стеной не собиралась заканчиваться. Но здесь, в этой крошечной комнате, впервые за долгое время, Анна не чувствовала холода.       Лэйн нависала над ней, и в полумраке её красные волосы казались языками пламени, готовыми опалить кожу. Анна смотрела в эти тёмные глаза и чувствовала, как внутри всё сжимается не от страха, а от невозможности отвести взгляд.       — Ты дрожишь, — прошептала Лэйн, проводя пальцами по её плечу.       — Холодно, — выдохнула Анна, хотя внутри неё бушевал пожар.       — Я согрею ещё разок.       Лэйн склонилась ниже, и её губы коснулись шеи Анны сначала легко, почти невесомо, словно пробуя на вкус. Анна запрокинула голову, подставляясь, позволяя. Пальцы Лэйн уже стянули её майку с плеч, и холодный воздух комнаты обжёг разгорячённую кожу, но тут же следом пришли горячие, влажные губы, и Анна выгнулась, вцепившись в плечи Лэйн.       — Тише, — шепнула та куда-то в ложбинку между ключиц. — Я никуда не уйду.       Лэйн целовала её грудь, обводила языком соски, и Анна закусывала губу, чтобы не застонать слишком громко. Она позволяла себе стонать, выгибаться, впиваться ногтями в спину Лэйн, когда та опускалась всё ниже. Тонкая ткань халата давно сползла на пол, и теперь между ними не было ничего, кроме жадных рук и губ. Лэйн целовала её живот, бёдра, и каждое прикосновение отзывалось внутри сладкой судорогой.       — Я солгу! Солгу ради тебя…       Анна сама потянулась к ней, притягивая за плечи, переворачивая, укладывая на спину. Теперь она была сверху, и Лэйн смотрела на неё снизу вверх — и в этом взгляде не было привычной стали, только уязвимость, от которой у Анны сжалось сердце.       — Солгу ради нас…       Грудь Лэйн оказалась тяжёлой и тёплой под её ладонями, соски твердели от прикосновений, и Анна ловила каждый вздох, каждый стон, срывающийся с этих обычно сжатых губ.       — Ты даже не представляешь, — прошептала Лэйн, — как долго я это представляла.       — Представляю. Я тоже.       Микробиолог скользнула ниже, целуя плоский живот, чувствуя, как под её губами дрожат мышцы. Лэйн была напряжена не от страха, от ожидания. Анна развела её бёдра коленом, и Лэйн подалась навстречу, открываясь. Первое прикосновение языка заставило Лэйн выгнуться дугой и застонать в голос, забыв о тишине. Анна не останавливалась вбирала в себя каждую реакцию, каждую дрожь. И этот запах пьянил сильнее любого вина.       Она чувствовала, как тело под ней напрягается, как дыхание становится учащённее, и когда подруга кончила рваным стоном, выгнувшись и прижимая её лицо к себе, Анна ощутила странное чувство, какого не испытывала никогда в жизни. Она поднялась выше, чтобы поцеловать девушку в губы, и та ответила жадно, благодарно, почти отчаянно.       — Ты не пожалеешь? — спросила Анна.       — Нет.       — А если узнают?       — Наведи курок мне в висок, Анна, если я предам нас…       Лэйн солжёт им, жертвуя жизнью человека, а готова ли Анна принять эту жертву?