Golden & Black

Новый учебный год Сатору ждал с особым предвкушением. Он перешёл на третий курс, а это означало, что теперь он получил полноправную возможность стать президентом Аурума. То, что Сатору не только пройдёт инициацию, но и возглавит братство было очевидно ещё даже до его поступления. Sigma Aurum — элитный клуб из золотых деток политиков и богатых бизнесменов их штата оправдывал своё название на все сто. Сатору, единственный сын сенаторской семьи, был рождён для того, чтобы как когда-то и его отец, стать президентом Sigma Aurum. И дополнить почётную галерею в доме братства, где уже висело фото отца, своим. По правилам братства, вступление возможно было только со второго курса, а избираться в президенты — не раньше третьего. К первокурсникам старшие только присматривались, узнавали, из каких семей новоприбывшие, что могли предложить и каким потенциалом обладали. На втором курсе можно было стать членом братства и войти в совет, но нужно было пройти ряд ритуалов, которые, честно говоря, Сатору считал абсолютно дурацкими, а некоторые и унизительными. Ему досталось заставить старшекурсницу отсосать себе на закрытой вечеринке и записать это на видео. Изощрённые умы членов братства новичков не щадили, буллинг младших процветал, но наградой был пожизненный членский билет в сливки общества. Наконец на третьем курсе, избежав большинства издевательств благодаря тому, что братство было в нём заинтересовано, и быстрому входу в совет, Сатору мог подавать свою кандидатуру на голосование в президенты. Уже в этом году он собирался потеснить ебучего Зенина с места лидера. Лекцию Сатору слушал в полуха. Пары его не особо волновали, больше внимания он уделял тренировкам по футболу и уже заранее думал, что возьмёт в столовке, чтобы в обеде было достаточно белка и заряда сил хватило для матча. Сегодня он играл против команды другого университета штата. Хотя матч и значился, как дружеская встреча и не являлся частью отборочного сезона, но Сатору собирался покрасоваться. На трибуны планировал приехать старший Годжо. Формально — поболеть за сына, а неформально — ректор пригласил обсудить дополнительные правительственные гранты на образование. Сатору был очень ценным учеником для университета, что позволяло ему делать практически всё, что заблагорассудится, пока это вписывалось в нормы морали его папы. Отец мог отмазать от чего угодно, так что лимит Сатору был где-то на уровне «можно всё, чтобы не навредить имиджу отца». Вторая из сдвоенной пары по политологии протекала лениво, под усыпляющее перекликивание макбуков сокурсников, которые строчили заметки за лектором. Сатору прошёл программу этого курса летом с частным репетитором — ещё один заскок папочки — сын должен быть лучшим во всём. Сейчас Сатору скучающе перекатывал во рту уже почти утратившую вкус, задубевшую жевательную резинку, и листал канал университета в смартфоне, быстро прокручивая посты о стипендиях, обновлении расписания. В летящей ленте внимание привлекает пост о сегодняшнем матче. На обложке он сам в полном обмундировании квотербека: тёмно-синяя форма обтягивает плечи, под ней угадываются массивные наплечники, на груди — крупный номер и капитанская нашивка. Фотка с прошлого сезона, журналист запечатлел его для универской газеты. Сатору держит под мышкой белый с золотой полосой шлем. Светлые волосы топорщатся после победного матча, щёки пунцовые, ещё не успел остыть. Наглющая и самоуверенная улыбка прямо в камеру. Сатору лыбится зеркально, перекатывает жвачку на передние зубы. Сам бы себе надрочил, так хорош. — Псс, Годжо. Нифига не тихий шёпот с переднего ряда отвлекает от самолюбования. Ебучий Зенин. Сатору вздёргивает подбородком, показывая, что ждёт, по какому поводу к нему обращаются. Наоя сидит на ряд ниже, справа наискось. Его блестящая русая макушка неизменно портит Сатору настроение, маяча впереди почти на всех общих парах. Слава богу и выбору специальности — таких было не много. Зенин учился на юридическом, готовясь унаследовать отцовскую карьеру прокурора. — Я слышал Инумаки перевёлся. Слабак, — Наоя сообщает эту новость с гаденьким смешком. — Нам надо поискать себе новую цель. Есть варианты? Он мог бы написать Сатору в чате, чтобы не шуметь посреди пары, но как всегда решает привлечь чуть больше внимания, хотя бы ублюдским способом. — Может, вы заткнётесь? Шум на задних рядах ожидаемо слышит лектор. Постукивает по доске, обрывая разговор. Наоя кривится, подносит два пальца ко рту, показывая, в каких печёнках ему сидит учёба. Но отворачивается, откладывая разговор на переменку. Сатору облегчённо расслабляет плечи. Достаёт новую подушечку жвачки из кармана форменной куртки. Маленькая привилегия капитана накануне матча: выделиться на фоне одинаковых силуэтов в классических костюмах. Общаться с Наоей ему не нравилось. Он считал Зенина тупым и злобным придурком, скрывающим слабость за подъёбами, издевательствами над младшими и теми, кто не мог постоять за себя. Но пока Зенин руководил братством, приходилось терпеть. За глаза Зенина злобным придурком считала половина кампуса. Исключение составляла небольшая стайка жополизов из его личной свиты. В частности, особенно ненавидел его упомянутый им Инумаки. Каждый год члены «Аурума» выбирали себе несколько жертв для показательных измывательств. В прошлом году больше всего досталось тихому первокурснику, который имел неосторожность споткнуться с подносом, доверху набитым едой, и на полном ходу врезаться в Наою. Испачканная футбольная форма стала тем пустячным оправданием, которое дало возможность весь год травить парня. Причём шутки были вовсе не безобидными: традиционное приматывание техническим строительным скотчем к унитазу было самым меньшим, что Наоя с компашкой творили с Инумаки. Судя по шёпоту Наои, паренёк таки не выдержал и решил, что ему лучше перевестись. Хотя для аутсайдеров братство выглядело как кучка мажорных отморозков, большинство студентов всё равно мечтали стать его частью. Попасть в элитный клуб означало получить доступ к самым отвязным вечеринкам, самым красивым девчонкам и негласному покровительству руководства университета. Членство означало больше, чем просто статус на кампусе. Даже после выпуска «братья» оставались связаны негласными клятвами: поддерживать друг друга, продвигать, прикрывать, помогать. Братство не заканчивалось дипломом — после выпуска оно только начиналось. Поэтому Сатору было искренне непонятно, как описываемый отцом «клуб мечты» оказался под управлением мелочного уёбка Зенина. И он собирался ситуацию исправить. Наоя это чувствовал. Ненавидел Сатору тихо, ядовито, но напоказ не выставлял, понимая, что его дни сочтены, а популярность Годжо растёт. Возможно, поэтому спешил натворить как можно больше дерьма, пока власть ещё была в его руках. Пара закончилась сигналом таймера на ноутбуке лектора, аудитория зашуршала рюкзаками и хлопающими крышками своих ноутов. Сатору неторопливо поднялся, сделал вид, что роется в рюкзаке в поисках бейсболки, чтобы не столкнуться на выходе с Наоей. Убедился, что тот его не ждёт, направился к шкафчикам — нужно было забрать спортивную сумку перед матчем. Коридоры шумели, потоки студентов группками курсировали по своему расписанию или на выход из корпуса. Сатору то и дело хлопают по спине приветственно, вдогонку слышатся пожелания удачи на матче. Он кивает в ответ, белозубо улыбаясь, разворачивает козырёк бейсболки назад, красуется. Дверца его шкафчика, сплошь заклеенная стикерами с эмблемой команды, гулко щёлкает от поворота ключа, и вместе с этим на пол соскальзывает тонкий белый конверт. Сатору по привычке подставляет руку и ловит его на лету. Ровный аккуратный почерк, старательно выведенное «для Сатору» и крошечное сердечко в углу. Нос сразу улавливает приторный запах духов. — Ещё поклонницы? — на плечо приземляется тяжёлая ладонь Тодо, заглянувшего через его спину. Сатору зажимает конверт двумя пальцами и криво ухмыляется. — Очередная девчонка решила изложить свои фантазии о капитане команды — Если тебе не надо, пошли парочку мне, уж я найду им применение, — зычно ржёт Тодо. Письмо Сатору не открывает, оно отправляется в мусорную корзину дальше по коридору, оставив на пальцах мерцающий след глиттера. Тодо чертовски прав, Сатору это не надо. Девушки его не интересовали, и их влажные мечты — тем более. Столовая встречает гулом голосов, запахом жареного мяса и сладкого соуса. Под потолком лениво крутятся вентиляторы, а вдоль витрин с едой тянется нехилая такая очередь. Сатору кивком отпускает Тодо занять очередь к «мясному сектору» и направляется к холодильникам с напитками, машинально скользя взглядом по залу. Что в столовой разыгрывается какая-то драма, Сатору замечает не сразу. Берёт в руку бутылку ледяной минералки, разворачивается и видит, что у центрального ряда столов, где обычно сидела компания Зенина, собралась толпа зрителей. В центре стоит Наоя, упершись ладонью в стол и нависая над каким-то парнем. Парень выглядит так, будто его сейчас стошнит от страха. Худой, с бледным лицом и слишком большими для узкого лица очками, он сжимает поднос обеими руками, костяшки побелели. Плечи подняты, спина согнута, взгляд мечется от Наои к кольцу из студентов, ищет поддержку. — Ты, видимо, не в курсе, где сидишь, — тянет Наоя зычно, чтобы слышали все вокруг. — Я… я просто… здесь было свободно. За спиной Наои кто-то прыскает со смеху. Кто-то одобрительно цокает языком. Какая непростительная ошибка. Сатору не спешит присоединиться ни к зевакам, ни поддержать Наою. Глумиться над пареньком — это ниже его достоинства, пусть Наоя самоутверждается. — Свободно? — Наоя склоняет голову набок, разглядывает кроссовки, дешёвый рюкзак жертвы. — Ты, наверное, ещё и стипендиат? Парень явно не знал о негласных правилах. Теперь он выглядит так, будто всё ещё не понимает в чём проблема, но понимает, что ему не поздоровится. — Извините, я могу пересесть, — голос дрожит. — Нет, — слащаво тянет Наоя. — Уже не можешь. Наоя выбрал новую цель. Он чуть толкает поднос, и стакан с соком переворачивается, расползаясь липким пятном по столу и рукавам первокурсника. Смех становится громче, студенты начинают доставать телефоны, предвкушая сцену для соцсетей. Сквозь гогот и перешёптывания раздаётся спокойное: — Эй. Решил что ты крутой? Голос отвлекает Наою от жертвы и заставляет резко развернуться, переключаясь на нового участника спектакля. Прямо за его спиной стоит парень, которого Сатору раньше или не видел, или не замечал. Скорее первое, потому что не обратить внимание на это черноволосое недоразумение в мешковатых штанах и с татушками из-под рукавов футболки у него не было шансов. Потёртые брюки сидят низко на бёдрах, ремень сплошь в металлических клёпках, поблескивает, когда парень уверенно делает шаг в сторону Наои. За его спиной никого, то есть он один против Зенина. Видеть на лице Наои охуевшее выражение удаётся не часто. Оттого вдвойне приятнее. Сатору невольно хмыкает. А вот Наое не до шуток, потому что эмо-фрик мгновенно приковывает к себе взгляды толпы, забирая свет софитов импровизированной сцены. Зенин такой удар по репутации не простит. Он делает пальцами подзывающий жест, и рядом, как по команде, вырастают массивные фигуры Тоджи и Тодо. Вот это уже хуёво. Сатору не хотел влезать в эту разборку. Вообще в какие-либо разборки перед матчем. Но сейчас пахнет не дракой, а грязным избиением. Первого паренька просто унизили бы. Этого — будут ломать показательно. Судя по тому, как Тоджи уже закатывает рукава, по вздувшимся венам на его руках, всё может закончиться весьма плохо. Сцена накаляется на глазах, рискуя стать совсем некрасивой, и что особо неприятно — закончится она в кабинете ректора. Ректор в день приезда сенатора их точно по головкам не погладит. Придётся вмешаться. Сатору показушно расслаблено занимает позицию между Наоей с дружками и «готичной принцессой», подкидывает в руке бутылку с водой, ловит несколько раз. Будто просто мимо шёл. Мысленно надеется, что его присутствие и эффект неожиданности чуть охладят атмосферу. — А ты что за кукла Bratz? — раскосые глаза, подведённые чёрным, вызывают первую пришедшую Сатору на ум ассоциацию. Надо бы и Зенину подыграть, чтобы не задеть его раздутое самомнение, вступившись за левого парня. И хорошо бы до драки не довести. С нового ракурса парень оказывается ближе. Слишком близко. Получается отметить блеск кольца в брови, шипастые острия лабрет под губами. Губы тоже отмечает, искривлённые в презрительной и недоуменной гримасе в его, Сатору, адрес. Будто на протухший мусор смотрит, а не на главную звезду кампуса. Это задевает эго. Сатору и сам мог бы закипеть под его пренебрежительным взглядом. Но кто-то должен попытаться сохранить рассудок. Парень не удостаивает Сатору ответом, проходит мимо, чтобы не закрывал обзор, махнув чёрной копной волос с вплетёнными в них цветными нитками. В нос резко ударяет запах какого-то нишевого парфюма: горьковатый и терпкий. Сатору на секунду теряется. Что-то не сходится. Вся эта готическая мишура должна выглядеть смешно. А выглядит так, будто её хочется содрать и посмотреть, надломится ли упрямство в подведённых глазах. — Отвали от него и уёбывай к остальным своим дружкам-придуркам, — парень продолжает, ничуть не смущённый двумя монолитами Тодо и Тоджи около Наои. Сатору внутренне пытается оскорбиться, что «Bratz», при ближайшем рассмотрении оказавшийся, скорее, Monster High, классифицировал его, как дружка-придурка. Еще больше коробит, что шипастый вообще не счёл нужным на Сатору тратить время. Но тон, с которым он даёт отпор Зенину вызывает невольное уважение. Жалко даже стервеца. Если он новенький, то первая неделя в универе закончится для него опухшим до неузнаваемости лицом. Обидно портить такое, красивый. Резкие скулы, тёмные глаза, ровные губы с металлом складываются в раздражающую комбинацию. Как заноза под кожей, мелочь, а саднит неприятно. — Годжо, ты смотри, а он тебя вообще ни во что не ставит, — Зенин ехидно гогочет. Удар по репутации Сатору для него — маленькая победа. — Может ты поставишь на место? Ожидаемого эффекта на нахала это не производит. Он складывает руки на груди, приталенная футболка обтягивает острые лопатки — единственный доступный Сатору вид. И продолжает, как ни в чём не бывало: — Я слышал, что злобные твари вроде тебя компенсируют кое-что, срываясь на тех, кто слабее, — произносит он ровно. Пауза. — Свой маленький член. В столовой воцаряется гробовая тишина. Сатору кажется, что он может расслышать, как гулко заходится сердце. Или это в ушах шумит пульс, подстёгнутый нахлынувшими эмоциями. Сатору закусывает губы, чтобы не спалиться первым. Тишина трескается смешками: тут и там собравшиеся начинают ржать, понимая суть сказанного. Дальше сцены сменяются, как по фреймам стоп-кадра: к парню ломятся прихлебалы Наои. Перекошенное, побелевшее от ярости лицо Зенина. Слабые попытки толпы сдержать драку. Чёткая линия спины перед Сатору — эмо-фрик даже не пытается отступить или заслониться. Слабоумный, что ли? Свисток охраны режет воздух, и силуэты в песочной форме вваливаются в толпу ещё до того, как успевает прилететь первый удар. Видимо зрители вызвали их, смекнув, какой пиздец надвигается. Взгляд невольно ищет чёрную макушку в толпе, проверить не досталось ли всё-таки. Какого чёрта? Почему ему вообще есть до этого дело? Парень только что публично сравнял Сатору с кучкой дерьма. Логично было бы пожать плечами и забыть. Сатору резко отворачивается. Ему должно быть похуй. Он капитан команды, через час матч, трибуны будут орать его фамилию. Только теперь осознаёт, что пообедать так и не успел. Отлично. Придётся гонять натощак. Адреналин, конечно, поможет, но желудок неприятно сжимается. Сегодня он будет играть злее обычного.

***

Стадион встречает Сатору и команду гулом, который не стихает ни на секунду. Дневное солнце заливает поле так ярко, что белые линии режут глаза, а трава кажется почти неестественно зелёной. Когда команда вырывается из тоннеля, студенческий сектор их кампуса вскакивает первым. — ГО-ДЖО! ГО-ДЖО! ГО-ДЖО! Имя катится по трибунам волной, возвращается эхом. Сатору поднимает руку приветственно, отдаёт дань уважения фанатам. Подмигивает чирлидершам, которые только закончили приветственное выступлении и теперь хихикали, заняв скамейки у самых трибун. Внимание Сатору в их сторону вызывает новую волну хихиканья и перешёптываний. Он не может слышать за скандированием трибун, но точно знает, что они обсуждают его и «делят», кому мог бы достаться после матча. Сатору кивает тренеру у края поля, закрепляет шлем. Мир сужается до обзора сквозь решётку. Поле — привычная для него территория, где всё подчиняется скорости рефлексов, силе тела и сыгранности парней. Все три фактора в их команде были на высоте. Сатору поводит плечами, проверяя эластичность креплений. Форма сидит плотно, наплечники распирают ткань на плечах, капитанская нашивка выделяется пятном на груди. Ремни впиваются в кожу там, где где крепятся щитки. Мышцы приятно ноют в предвкушении физической разрядки. Здесь всё просто — либо ты давишь, либо давят тебя. Никаких интриг: лучшего видно сразу. В хэддле игроки склоняются к Сатору, шлемы почти соприкасаются. — Играем через меня. Быстро. Если читают пас — ухожу сам, — говорит он уверенно. — Это товарняк, капитан, расслабься, — хмыкает сквозь решётки игрок справа. — Даже не отборочный. Глубоко на подкорке Сатору понимает, что это показательный матч. Никто не будет особо рвать задницы. Но после сегодняшнего ущерба, нанесённого его самомнению фриковатым парнем из столовой, выигрыш в матче кажется самым простым и доступным способом реабилитировать свою звёздность. В первую очередь — в своих же глазах. — Тогда нашим соперникам не повезло. Мяч ложится в ладони, и всё лишнее исчезает. Сатору отбегает назад, чувствует, как линия защиты начинает сжиматься, противники рвутся к нему, чтобы завалить. Времени на принятие решения почти нет. Но вместо того чтобы реализовать проговоренную схему и избавиться от мяча сразу, Сатору задерживает его на долю секунды дольше. Перед глазами вместо стремительно сужающейся линии защиты вдруг возникает презрительный взгляд и блеск колечка в брови. Какого хуя? В последний момент Сатору всё же бросает. До автоматизма заученным движением, уже телом чувствуя, как в него летят. В следующую секунду защитник врезается в плечо, его разворачивает и валит на спину. Воздух выбивает из лёгких, шлем ударяется о траву. Мяч уже в воздухе. Сатору успевает увидеть, как тот летит вперёд ровной дугой. Ресивер ловит передачу на ходу и прорывается дальше по флангу. Один защитник цепляется за него, второй пытается перекрыть путь, но разрыв слишком большой, атака продолжается. Сатору перекатывается на бок, втягивает воздух. Чужая рука на секунду зависает рядом — он её игнорирует. Поднимается сам. Пас прошёл. Ёбаный эмо. Сегодня Сатору играет жёстче, чем принято. Жёстче, чем он сам предпочитал играть, обычно делая ставку на скорость и тактику. В товарищеских не лезут в столкновения так откровенно, не давят корпусом до конца, не цепляются за каждый ярд, как за личный кусок территории, который нужно отвоевать боем. Сатору сейчас именно так и играет. В следующем розыгрыше Сатору видит открытого ресивера и знает, что должен бросить. Секунда — и пас был бы чистым. Но защита смещается быстрее, чем ожидалось, один из защитников вырывается в просвет, перекрывая траекторию. Внутри закипает что-то едкое. Желание доказать. Сатору сжимает мяч крепче и уходит сам. Он рвётся вперёд, прёт через захваты, чувствует, как его хватают за форму, как чужое тело врезается в бедро. Его валят на траву, шлемом давят в плечо, но он успевает протащить ещё пару ярдов прежде, чем свист фиксирует окончание. — Ты что, решил всех тут переломать? — шипит линейный, когда они возвращаются в круг. Сатору только усмехается. — Завали и играй. Солнце поднимается выше, пот стекает по вискам, под шлемом становится тесно и душно. Сатору чувствует, как наливаются тяжестью ноги, как плечо начинает ныть после первого жёсткого контакта, но злость держит его в тонусе. В очередном розыгрыше он разворачивается, готовясь бросить влево, и взгляд на долю секунды уходит выше линии поля. На студенческой трибуне вскакивает силуэт в чёрном. Смоляные гладкие волосы, тёмная футболка. Лёгкие сжимает на выдохе. — Пас! — орёт ресивер. Он бросает с запозданием. — Годжо, какого хрена?! — раздражённо бросает кто-то из своих. Сатору смотрит на трибуны снова и понимает, что это просто какая-то девчонка-альтушка, смеющаяся с подругой. Тайм-аут объявляют после ещё одной скомканной серии. Команда собирается у бровки. Сатору снимает шлем и перчатки, проводит рукой по волосам. Мокрые кончики липнут и тянутся за ладонью. Поток воздуха освежает разгорячённую кожу на лице, в рёбрах ноет от ударов. Ему протягивают бутылку с водой, и Сатору пьёт жадно. Утолив жажду, выливает остатки себе на макушку. Вода течёт, смешанная с потом, смачивает затылок, рисует дорожки по напряжённой шее, приятно холодит под формой и щитками. Тренер подходит ближе и смотрит прямо в лицо. — Что с тобой сегодня? Сатору тяжело выдыхает, скользит взглядом мимо, туда, где в секторе отвлекло тёмное пятно одежды. — Всё нормально. — Не нормально. Ты передерживаешь мяч и лезешь в контакт без причины. Соберись. Ты капитан, — тренер оценивает состояние Сатору. — Твой отец смотрит. Сатору вообще забыл о том, что сегодня в универ приехал его отец. С утра эта мысль подогревала в нём желание показать красивый матч. А сейчас эти желания стёрты временной амнезией после случившегося в столовке. Сатору надевает шлем обратно и защёлкивает ремень. — Я всё контролирую. Когда он снова выходит к линии, внутри наконец становится потише. Осознание, что таким темпом они проебут матч на глазах у отца отрезвляет. Сатору легко находит его фигуру среди сектора для преподавателей. Папа ожидаемо сидит рядом с ректором, вокруг них несколько пустых сидений с предусмотрительно наклеенными на них стикерами-отметками «не занимать». Стройный силуэт в сером костюме, уложенные назад белые волосы. Сатору салютует, видит, что отец коротко машет в ответ, показывает, что смотрит. Вторая половина матча проходит иначе. Больше нету лишней бравады и показательных столкновений. Сатору не держит мяч из упрямства и не лезет в контакт ради принципа, пасует команде, играет как её член, а не против всех. Он ускоряет темп, меняет комбинации на ходу, спокойно читает защиту. Пасы ложатся точно в руки. Защита его команды начинает давить плотнее, соперники задыхаются. Разрыв растёт постепенно. Ещё серия ярдов. Ещё чистый проход. Ещё один тачдаун. Та самая уверенная игра, которую Сатору планировал с утра. К финальному свистку всё становится очевидно. Они выиграли. Команда орёт, игроки стучат ему по шлему, врезаются плечом в плечо. Сатору сдёргивает шлем, тяжело дышит, пот стекает по спине, мышцы дрожат от нагрузки. Губы сами тянутся в широкой, наглой улыбке, когда они сцепляются за плечи и начинают прыгать вместе, скандируют ошалело, сбрасывая напряжение. Сатору снова напомнил всем, почему его имя скандируют.

***

Раздевалка гудела после матча, как улей. Команда не спешила расходиться, продлевая момент триумфа. Металлические шкафчики хлопали, кто-то орал через ряды скамеек, обсуждая спорный эпизод, кто-то уже выкладывал сторис, стоя с телефоном на фоне мокрых после душа плеч. Сатору тоже успел сполоснуться. Он сидел на скамье у своего шкафчика, вытирал волосы полотенцем, превращая светлые пряди в полный беспорядок. Второе полотенце, побольше, плотно обматывало бёдра. Капли воды всё ещё стекали по позвоночнику. Отец забежал сразу после матча, приобнял Сатору, бросил пару одобрительных фраз, перездоровался с остальными ребятами и поехал догонять свой плотный график встреч. Парни уже обсуждали планы на вечер: спонтанную вечеринку в честь победы и начала учебного года, выбирали, к кому ехать. — Годжо, ты с нами? — спокойный голос Нанами не предполагал, что у капитана команды есть шанс отказаться. Сатору и не планировал — Нанами ему нравился. Он один из немногих, кто входил в братство и при этом был его товарищем по футбольному клубу. И один из немногих в «Ауруме», кто умудрялся оставаться нормальным человеком — Поздравляю чемпионов, — едкий голос прервал общую весёлую атмосферу. Блядский Зенин. Наоя заходит в раздевалку, как к себе домой в компании Тодо. Последний сегодня не играл, отсиживался на лавке запасных после травмы. Другие приветствуют его доброжелательно, Наою — более сдержанно. В конце-концов — это раздевалка футбольной команды, тут своё братство и принято уважение к игрокам. Зенин к этому отношения не имел. Сатору цепляет на лицо привычную любезную гримасу, но Зенина мало заботят товарищеские братания. Он припёрся целенаправленно, не давая Сатору обсохнуть после душа. Настолько невтерпёж, что не стал ждать, пока тот переоденется. Движется сразу к Сатору, и, не особо заботясь, чтобы понизить голос, сходу начинает о наболевшем. — У меня есть подарок для нашей звезды. Зенин ждёт реакции, вопроса о сюрпризе, но по его закушенной в предвкушении губе, по тому, как он перекатывается нетерпеливо с пятки на носок дорогих туфель видно, что интриги не получится. — Я навёл справки. Узнал о готическом «друге» из столовой. Он будет наш, Годжо. Сатору отбрасывает полотенце на лавку, поворачивается к шкафчику со шмотками. Хочется отгородиться от рожи Наои хотя бы дверцей. Но это будет высшая форма неуважения к президенту братства. Он приоткрывает шкафчик, достаёт бельё и брюки. Второе полотенце тоже летит на пол. В раздевалки наготой никого не удивишь. — Да? Так быстро. И кто же наш новый знакомый? Слово «жертва» так и просится на язык, но перед всей командой это звучало бы слишком грязно. Сатору невозмутимо начинает одеваться: боксёры плотно облипают бёдра по чуть влажной коже. Резинка выглядывает из-под ремня синих брюк. — Сугуру Гето, третьекурсник с искусств. Перевёлся к нам вот только-только. И мы должны сделать всё, чтобы этот год ему запомнился. Что Зенин и компашка сделают всё, чтобы этот же год для новенького стал и последним, повторив историю Инумаки — сомнений нет. Эйфория после матча начинает выветриваться. Внезапное вторжение Наои на безопасную и приятную для Сатору территорию портит вкус победы напоминанием, что в каких-то областях, влияния Сатору еще не хватает на открытый посыл нахуй. — Тебя так задело, что ещё пары часов не прошло, а ты уже разведку провёл? — А я бы поубавил сарказм на твоём месте. Этот Гето не просто заступился. Он насрал на правила, которые мы строили годами в этом университете. И, кстати, он и на тебя насрал. Наоя щурится, явно проверяет реакцию под прицелом змеиных глаз. Чисто гадюка. Формально он прав, конечно. В подобной ситуации, вылези кто дерзить Сатору, тот бы не думая засадил нахалу кулаком в челюсть, не давая и на миг усомниться, кто тут на вершине пищевой цепочки. Сатору мнётся, нарочито медленно застёгивает и заправляет рубашку в брюки. Игнорировать Зенина не выйдет, надо поддакнуть и изобразить заинтересованность. Но, блядь, как же он заебал своей вечной необходимостью самоутвердиться. В прошлом году Сатору старался избегать откровенных физических расправ над Инумаки, для виду хихикая на периферии зрения придурков Наои. Нанами, тот и вовсе, самоустранился из этой части развлечений братства. — Сегодня вечеринка по случаю победы. Давай оторвёмся, а завтра что-то решим с этим Сугуру, — Сатору застегивает на запястье массивные часы и дружески трясёт Наою за плечо, надеясь, он нажрётся и половина яда до завтра выветрится. Произнести впервые имя готичной занозы в заднице кажется странным. Будто что-то остро-сладкое по рецепторам прокатал: вроде и жжётся по языку, но хочется ещё. Наоя смахивает руку грубо, вцепившись выше локтя. — Годжо, ты, видно, не понимаешь, что… — он переходит на шёпот, наклоняясь ближе. — «Аурум» важнее твоего конченного матча и пьянок. Сатору смотрит на свою руку в захвате Наои. Воздух начинает густеть. И, хотя, Наоя на порядок ниже Сатору, неприкрытая вражда в его взгляде и сильные пальцы, сжимающие предплечье до боли, не заставляют сомневаться, что дерётся он как бешеный койот. Намеренно проверяет границы. — Эй-эй, парни, вы что? — Тодо протискивается из-за спины Зенина и нависает над ними, заслоняя половину света. — Наоя, ну порадуйся за нас. Дела подождут. Участие Тодо одновременно и в братстве, и в команде, заставляет его метаться между долгом и нормальным командным желанием оторваться по случаю победы. — Подождут, если я так решу, — сквозь зубы бросает Наоя, всё ещё не отпуская. Наоя продолжает закипать. Раздражает то, что Зенин считает себя вправе давить. Сатору держался два года, не вёлся на провокации, не ввязывался в игры придурка, не реагировал на поддёвки. И сам не может понять, почему сейчас он буквально на грани, чтобы не отпиздить президента прямо накануне новых выборов. Сатору трясёт свободной рукой, делает едва заметный шажок, занимая более устойчивое положение. Если понадобится — ударит первым. — Наоя, Сатору прав. Разберёмся со всем завтра. Не будь параноиком. Неужели какой-то новенький так пошатнул твою самооценку? — Нанами тоже присоединяется к их узкому кругу, аккуратно снимает руку Наои. — Подтягивайтесь к Мэй сегодня лучше. Будет весело. Уверенный и ровный голос Нанами мигом сбрасывает напряжение. Зенин с ним ругаться не станет, да и позориться, продолжая гнуть свою линию теперь глупо. Выйдет, что президентское эго и цента не стоит, раз его может разрушить случайный новенький. — Пожалуй, ты прав. Годжо заслужил сегодня отличную вечеринку в свою честь, — он выпрямляется, поправляет рукав пиджака. — А завтра он займётся этим Гето, верно, Годжо? Тон не оставляет сомнений, что это не просьба. Зенин ещё раз бросает формальные поздравления команде и выходит. Кажется, что с его уходом, воздух снова очищается. Осадочек, правда, остался. И не от Зенина, а от того, что как-то уж больно много лишних мыслей в голове Сатору вызывает этот «Сугуру». — Собирайся, — Нанами уже накидывает пиджак. — Подберу ребят, жду у парковки. Ты заслужил набухаться сегодня. Раздевалка почти опустела — студенты опаздывали на отработку, некоторые уже умотали готовиться к вечеринке, а некоторые — сразу начинать напиваться. — Я пас сегодня, — неожиданно для самого себя говорит Сатору. — Что-то нет настроения. Встречается с недоуменным взглядом сквозь жёлтые стёклышки солнцезащитных очков Нанами. — Тебя что, на поле по башке пиздили? Когда это ты пропускал тусовки? — Нанами прокручивает в голове странное поведение Сатору. — Если дело в Наое, не парься. Это футбольная вечеринка, он там гость, а не хозяин. Забей. — Да не в нём дело, просто… Просто что? Сатору и сам не знает. Не Наоя выбил почву из-под ног. Тот мудак был всегда. К нему он давно привык. Просто теперь он знает, что издевательства над новеньким начнутся быстро. И что он — даже формально — должен будет участвовать. Или хотя бы не мешать. — А-а, ты из-за этого Гето? — Нанами ухмыляется. — Парни сказали, он ничего. Что, запал? Сатору резко захлопывает шкафчик. — Охуел? — глаза Сатору расширяются мгновенно. Нанами это замечает и ржёт ещё громче. — Тогда жду на парковке. Кампус уже постепенно пустел, когда Сатору вышел из спортивного павильона. День начинал остывать, асфальт всё ещё хранил тепло, воздух пах пылью и ускользающим летом. Он шёл к парковке, засунув руки в карманы брюк, и мысли снова крутились вокруг сцены в столовке. Несколько ярких прядей в густых волосах. Надменно изогнутая бровь. Стройная фигурка, затянутая в чёрную футболку с принтом какой-то группы. Сатору фыркнул. «Парни сказали, он ничего». Да ну нахуй. Рёв двигателя разрывает монотонный фоновый шум кампуса. Белый Mustang Нанами вылетает, скрипя шинами, будто это стартовая полоса дрифт-трассы. Музыка гремит на весь сектор парковки. Крыша сложена, солнце бликует на лобовом стекле. — ГО-ДЖОООО! — Мэй машет руками, привстав на заднем сиденье кабриолета, волосы летят вместе с разворотом тачки. — Мы уже решили, что ты слился! Нанами за рулём. Невозмутимый, словно совершенно не замечает, что на заднем сиденье Юу Хайбара и Мэй оседлали портативный холодильник с пивом. Сатору усмехается, открывает дверь и падает на пассажирское сиденье. Кожа сиденья нагрета солнцем, приятно греет спину. — Без меня вы бы заскучали. — Факт, — отзывается Мэй, наклоняясь вперёд. Её ладонь легко скользит по плечу Сатору. Та самая, со старшего курса, с которой они в прошлом году состряпали маленький спектакль с «инициацией» для Наои и братства. Мэй пользовалась авторитетом, так что в её историю про пьяный отсос поверили, хотя Зенин и требовал видео. Она умничка — быстро поняла, к кому скоро перейдёт вся власть и с кем стоит дружить. Нанами нажимает на газ. Музыка бьёт в уши. Mustang вырывается на дорогу, ветер хлещет по лицу, забирается под ворот рубашки. Сатору сдвигает солнечные очки с бейсболки на глаза, наслаждается лёгкостью. Юу протягивает ему банку Bud Light. Щелчок алюминия, холодный металл в пальцах, пена выступает у края. Сатору делает глоток — холод резко освежает после душной раздевалки. — За капитана! — орёт Хайбара. — За победу! — добавляет Мэй. — За сегодняшнюю ночь, — поддерживает Сатору. Нанами переспрашивает точный адрес Мэй. Судя по неумолкающему телефону девушки, у неё уже полдома забито. — Опять твоя кухня превратится в бар, — вздыхает Нанами. — Ты всё равно выпьешь больше всех, — бросает Мэй. — Я за рулём. — Сейчас — да. Машина набирает ход. Светофоры пролетают один за другим, город начинает размываться. Музыка орёт, Мэй подпрыгивает на сиденье в такт, Хайбара что-то кричит прохожим. Сатору откидывается назад, позволяет себе расслабиться окончательно. И мир снова крутится так, как должен.

***

После вечеринки всё словно смыло волной шумных выкриков, танцев и алкоголя. Сатору вернулся домой с рассветом, переодетый в чужие вещи из шкафа Мэй, так как его остались сохнуть после группового прыжка в бассейн. Туда же с ним полетели «я не буду пить» Нанами, ещё пару ребят из команды с их девчонками под ручку, и ещё полдюжины людей, которых Сатору к тому моменту уже не смог бы назвать по именам. Когда алкоголь начали передавать прямо с бортиков бассейна, вечеринка окончательно вышла из-под контроля. Позднее утро встретило Сатору головной болью, пересохшим горлом и сотней уведомлений в телефоне. В чатах нашлись видео на которых, Сатору стоит на барной стойке, рубашка расстёгнута, волосы мокрые, в руке красный стаканчик, и он орёт вместе с толпой кричалку их команды. На другом — он, смеясь, подхватывает Мэй на руки и прыгает с ней в бассейн под истеричный визг девчонок. Была и запись, где «я за рулём» Нанами танцует на той самой барной стойке с бутылкой. Снимал, видимо Хайбара, чей оглушительный хохот перекрыл другие звуки в динамике. Первокурсники в комментариях уже выпрашивали приглашение на следующую тусовку. Зенин, к слову, так и не пришёл, хотя другие члены братства подтянулись. Пропал он с радаров и в университете. Ни язвительных реплик в общем чате братства, ни показательных намёков на «разбор полётов». После разговора в раздевалке он вообще перестал донимать Сатору, удостаивая лишь вежливым кивком, если они пересекались взглядами на общих парах, или в коридорах. Вопрос с новеньким будто и вовсе перестал существовать. Это было странно — Наоя не умел молчать, особенно когда было задето его самолюбие. Но Сатору решил, что не будет ворошить это осиное гнездо сам. Недели потекли в привычном ритме тренировок, выбора дополнительных предметов на первый семестр, подготовки к следующему игровому сезону и первому отборочному матчу. Кампус жил активно, как всегда в начале года: новые лица, новые слухи, новые вечеринки. Сатору быстро вернулся в свою стихию. Шутки на задних рядах, ленивые ответы на семинарах, аплодисменты на тренировках. Сугуру он больше не видел. Иногда в толпе мелькали тёмные волосы, заставляя Сатору привстать на носках, или быстро обернуться вслед. Но нет. Даже яркий образ накрашенного парня понемногу стал стираться из воспоминаний, поутратив свою остроту. Вскоре Сатору поймал себя на мысли, что, возможно, Гето просто перевёлся обратно или решил не высовываться, что стало бы самым правильным для него решением. Если Зенин успел его прижать, об этом бы уже знал весь «Аурум». Наоя любил смаковать каждую деталь унижения. Молчание значило одно — ничего не произошло. Инцидент в столовой оказался эпизодом. Мелкой искрой, которая погасла сама. К концу недели в расписании Сатору всплыла лекция по истории искусств. Этот предмет ему нахуй никуда не упёрся, но нужно было добрать кредиты по программе, выбрав несколько дополнительных дисциплин. Выбирать можно было практически что угодно с любого факультета — лишь бы сдал в конце. Сатору дураком не был, вовсе наоборот. По основным предметам его оценки были почти образцовыми. Но зачем напрягаться и выбирать что-то серьёзное, например, экономику или дополнительную математику, когда можно не напрягаться и диплом всё равно будет отличным? Гуманитарные предметы всегда закрывались проще. Сатору трезво оценил, что красиво философствовать о «глубине мазка» и «трагедии света» будет несложно, и записался на историю искусств без особых ожиданий, планируя спокойно листать соцсети на занятиях. Перед парой у шкафчика его догоняет Мэй. Ловко поймав выпорхнувшее письмо-валентинку узкой ладошкой, трясёт им перед носом Сатору. В другой руке она держит планшет с каким-то списком на экране. — Годжо, ты нам нужен. — Мне уже страшно, — лениво отзывается он. — Мы запускаем голосование за Короля университета. И ты обязан податься. Он скептически приподнимает бровь. — Обязан? — Это же очевидно, — Мэй снова трясёт конвертом в розовых наклейках. — Если ты подашься, это будет разнос. Тебе даже кампания не нужна. — Мне и так нормально живётся. — Да брось, — Мэй закатывает глаза. — Ты капитан, сенаторский сыночек, половина первокурсниц уже выучила твоё расписание. Сатору отбирает валентинку, даже не читая, мнёт бумагу и метко отправляет шарик в мусорную корзину. — Вот и весь мой ответ. — Ты серьёзно? — Мэй таращится на него. — Это сцена, софиты, титул. Весь кампус будет орать твоё имя. — Орать моё имя и так будут. Особенно в конце сезона. Для этого не нужно стоять за ручку с «королевой университета» и целоваться под камерами для фотоальбома. Традиция с обязательным поцелуем его особенно не прельщает. Не то чтобы Сатору было сложно засосать королеву универа, но и ничего приятного он в этом не находил, давно приняв свою ориентацию. Выставлять её напоказ он не собирался, как и создавать лишние двусмысленные ситуации. Проще отказаться, чем потом играть в то, что ему не нужно. — Это традиция, — фыркает Мэй, но, видно, понимает, что Сатору непрошибаем в этом вопросе. Заманить его в прошлом году на конкурс так и не удалось. — Самоуверенный засранец. — Ты не знала? — уточняет он под прицелом недовольного взгляда и захлопывает шкафчик. По дороге к корпусу факультета изобразительных искусств Сатору путается в поисках новой локации. Пришлось открыть в телефоне карту кампуса, чтобы разобраться, какое из многочисленных зданий ему нужно. Так что в аудиторию он заходит ровно со звонком к самому началу лекции. Аудитория заполнена сплошь чужими лицами. Если Сатору кого-то и мог бы узнать по братству или вечеринкам, то рассматривать лица сейчас нету времени. Кто-то начинает шептаться, явно узнавая в нём капитана футбольной команды и университетскую звезду. Сатору одёргивает пиджак по фигуре, собираясь с мыслями и сканируя свободные места. Кожей ощущает, что его оценивают в ответ — внешний вид, осанку, часы, кроссовки. Сегодня он в синей форме университета с золотым гербом. Ворот рубашки расстёгнут на одну пуговицу, рукава закатаны вместе с рукавами пиджака. Белые волосы уложены нарочито небрежно. Идеально чистые кроссовки не предполагали, что Сатору мог добираться до кампуса на общественном транспорте. Аудитория уходит под наклоном. Столы рассчитаны на четырёх студентов, и почти все места заняты. Сатору быстро осматривает рассадку, выбирает единственный стол с тремя свободными местами. Справа кладёт рюкзак, оставив место до ближайшего студента свободным. Если он собирался листать соцсети, ему не хочется, чтобы кто-то подсматривал в экран. Лектор — суховатый мужчина с аккуратной бородой и спокойным голосом — подождав, пока воцарится тишина, без лишних вступлений включает презентацию. На доске крупно высвечивается: «Караваджо. Свет и тень как язык драмы». Лектор вступает в теорию о контрасте, о напряжении между освещённым и скрытым, о том, как художник управляет вниманием зрителя. Размеренная речь преподавателя не предполагает резких вопросов в аудиторию, так что Сатору откидывается на спинку стула, рассеянно мажет взглядом по слайдам, тянется к телефону и отключается от происходящего. Минут через десять дверь снова открывается. Лектор останавливается и оборачивается на звук шагов. Сатору машинально задирает голову. — Простите за опоздание. Током прошибает от самой макушки до кончиков пальцев. Будто кто-то резко дёрнул рубильник внутри — свет вспыхнул, и тело моментально стало слишком чувствительным к воздуху, даже ткани на коже. Гето Сугуру. — Проходите, проходите, — лектор мягко торопит вошедшего, хотя обычно за опоздания выставляли назад в коридор. Видимо, этот студент был на хорошем счету. Сатору подбирается на стуле, мгновенно выравнивая осанку по струнке. Сердце комом ударяет где-то в горле. В голове внезапно становится пусто. Ни одной чёткой мысли. Только странное ощущение, будто его застали врасплох на чужой территории. Сатору, который всегда контролирует ситуацию — вдруг оказался тем, кто не готов. Усилием воли заставляет лицо принять привычное выражение лёгкого безразличия, рассматривая Сугуру сквозь тяжёлые веки. Тот одет в форму университета, правила есть правила. Но весьма номинально, потому что кроме форменных пиджака и рубашки Сугуру неформальному стилю не изменял. Вместо классических брюк — узкие чёрные джинсы с прорехами на коленях. Шею под расхлябанным воротником рубашки плотно опоясывает чокер. Волосы собраны на макушке в пучок, длина спадает по спине тёмной волной. Под глазами — чёрная подводка, слегка размазанная, будто он провёл по ней пальцем. Он останавливается у нижних ступеней, смотрит на аудиторию. И натыкается на Сатору. Микросекунда на узнавание. Сугуру цепенеет едва заметно. Удивление проскальзывает на лице, чистое, почти искреннее. Бровь чуть вздрагивает и, Сатору готов поклясться, что Сугуру сильнее вцепляется в лямку сумки через плечо, словно это ремень безопасности. Ближайшее свободное место как раз с краю возле Сатору. Тупить дальше означало бы сорвать лекцию. Следующую гримасу на лице Сугуру Сатору уже знает — именно ею парень одарил его тогда в столовой. И сейчас замешательство и удивление на его лице сменяется той самой миной лёгкого презрения, когда он понимает, с кем придётся сегодня соседствовать. — Можно? — Сугуру садится рядом, не дожидаясь ответа. Запах парфюма накрывает сразу, как только его фигура занимает весь боковой обзор. Терпкий, порочно-манящий. Сатору невольно морщит нос, пытаясь избавиться от навязчивого аромата. Сугуру неспеша расчехляет конспекты и ручку, листает страницы, доходя до пустого разворота. Страницы мельтешат графичными рисунками, сделанными чёрной пастой. Сатору отвлекается на то, как Сугуру перебирает листки длинными аккуратными пальцами, сплошь в массивных серебристых кольцах. Чёрный лак на ногтях блестит в холодном свете проектора. Сатору пялится так явно, изучая «инородный элемент» в своей атмосфере, что это выглядит уже неприлично. Сугуру не поднимает головы, но уголок его губ едва заметно дёргается. — Ты же понимаешь, что сидишь буквально впритык, и я всё вижу. Сатору кажется, будто поймали на чём-то постыдном, но он всё еще не может развернуться в сторону преподавателя. — Лекция — там, — Сугуру указывает ручкой в пространство перед собой. — Но если хочешь меня рассмотреть, то можешь наклониться ближе. Он поворачивается к Сатору, демонстративно буравит его взглядом в ответ, не уходя от прямого контакта и, кажется, даже не моргая. Сатору на секунду перестаёт дышать от такого резкого напора. Глаза у Сугуру тёмные, глубокие, в свете проектора плохо видно, но отсвечивают фиолетовым. В них нет неловкости или растерянности, только спокойная внимательность, от которой под пиджаком становится душно. Эмо линзы носит, что ли? — Не ожидал тебя снова встретить, думал, ты уже съебался, — Сатору бросает ровно, собирается с мыслями. Сугуру приподнимает бровь. — С чего бы? Потому что кучка мажорчиков решила поиграть в альфа-самцов? — Сугуру говорит это спокойно, ручка чертит в конспекте какие-то абстракции, замирает не закончив линию. — Пара по искусству тоже не место, где я обычно вижу тупых качков. Что, сегодня зал на ремонте? Их взгляды снова сталкиваются. Только теперь Сугуру прикусывает нижнюю губу, ловко зацепившись верхним рядом зубов за лабрету. Пытается сдержать смешок, довольный своей колкости. Его глаза скользят ниже по плечам Сатору, по натянутой ткани пиджака, по открытым запястьям. Сатору чувствует, что кончики ушей вспыхивают, и под рёбрами разрастается раздражение. — Ты бы поприкусил язык, —он подаётся вперёд, чтобы шёпот не привлёк внимания лектора. — Не боишься, что после пары я могу тебя хорошенько отпиздить? Сугуру так близко, что Сатору может рассмотреть слипшиеся от туши паутинки ресниц, осыпавшиеся под нижнее веко песчинки теней. Услышать мерное сопение вдохов-выдохов в такт едва вздымающейся груди. И ни капли страха в бесячих аметистовых глазах. Сугуру чуть склоняет голову и, не глядя, бесцеремонно тыкает пальцем Сатору в бицепс. Коротко, с лёгким нажимом, словно проверяет упругость. — Мышечная масса мешает кровоснабжению мозга, что ты не смог придумать ничего остроумнее угроз? Сатору на секунду реально офигевает. Никто. Никогда. Так его не трогает. Внутри вспыхивает злость, но всего на мгновенье. Вместо неё стремительно накатывает прилив азарта. Сатору перехватывает ладонь Сугуру быстрее, чем успевает подумать, и уводит её под крышку стола. Кольца тихо хрустят друг о друга в его хватке. — Осторожнее, — тихо говорит Сатору, медленно перебирая чужие пальцы. — Я могу решить, что это флирт. Сугуру смотрит на него в упор и не пытается вырваться. Всё равно бесполезно. — Если бы я хотел с тобой флиртовать, даже твоя тупая башка это бы догнала. — Слишком смелый для новенького, — Сатору слегка усиливает хватку, не до боли, но достаточно, чтобы показать физическое превосходство. — Думаешь, в этом универе всё так просто? — Я думаю, — отвечает Сугуру и оказывается так близко, что его дыхание достигает лица Сатору. — Ты привык, что все вокруг либо боятся, либо лижут. А со мной тебе не светит ни того, ни другого. Язык Сугуру мельком пробегает по нижней губе в качестве наглядной демонстрации его слов, оставив влажный блеск. Сатору становится тесно в форме, особенно неудобно ощущаются узкие брюки, потому что живое воображение дорисовывает острому языку Сугуру совсем другое применение вместо язвительных колкостей. Выдох получается рваным и неуверенным, как для того, кто планировал показывать свою доминацию. Клочьями воздуха оседает на светлой коже лица Сугуру. Наверное, холодит влажный след на губе. — Думаешь, я впечатлён твоей дерзостью? — Думаю, ты впечатлён тем, что я не впечатлён тобой. В точку. Слова попадают ровно в цель, в самое яблочко мишени. В атмосферу охуенности Годжо Сатору только что ворвался неопознанный объект, который, вопреки всем законам небесной механики, не принялся вращаться вокруг него. Этот факт цепляет куда больше, чем тонкие и резкие черты лица напротив, поджатые губы, заострившаяся линия напряжённой челюсти. Сугуру тоже как натянутая струна — не уступает ни миллиметра между ними. Если сейчас чиркнуть спичкой, то полыхнёт голубым, прожигая сетчатку до слепоты. — Следи за языком, — цедит Сатору, переводя взгляд на два симметричных прокола пирсинга. А пальцы не врут — сами по себе, отдельно от мозга, продолжают перебирать пальцы Сугуру. — Ты уже следишь за ним. Факт. Интересно, как этим ловким язычком он… Сатору смаргивает картину в голове. Жмурится. Набирает побольше воздуха, чтобы выпалить, не замечая, что их шёпот уже пересёк границы слышимости лектора: — Ты бы завалил, потому что я могу прямо сейчас переломать тебе пальцы, и никто в этой аудитории даже не заметит. Сугуру двигает рукой в чужом захвате, без проблем переводит её себе на ногу, показывая, что это пустые угрозы, и всё это время он тут контролировал ситуацию. Рука Сатору ложится как раз туда, где в прорехе джинсов прощупывается голая кожа коленки. Кончики пальцев леденеют и начинают потеть моментально, как у школьника на первом свидании. Сатору ошалело поднимает взгляд назад на лицо Сугуру, пытается осознать, что за хуйня вообще сейчас происходит. — Как страшно. Пока что выглядит, что ты решил меня потискать, а не покалечить. — Раз уж у нас в аудитории такая оживлённая дискуссия, — голос лектора звучит неожиданно близко. Он стоит прямо возле их стола. Несколько человек с соседних рядов подозрительно косятся в их сторону. Студенты пытаются не палиться, что прислушивались, но шёпоты вокруг стихли, и несколько десятков взглядов сфокусированы на препирающейся парочке. — Может быть, кто-то из вас объяснит, почему у Караваджо свет никогда не бывает просто светом? Пауза. Лектор смотрит, ожидая, кому хватит смелости начать отвечать. Сугуру разворачивается моментально, скрещивает руки в защитной позе, давая понять, что он первым умничать не будет. Сатору всматривается — ему кажется или щёки Сугуру чуть покраснели? Ладно, Сатору выбрал гуманитарный предмет, потому что красиво чесать действительно умел. Делает попытку блеснуть умом. — Потому что свет у Караваджо — это инструмент доминирования, — начинает Сатору ровно. — Он управляет вниманием зрителя. Выделяет того, кто достоин быть в центре, и лишает значимости всё остальное. Свет — это контроль. В аудитории раздаётся пара одобрительных шепотков. Формулировка звучит красиво. Сугуру тихо хмыкает. Лектор не торопится соглашаться, переводит взгляд на Сугуру. — Мистер Гето, ваши версии? Сугуру начинает говорить так монотонно, словно это вопрос из разряда дважды два, а он вообще не понимает, как можно этого не знать: — Свет у Караваджо не про доминирование. Он про внутренний разлом. Он показывает нам героя в момент выбора — между грехом и покаянием, между человеческим и божественным. Это не прожектор на главное действующее лицо. Это изнанка души. Сугуру замолкает, опускает голову, как занавес монолога. Широка прядь пересекает глаз и щёку, так что Сатору не может чётко видеть его выражение лица. Но он уверен, что там надменная триумфальная улыбка. — Верно. Именно в точке морального перелома Караваджо и включает свет. Спасибо, Гето. Лектор отходит к кафедре, продолжая занятие, но остаточное напряжение вокруг их стола висит плотным облаком. Сугуру возвращается к конспекту, будто всё это вообще не стоило его внимания. Пальцы снова берут ручку. Сатору думается, что это «его пальцы» берут ручку, потому что они провели слишком много времени в его руке. Тут же гонит эти мысли прочь. Сугуру не смотрит на него. Чернила медленно ложатся на бумагу. — Хорошая попытка, — произносит он себе под нос, но так, чтобы Сатору услышал. — Как для тупого качка, довольно неплохо. Сатору спускает ему этот подъёб. Честно пытается сосредоточиться на материале. На чём угодно, кроме того, что происходит в считанных сантиметрах слева. Старается даже сесть чуть уже, компактнее, чтобы случайно не задеть чужое плечо. Больше они не разговаривают до самого звонка. Как только пара заканчивается, Сугуру вихрем сметает тетради в сумку, не ждёт, пока остальные начнут вставать, и вылетает из аудитории, как будто опаздывает куда-то. Сатору ошалело смотрит на мини-ураган, пронесшийся мимо, на распахнутую дверь в коридор, и чувствует, как внутри поднимается волна тихого беспричинного смеха. Кажется тот, кто огрызался и строил из себя недотрогу, первым не выдержал напряжения. Сатору нарочито медленно собирает вещи, позволяя себе растянуть момент. «Ненужные» дополнительные пары вдруг заиграли новыми азартными красками. Как светотень Караваджо.

***

Вечернее время в университетском спортзале — самое лучшее для занятий. Большинство студентов тренировались либо в залах у дома, либо старались успеть утром до пар. Сатору спешить не любил, когда дело касалось работы над телом. Вечером после занятий дел уже не было, вечеринки начинались значительно позже. Никуда не нужно торопиться, можно вдумчиво посвятить время поту и загону мышц в блаженное состояние крепатуры. Тем более, компанию ему чаще всего составлял Нанами, который тоже ценил пустую качалку без лишней суеты. Он возвышается над Сатору в жиме от груди, кончиками пальцев придерживает гриф, страхуя. Последние два повторения идут тяжело — Сатору накинул ещё два блина по двадцать фунтов к своему рабочему весу. Локти с трудом выжимают гриф наверх через громкий выдох-полукрик. Нанами крепко перехватывает гриф уже всей ладонью, помогает завести назад на стойку. Сатору садится на скамье, тяжело дыша. Глотает разведённый водой протеин из пластиковой бутылки, чувствуя, как сладковатая жидкость стекает в горло Нанами смотрит на блины, потом на него. — Нервничаешь? Сатору поднимает взгляд. — Чего? — Ты накинул сорок фунтов к обычному весу и едва не выплюнул лёгкие, — замечает Нанами. — Выглядишь так, будто тебе надо что-то доказать. Сатору вытирает подбородок тыльной стороной ладони, прежде чем ответить. — Может, просто соскучился по нагрузке, хотя… — он прокручивает в голове недавний разговор. — Недавно мне сказали, что я тупой качок. Бровь Нанами едва заметно приподнимается. — И этот идиот всё ещё способен говорить? — Более того, не дождусь, когда он продолжит это делать. В подсознании живо встаёт наглая физиономия, глаза в рамке из чёрной подводки бросают вызов. — Смелый, — констатирует Нанами. — Обычно люди выбирают более безопасные формулировки, когда разговаривают с будущим президентом «Аурума». Сатору фыркает, вытаскивает полотенце из-под зада, перевешивает на шею. — Не думаю, что он вообще в курсе здешних правил и социальных норм. Нанами смотрит на него внимательнее. — Выборы через две недели, — произносит он как бы между делом. — Не переживаешь? Сатору поднимает взгляд. — С чего бы мне переживать? — Зенин что-то притих, — продолжает Нанами. — На него это не похоже. Он знает, что в этом году его не выберут. Я опасаюсь, чтобы он не задумал какой-то хуйни. По идее, он должен сейчас жопу рвать, пытаясь переманить «нейтральных» из совета. А он что-то выпал даже с собраний. — Пусть задумывает что хочет. Не только я вижу, что он моральный урод, — Сатору кривится и закручивает колпачок шейкера с такой силой, что пластик неприятно скрипит. — До сих пор не понимаю, как его вообще выбирали. — Оброс парочкой верных прихлебал. Но часть уже выпустились в этом году. А тех нескольких, которых он продвигает за их лояльность, не хватит, чтобы составить большинство, — Нанами смотрит сверху вниз. — Тебя уважают. Но если Наоя сможет сыграть тебе на нервах, выставить тебя импульсивным, он это сделает. В братстве любят ярких лидеров, но голосуют либо за своих, либо за стабильных. Сатору поднимается, оттягивает потную футболку на груди, впуская прохладный воздух под ткань освежить кожу. — Я ценю твоё доверие. И советы ценю, — Сатору говорит это искренне, прямо смотрит другу в глаза. — Не парься, нет такой херни, которой Наоя мог бы меня достать. Третий курс — мой. Нанами кивает. — Я не сомневаюсь. Просто не разбрасывайся энергией. Ни на Зенина, ни на случайных людей. Сатору склоняет голову, делает вид, что не понимает. Гонит видение чёрных волос и аметистовых радужек опять на задворки сознания. — Кенто, я пойду, пока ты не прочёл мне лекцию по политологии. Я в зал прихожу тело нагружать, а не башку. Пощади. — Вали, — Нанами закусывает щёку, ещё раз оценивающе проходится по выражению лица Сатору, но, видимо, так ничего и не считывает в его глазах. — Я побегаю ещё. Машет коротко, уже не оборачиваясь. Сатору качает головой и направляется к выходу, оставляя за спиной размеренный стук шагов Нанами по беговой дорожке. Вечерний кампус почти пуст. Фонари бросают на аллею ровные круги жёлтого света, воздух приятно охлаждает тело после тренировки. Брючную форму он оставил в шкафчике. Мысль о том, чтобы идти переодеваться в классический костюм кажется отвратительной. Кроссовки мягко пружинят без обычного уверенного щелчка каблуков по плитке, к которому Сатору привык в кампусе днём. На плечах завязан реглан, прикрывает шею и спину. Желание идти в одной футболке он в себе подавил — каким бы заманчивым не было сентябрьское тепло, но холодало быстро, а подхватить простуду накануне выборов будет не к месту. Сатору идёт к парковке коротким путём через корпуса и впервые за день остаётся наедине с собственными мыслями. Выборы. Он не нервничает. По крайней мере, не так, как думают другие. Его тревожит не страх проигрыша — проиграть он как раз не планирует. Это скорее нетерпение. «Sigma Aurum» при Наое из элитного клуба превратился в страшилку для аутсайдеров. Внутренние инициации всё больше походили на издевательства, чем на проверку характера. Зенин и его приближённые любили говорить о традициях, но за этим словом прятали банальную жестокость. Сатору знает, как это смотрится со стороны. Красивые вечеринки, дорогие шмотки и машины, практически безграничные возможности в учёбе и после, связи с политикой и бизнесом. Но Сатору видел достаточно, чтобы понимать: если ничего не изменить, братство сгниёт изнутри, оставшись просто клубом избалованных детишек. Он собирается вернуть братство к тому виду, о котором так горделиво рассказывал отец. Место, где твою спину прикроют, где такие, как Нанами составляют весь совет. А такие как Тодо не должны пресмыкаться перед Зенином, пряча свою добродушную натуру, чтобы нравиться лидеру. Сократить «ритуалы». Убрать унижения. Оставить соревнование, но убрать травлю. Сделать «Аурум» местом силы, а не цирком для садистов. Мысль о Зенине возвращает лёгкое раздражение, но уже без прежнего жара. Наоя играет грязно, но играет по понятным схемам. Сатору такие щёлкает. Мимо проплывает каменная кладка фасада библиотеки. Сатору почти не смотрит по сторонам, витая в своих мыслях, но взгляд сам цепляется полосу света под подошвами кроссовок из окна первого этажа. Странно. Основная библиотека в это время закрыта, но читальные залы работают круглосуточно. В сессию, когда студенты спешно пытаются сгрызть семестровый гранит наук за пару суток, там не протолкнуться даже в три ночи. Сейчас же только начало года. Кто будет зубрить в такое время? Сатору замедляет шаг. Заглядывает в окно любопытно. Через стекло видно глубину зала. Пустые столы. Тени от стеллажей. И в дальнем углу всего одна лампа освещает чернильную фигурку. Свет напрасно ложится желтоватым пятном на чёрную дыру силуэта, склонившегося над книгами. Фрик ещё и ботаник, что ли? Сатору покусывает уголок верхней губы, мнётся на месте, пружиня на амортизирующей подошве кроссовок. С одной стороны соблазн подойти к одинокому Сугуру, застать его врасплох, проверить, настолько ли он смел, когда вокруг больше ни души, слишком велик. Сатору оторопело понимает, что в нетерпеливом предвкушении уже жует обе губы, а пальцы машинально перебирают лямку спортивной сумки. Интересно, так ли утыкан Сугуру шипами внутри, как снаружи, если нависнуть над ним, когда он зарылся в учебники? Будет ли ершиться и бросать двусмысленные фразочки, зная, что лектор не прервёт их вовремя? С другой стороны — Сатору чётко осознаёт, что творится какая-то невнятная херня. Парень буквально посылает его нахуй, обзывает идиотом, хамит и провоцирует при первой встрече, а Сатору, кажется, только подавай ещё. Давай, уколи. Проверим, могут ли твои зубки вонзиться достаточно остро, чтобы заболело? Сатору считает себя вполне взрослым и морально стабильным. Он не ведётся на подколы, не разводится на слабо и играет только по своим правилам. Поэтому сейчас он откинет странное возбуждение, подстрекающее делать глупости, закинет сумку на заднее сидение машины, заведёт свою крошку и поедет домой. Он делает с десяток размашистых шагов по старому маршруту. Мимо проносятся уже тёмные окна читальных залов. Тормозит, чуть не стирая носки кроссовок. Жмурится до складочек у стиснутых век. Сука. И на полном ходу рвёт назад, туда, где за углом корпуса находится вход в библиотеку. Единственная распахнутая дверь на первом этаже ведёт в читальные залы, едва уловимый свет добивает в коридор. Сатору открывает её сначала осторожно, затем нарочито широко, надеясь на скрип. Чёртова дверь бесшумна. Тогда он ступает тяжело, впечатывая подошвы в пол как можно отчётливее, стараясь выжать максимум звука из каждого шага. Поначалу он собирался застать Сугуру врасплох, посмотреть на его широко распахнутые офигевшие глаза. Ещё раз увидеть это короткое, незащищённое изумление — как тогда, когда на паре их взгляды столкнулись. Но чем ближе к объекту интереса, тем больше Сатору начинает паниковать. Пусть лучше услышит его, обернётся. А дальше природная смекалка подскажет, что говорить. Спина Сугуру остаётся неподвижной, ссутуленной над какими-то альбомами под оверсайз рубахой. Он подпёр голову левой рукой, сполз на стол, вытянув ноги далеко вперёд. Подкрадываться вот так со спины кажется некрасивым. Но с другой стороны — сам виноват. Он что глухой? Сатору подходит вплотную. Никакой реакции. Уснул там, что ли? В голове успевает мелькнуть рациональное действие. Окликнуть. Кашлянуть. Потормошить за плечо. Сделать хоть что-то вменяемое. Вместо этого он выбирает самое идиотское. Одним резким движением опирается ладонями на край стола и, не дав мозгу шанса на активность, запрыгивает и плюхается задницей перед лицом Сугуру, сдвигая стопку книг и перекрывая лампе свет. Книга под его бедром смещается, прижимается к груди Сугуру. На её развороте — миниатюры картин. Рыцарь в латных доспехах укоризненно смотрит на Сатору с глянцевых страниц. Сугуру дёргается так резко, будто его ударили. Вскидывает голову, один наушник вылетает из уха и падает на стол. Провод натягивается, за ним тащится по столу телефон вместе с тем, как Сугуру отшатывается, чуть не падая вместе со стулом. Становится очевидным, почему присутствие Сатору осталось до сих пор незамеченным. Из выпавшего динамика хрипит какой-то гранж. Глаза Сугуру сейчас — высшая награда идиотизму Сатору. В них застыло чистое, необработанное изумление. Волосы с той стороны, где Сугуру подпирал голову рукой, всыпались из пучка. Выглядит так, будто Сатору застал его спросонья. Расширенные в моменте зрачки крайне медленно сужаются до нормального размера. Не линзы. Такой странный цвет индиго. Сугуру моргает один раз. Ещё раз. Выдёргивает второй наушник. Безразмерная рубашка сползла с одного плеча, под ней чёрная безрукавка плотно облегает шею и ключицы. Подводка с той стороны, где рассыпались волосы, слегка смазана у внешнего уголка глаза. — Ты, блядь, нормальный?! — голос хрипловатый после долгого молчания. Сатору не отвечает, мостится удобнее столе, как будто теперь это его законное место. Вынимает из-под бедра альбом, захлопывает его коротким щелчком, отталкивает к краю стола, освобождая себе пространство. И сразу широко перекидывает колено, подаётся чуть вперёд, заставляя Сугуру оказаться в развороте его ног. Наслаждается новым эффектом неожиданности от пошлого мэнспрединга. Видимо то, что Сатору резко и молча занимает буквально всё место в зоне комфорта Сугуру таки выбивает его из привычного токсичного состояния, заставляя растерять свою непроницаемую броню. — Совсем ебанулся? Слезь, — шепчет тихо, на грани испуга. — Это же библиотека. Взгляд снизу вверх загнанный. Скользит по спортивкам Сатору, по складкам футболки, натянутой на пресс, по напряжённым рукам, которыми тот упирается в край стола. — Не видел знака «на столах не сидеть». Самодовольной улыбкой Сатору можно освещать зал без лампы. — Что ты пытаешься сейчас доказать? Сугуру пробует ещё отклониться, но стул уже опасно кренится на задних ножках. Пальцы белеют, вцепившись в край столешницы. Лопатки напряжены, шея вытянута: зверёк, зажатый в углу, не то бросится, не то юркнет с глаз долой. Сатору отмечает, что парень вовсе не худощав, как ему вначале показалось в столовой. Разлетевшаяся рубашка обнажает поджарый живот, очерченные грудные. Да и тату вьётся не по коже натянутой на кости, а по упругим и оформленным бицепсам и дельтам. Это открытие подкручивает термостат запала Сатору на ещё пару делений. Он легко представляет, что Сугуру вряд ли ходит в качалку, но, похоже, занимался каким-то спортом, чтобы держать себя в форме. Отбрасывает командные виды спорта — слабо верилось, что он готов к контактным взаимодействиям. Тогда плаванье? Бег? Может просто занятия дома или на площадке со своим весом? Сугуру всё сильнее тушуется под жадным взглядом Сатору, пока тот бесцеремонно пялится сверху. — Хочу посмотреть, такой ли ты смелый, как хотел казаться на лекции по искусству, — Сатору хмыкает. — Караваджо. Свет и тень. Обнажает всё, что внутри. Так что там внутри, Сугуру? Снаружи тоже очень даже. При звуках своего имени с чужих губ Сугуру теряется окончательно. Наверное, дальше ему остаётся только позорный побег. Он ещё раз мечется взглядом по рукам Сатору, по натянутым между ног спортивкам, оценивает ситуацию, принимая решение, как поступить. — Годжо, — зло шипит сквозь зубы. — Я сказал тогда и повторю — ты мне не интересен. — Оу, а что за официоз? — в голубых глазах разлита святая невинность. — Не поверю, что ты не знаешь, как зовут звезду университета. Сугуру перестаёт балансировать на стуле и резко возвращает его на все четыре ножки. Теперь он сидит устойчиво, но почти уткнувшись Сатору в грудь. В импровизированном углу из его бёдер. Положение унизительное, но лучше, чем пятиться. Он задирает подбородок. — Я знаю, — отвечает ровно. — Просто не собираюсь допускать, что мы когда-нибудь сблизимся настолько, чтобы звать тебя по имени. Сатору круговым движением указывает на положение их тел друг к другу. — А ты по имени называешь, только когда тебя уже ебут хорошенько? Или насколько близко? — Свои фантазии можешь… Сатору не суждено узнать, куда он может засунуть свои грязные фразочки, да и не интересно. Не дожидаясь, пока Сугуру закончит, он наклоняется к самому ушку в серебристых колечках, нарочито выдыхает по ушной раковине, едва не задев губами: — Спорим, мы сблизимся настолько, что ты будешь стонать моё имя? Сугуру каменеет. Он сам загнал себя в ловушку, когда решил придвинуться назад, вместо того, чтобы встать и свалить. Пятна смущения проступают на шее, выбравшись из-под горла лонгслива и отметив челюсть. Сатору догадывается, что под плотной тканью безрукавки не мог видеть реакций Сугуру. Тот всё это время пытался не выдать себя и теперь позорно проиграл стыдливому румянцу. Сатору сам не до конца понимает, какого чёрта ему нужно доводить Сугуру до нервного срыва, но щупать границы его самообладания оказывает наркотический эффект. Мысли плывут, как после раскуренного за углом дома косяка. Когда возвращаешься обратно на вечеринку, где грохочет музыка, и мир кажется ярче, движения ощущаются плавнее и мягче. Хочется больше. Выбить из Сугуру побольше живых реакций: дрогнувшего голоса, покрасневших кончиков ушей, сбитого и нервного дыхания от того, что Сатору близко. — Отодвинься… Голос тихий. Сугуру маскируется за раздражением, но это отчаянная просьба. — Нервничаешь? — Сатору слегка отклоняется, ровно настолько, чтобы видеть лицо целиком. — Нисколько, — Сугуру сглатывает. На таком расстоянии слышно, что протолкнуть слюну в горло ему даётся непросто. Собирает голос заново. — От тебя потом воняет. — Извини. Решил, что схожу в душ уже дома. В следующий раз обещаю, тебе понравится как я пахну, — Сатору продолжает нести что угодно, лишь бы не позволить маске надменного безразличия снова сменить эту очаровательную оторопь. — А вот ты вкусный. Мне нравится. — Годжо… — Сатору. Сугуру на секунду закрывает глаза, принимая правила игры, которая ему не нравятся. Всё и так уже стремительно несётся под откос. — Сатору… что ты вообще хочешь от меня? У вас какие-то извращённые издевательства над новенькими? — мысли у него начинают цепляться одна за другую, выстраивая версию, в которой происходящее можно рационализировать. — Тот парень, Зенин, не показывается. Они что, тебя подослали? Сатору всматривается в Сугуру — насколько беззащитным и растерянным он выглядит в таком положении, когда массивное тело Сатору прячет его в своей тени. Хочется не то поправить эти растрёпанные волосы, собрать их обратно в пучок, не то распустить все разом и почувствовать их гладкий бег сквозь пальцы. Из головы вылетают все заготовки шуток и версии язвительных ответов. Глаза застилает лёгкая поволока, когда Сатору прикрывает веки. Его откровенно ведёт. Тёплым спазмом начинает сводить внизу живота, концентрируя реакции в нижней части тела. То, что сначала было возбуждением от его маленькой игры, организм Сатору постепенно конвертировал в возбуждение сексуальное. Сугуру только усугубляет ситуацию. Встаёт с места, оказывается лицом к лицу, пытаясь выглядеть уверенно. Он не может знать, что творит сейчас с Сатору, не понимает, почему тот замолчал, не объясняется и не язвит. Даже не сверлит взглядом в ответ, а смаргивает тяжело и редко. Ясно-голубые радужки темнеют до цвета осеннего неба. Его плавит от того, что Сугуру, обычно острый и колючий, сейчас стоит вровень, дышит быстрее, и всё равно не отводит глаз. Нравится, как его рубашка сползла с плеча, обнажив кожу и рисунки татуировок. Так интимно, как секрет, который не предназначался для чужого внимания. Нравится, как губы Сугуру чуть припухли от того, что он их нервно кусал, и теперь остаются приоткрытыми… Взглядом Сатору сейчас можно топить лёд. Вместо того чтобы затянуть новый круг препирательств, Сатору поддаётся моменту. Остаются только инстинкты — ощутить Сугуру ещё ближе, прижать к себе. Пусть морщится, что от Сатору несёт потом. Это продлится всего пару мгновений, пока ему станет нечем дышать от ворвавшегося в рот чужого языка. Сугуру запоздало пытается отшатнуться, понимает, что оказался в ловушке. Он шумно выдыхает, словно собираясь с духом, подаётся назад, но его не пускают ноги Сатору — обхватывают по бёдрам, замыкая кольцо. От неожиданности Сугуру выставляет ладони в сопротивлении, сам кладёт их на литые мышцы пресса. Приклеивается к ощущению тепла и дыхания под пальцами. Его несёт вперёд, и тело предаёт быстрее, чем разум успевает приказать «стоп». Сугуру грудью касается груди Сатору, руки соскальзывают с верхнего пресса к косым, пальцы пытаются цепляться за ткань, но безуспешно. Сатору мысленно благодарит всех богов, что на нём свободные спортивки и свет падает сзади, потому что реакции его тела слишком откровенны. То, что Сугуру сам вжался в него ломает последние причины быть хорошим мальчиком. Если Сатору его не поцелует сейчас, то сдохнет. Костяшкой указательного аккуратно, чтобы не спугнуть, касается скулы. Она шелковая на ощупь. Сугуру тянется за прикосновением уже с закрытыми глазами. Тоже не соображает, что делает, отдавшись слепому желанию. Накрашенные ресницы трепещут, бросают глубокие тени под нижнее веко, продолжая чёрные мазки подводки. Сатору подаётся к нему наощупь, находит нижней губой шипы пирсинга, готовый перейти к губам в следующий миг. Сейчас ему очевидно: если поцелует — Сугуру ответит. Сугуру замирает с открытым ртом, делится своим выдохом. В эту микросекунду его пальцы напрягаются на животе Сатору, комкают футболку. Он смаргивает, щекоча скулу Сатору, пытается сфокусироваться. Горячее дыхание ускользает от губ, рвано проходится по чужому лицу. Сатору в непонимании раскрывает веки, чтобы заметить, как в зрачках напротив вспыхивает паника. Взгляд мечется от губ Сатору к глазам. Он шепчет, почти неслышно: — Не… Но слова не складываются. И только тогда Сугуру резко распахивает глаза, будто очнулся, с силой толкает Сатору в грудь. Напряжение между ними рвётся в клочья. Он выкручивается из кольца ног, отступает, щёки пылают до самых ушей. — Ты больной, — выдыхает он. — Мне показалось, что ты такой же, — хриплый голос Сатору сдаёт его с потрохами. Сугуру стоит ещё немного, грудь поднимается и опускается, приходя в норму, пальцы дрожат, и он сжимает их в кулак, чтобы успокоиться. Взгляд на мгновение снова соскальзывает к губам Сатору. А потом он резко наклоняется, хватает сумку с пола, дёргает рукав рубашки, натягивая по плечу. Ремень сумки цепляется за ножку стула, приходится рвануть сильнее. Конспекты остаются лежать на столе, но Сугуру уже всё равно на них. Второй позорный побег, который Сатору был бы раз записать на свой личный счёт побед. Но сейчас ему так хотелось разочек проиграть. Бежать на звук хлопнувшей двери читального зала смысла нет. Во-первых, это ниже его достоинства. Во-вторых, спринт со стояком в штанах даже его мозгу в отключке, кажется тупостью. Зато Сатору убедился сразу в двух важных вещах: Сугуру не так уж непрошибаем, как хотел казаться; Ему, кажется, тоже понадобится время, чтобы успокоить ответное возбуждение. Сатору спрыгивает с облюбованного стола. В свете лампы остаются валяться сиротливые альбомы и конспекты. Как раз будет повод продолжить знакомство под предлогом возврата тетрадок. По дороге к машине Сатору бегло листает конспекты. Они изобилуют рисунками на полях вокруг текста лекций, в основном, абстракции, выполненные чёрной пастой или карандашом. Где-то мелькают дарк-скетчи: черепа, разорванные силуэты, скелеты животных в обрамлении какой-то биомеханики. Стрёмно, как на вкус Сатору. Но приходится отметить, что выполнено мастерски. Смех впереди по аллее отвлекает от разглядывания чужого творчества. Трое подружек, студенток их университета, пытаются уместиться в кадре общего селфи на фоне вырвиглазно-салатовой BMW. Девчонок Сатору не знал, но они, похоже, узнают его моментально. Как знали и то, на чью машину мостили задницы. Девушки тушуются, прячут телефон, отводят глаза, собираются покинуть место «преступления». — Эй-эй, а мне можно? — Сатору вскидывает ладони в примирительном жесте, показывая, что ничуть не против, сбрасывает спортивную сумку на асфальт. Встраивается между подруг, выхватив телефон и вытянув на длинной руке. Примеряется, но третья девушка никак не влезает в кадр, пытается присесть перед ним. — Держись, — Сатору легко подхватывает её под бёдра, чувствует, как тонкие запястья цепляются ему за шею, когда она пытается не соскользнуть. — Улыбочку! Щёлк. Фотка будет в университетских каналах уже через пару минут — ему и проверять не надо. Сатору возвращает телефон, подмигивает девушкам и подбирает сумку. Двигатель взрывается громким рёвом, выхлоп огрызается сухим треском. Он даёт газу чуть сильнее, просто чтобы покрасоваться, и машина с резким дырчанием срывается с парковки, оставляя за спиной восторженные визги.

***

Сатору врубает колонки, прикручивает громкость так, чтобы они не орали, но при этом заглушали монотонное гудение газонокосилки садовника по ровной зелёной глади их двора. Кендрик Ламар заезжено заливает в уши знакомый трек. Уже минут двадцать Сатору стоит перед выбором: отяготить свою совесть ещё одним тупым поступком или быть адекватным. При ближайшем рассмотрении, а рассматривал Сатору очень детально, в конспектах Сугуру обнаружился номер телефона. Номер был не подписан, но сравнение довольно нервного почерка Сугуру с аккуратными круглыми цифрами, выведенным синей ручкой, не оставляло сомнений, что кто-то другой вписал его туда для хозяина тетради. Ладно, хер с ним. Сатору быстро набирает номер. Отвечают почти сразу, так что передумать и сбросить не выходит. Звонкий девичий голос на том конце уточняет, кто звонит. — Здравствуйте. Это Годжо Сатору. Извините, но я нашел конспекты какого-то Гето Сугуру в библиотеке, и ваш номер был в одном из них, — картина, как именно нашел, снова вызывает у Сатору приятное волнение. — Вы, случайно, не знаете, как я могу ему отдать? Десять из десяти актёрских баллов искренне обеспокоенному голосу. Сатору мог бы посмотреть расписание Сугуру, передать через его одногруппников. Но чужой номер напрягал своим присутствием. — Годжо?! Тетрадям Сугуру повезло, — девушка смеётся, но не звучит хоть сколько-то впечатлённой. — Я Сёко, мы на одном факультете с Сугуру. Сатору обходит комнату, пока общается с новой знакомой. Останавливается у полок с кубками, улыбается своему отражению в золотом боку самого большого, за прошлый сезон. Эта Сёко не девушка Сугуру, иначе сразу бы сказала. Просто одногруппница. Пока Сатору соображает, куда бы выгоднее повернуть разговор дальше, Сёко решает за него. — Давай я пришлю тебе номер Сугуру. Вернёшь сам. Ну что за очаровательное создание. — Да, давай. Не хочу тебя напрягать. Видимо, этот Сугуру очень забывчивый. — Вообще на него не похоже, — Сёко хмыкает. — Обычно он наоборот собран. Короче, лови номер. Пока! В мессенджере почти сразу высвечиваются цифры, и Сатору сохраняет контакт. Сатору: Привет. Он успевает пролистнуть несколько рилсов, как приходит сообщение. Эмогуру: Кто это? Вместо ответа Сатору плюхается на кровать и присылает только что сделанное сэлфи с таким довольным оскалом, что самого бы выбесил. Эмогуру: …какого чёрта? Сатору: Скажи спасибо Сёко и её номеру в твоих конспектах. Эмогуру: Я тебя заблокирую. Сатору: А мысли обо мне тоже заблокируешь? Сатору пишет наугад, щупая настроение Сугуру после их почти поцелуя. Видимо, попадает в точку. Мессенджер мигает троеточиями, показывая, что Сугуру набирает ответ. Потом они исчезают. Снова появляются. И снова пропадают. Эмогуру: Я о тебе не думаю. Сатору: А я о тебе — да. Пауза затягивается, но Сугуру всё ещё онлайн. Сатору уже собирается сам писать дальше. Эмогуру: Отдашь тетради на истории искусств. Сатору: Вот так сразу к делу? Эмогуру: А ты ожидал благодарственную речь? Сатору: Я ожидал хотя бы: «Спасибо, что забрал мои конспекты и не воспользовался ситуацией». Эмогуру: Какой ситуацией? Сатору: Подождать, пока тебе пришлось бы подойти ко мне первому. Снова пауза. Эмогуру: У меня достаточно причин держаться от тебя подальше. Сатору: Твои руки на мне говорили об обратном. Эмогуру: Сатору. Сатору: Мм? Эмогуру: Не начинай. Сатору: Но ты же захочешь продолжить, если я начну? Троеточия вспыхивают снова. Долго. Очень долго. Эмогуру: Просто принеси конспекты на пары. Пока. Сатору: Сможешь сидеть рядом и делать вид, что ничего не было? Статус Сугуру меняется на «не в сети». Сатору ещё какое-то время смотрит на экран, ухмыляется и кидает телефон на подушку. Охуительное настроение не портит даже напоминание от Тодо, что надлежит явиться на сбор братства.

***

Выборы в президенты должны были состояться ровно через неделю, так что тему собрания Сатору уже знал. Сегодня выдвигались кандидатуры, затем следовала неделя агитации среди членов совета. По факту: либо шантаж, либо обещания беспроблемного будущего, если голос будет за нужного кандидата. Тусовку в Sigma Aurum слышно ещё с парковки. Басы бьют через стены, как второе сердцебиение дома. Когда Сатору захлопывает дверцу машины, музыка на секунду проваливается между треками — и тут же снова режет по барабанным перепонкам. На подъездной дорожке вперемешку стоят машины: пикапы, несколько спорткаров, байк Тоджи. Сатору сразу узнаёт стальной Porsche Наои и белый Mustang Нанами у самого входа в дом. Машины стоят так плотно, будто весь кампус сегодня стекается именно сюда. Сатору мстительно паркуется рядом с серебристым боком Porsche, почти вплотную блокируя выезд. Наое, конечно, станется и по бочине чиркнуть. Но пусть позлится. На высоком крыльце между колоннами толпятся несколько группок студентов. В пальцах зажаты сигареты, красные пластиковые стаканчики. Двое парней сидят на багажнике пикапа и спорят о последнем матче, размахивая руками так, что пиво плескается через край. Некоторые уже покачиваются от выпитого. Хлопок двери машины привлекает внимание. Несколько голов одновременно поворачиваются. — О, Годжо! Пару стаканов поднимаются в его сторону. Студенты свистят, хлопают ладонями по перилам крыльца. — Король приехал, — лениво тянет кто-то из старших. — Ты на собрание или бухать? — отзывается парень, которого Сатору мельком видел в доме раньше. Панибратское общение среди членов братства и их гостей в ходу. Сатору привык, что ему тыкают, обращаются так, будто они знакомы. Но в этих голосах всегда слышится одно и то же — восхищённое ожидание. В Sigma Aurum давно смотрят на него, как на будущего президента. Это льстит самолюбию. Он только ухмыляется, захлопывая дверь машины. — Посмотрим, — бросает на ходу. Задерживаться сегодня как раз не хочется. Желание снова попробовать достать Сугуру в переписке куда сильнее, чем перспектива нажраться и проснуться в комнате, полной тел со стойким запахом перегара. Он озвучит формальное намеренье баллотироваться в президенты, пообжимается с другими участниками, может, пропустит пару шотов или бутылку пива и свалит под шум музла и хмельных визгов. Идеально где-то до того момента, когда парочки начнут разбредаться по комнатам в поисках укромных уголков, а дом окончательно превратится в одно большое логово. Сатору толкает дверь, и галдёж заставляет его на секунду поморщиться, привыкая к громкости. Внутри душно. Воздух густой от алкоголя, парфюмов и разогретых тел. Бас из колонок прокатывается по полу и стенам, вибрирует в рёбрах. Сегодня братство гуляет на широкую ногу. Сатору сразу отмечает диджейскую установку, которую привозят только по особым случаям. На импровизированном танцполе между растянутыми вдоль стен диванами уже собирается толпа. Несколько прожекторов с диджейской стойки мельтешат цветными пятнами по телам танцующих. Девчонки поднимают руки над головой, одна уже прыгает на диване с бутылкой в руке. Когда Сатору проходит через комнату, его замечают почти сразу. — Годжо! — Эй, чемпион! Девчонки танцпола провожают его взглядом и начинают перешёптываться. Дальше по коридору слышатся крики из зала поменьше. Сатору проходит туда, намереваясь сразу подняться на второй этаж, где должно начаться собрание. Натыкается на входе на широкую грудь Тодо. От столкновения воздух на секунду выбивает из лёгких. — Сатору! — Тодо наводит фокус на жертву спешки. — Присоединяйся к нам. Тут уже жарко становится. Он широко ухмыляется и хлопает Сатору по плечу. Крепкое рукопожатие навесу скрепляет встречу. — Может, позже, — Сатору для виду и окидывает взглядом обстановку. В центре комнаты длинный стол для бирпонга. Девушка в коротком топе, прикусив губу, перегнулась через стол, прицеливаясь. Её подруга держит стаканчик и подбадривает, обнимая за талию. — Давай, детка! Шарик отскакивает от края стакана под разочарованный гул вокруг. Девушка дует губки в объятиях подруги. Толчок со спины от пронёсшейся за их спинами фигуры — и пиво в её руке льётся через край стаканчика прямо на тонкую майку. Она только смеётся, запрокинув голову, и нарочно пытается оттянуть ткань от кожи, будто сушит. Если потянет ещё немного, то стоящим за спинами парням точно будут видны её соски. Сатору замечает на диване Тоджи. У него на коленях студентка в мини. Она периодически пытается оттянуть край юбки, чтобы прикрыть зад, не отрываясь ото рта Фушигуро. В итоге он просто кладёт свою лапищу ей на зад, решая проблему. Кажется, эта опция устраивает их двоих, потому что девушка прекращает дёргаться. Тусовка рядом смеётся и поднимает бутылки в их сторону. — Годжо, не тормози, — голос Нанами звучит с лестницы. Он выныривает из пролёта, облокотившись на перила, и смотрит вниз на происходящее с лёгкой ухмылкой, наблюдает за цирком, который видел уже сотню раз. Сатору проталкивается через зрителей бирпонга к другу. Студенты сами чуть расступаются, давая ему пройти. Хлопки по плечам сопровождают на пути к лестнице. Девушка у стола замечает его. — Годжо! Иди к нам. Я поддамся. Она облокотилась на край стола, волосы упали ей на плечо. Мокрая майка просвечивает грудь. — Годжо и я бы поддался, — мужской комментарий срывает волну ржача. Сатору пальцами показывает, что нет. Поднимается по ступенькам, равняется с Нанами. Крепкое рукопожатие, рывок для толчка плечом к плечу. Нанами, пожалуй, один из немногих, кому Сатору тут по-настоящему рад. Остальные его друзья, хоть и были в братстве, но в совет не входили. А значит поддержать его в гадюшнике Наои не смогут. Музыка и шум остаются внизу. С каждым шагом звуки первого этажа глохнут, превращаясь в фон, пропитавший стены дома. На втором этаже нет случайных гостей. Массивные дубовые двери, такие же лакированные панели тянутся вдоль коридора. Часть этих комнат открывались только членами братства, а некоторые — только советом. Нанами идёт рядом, чуть наклоняясь ближе, чтобы не повышать голос. — Ты уже видел Наою? — Только тачку на парковке, — Сатору отрицательно качает головой. — Небось, не в настроении. — Как раз наоборот, какой-то слишком… довольный, — Нанами останавливается посреди коридора, Сатору зеркалит. — Светился так, будто задумал очередную хуйню. Если что, не ведись. Я говорил с парнями из совета. Почти все поддержат тебя. Нанами стоит перед ним, руки оттопыривают карманы песочных чиносов. Голубой кашемировый свитер небрежно завязан поверх светлой рубашки. Выглядит так, будто пришёл фотографироваться на выпускной альбом с дипломом об отличии. Сатору до сих пор задаётся вопросом, как он оказался в футбольной команде. Ему куда больше подошёл бы клуб политологов. — Меня и напрягает его настроение, — Сатору поджимает губы и на автомате прокручивает ободок платинового кольца на указательном пальце. — Не переживай. Ему осталась всего неделя, — от Нанами веет таким спокойствием, что грех не поддаться. Даже парфюм у него обволакивающий, древесный, с травяной горечью — как чашка расслабляющего чая. Удивительно, что Нанами не во вкусе Сатору. Такие парни созданы, чтобы нравиться. Но, кажется, у Сатору кинк на язвительных неформалов без инстинкта самосохранения. На таких, отбитых на голову, которые сначала строят недотрогу, а потом дышат сбито из приоткрытых губ за секунду до поцелуя. Сатору улыбается сам себе. Со стороны это можно принять за довольство скорым крахом Наои. Он подхватывает разговор, чтобы Нанами ничего лишнего не надумал. — Думаешь, Зенин решил уйти красиво? — Скорее готовит последнюю истерику. — Или подставу, — Сатору хотелось бы ошибаться, но гадать дальше всё равно бессмысленно. Диалог на этом выдыхается сам собой. Нанами не из тех, кто пережёвывает одну мысль дважды, а Сатору не из тех, кто любит выглядеть настороженным. Стена слева постепенно превращается в галерею Sigma Aurum. Президенты братства, советы разных лет, победные команды. Десятилетия одинаковых улыбок людей, которые в своё время тоже входили в этот дом с уверенностью, что мир будет принадлежать им. Сатору пробегает по лицам — и почти сразу находит нужное. Отец. Фотография висит как раз на уровне глаз. Молодой, уверенный, в центре своего совета. Когда Сатору поступал в университет, эта фотография казалась ему чем-то вроде реликвии. Сейчас он в последнем шаге от этого же «трона», который успел порядком заржаветь при бестолковом руководстве Наои. Сатору отмечает, что властный взгляд отца пришел к нему не с громкой должностью в политике. Уже на студенческом фото от него веет непоколебимостью. Галерея заканчивается двустворчатыми дверьми в зал совета. Они распахиваются шумно, привлекают внимание собравшихся. Разговоры затихают почти одновременно, как только они с Нанами появляются на пороге. Несколько голов поворачиваются. Зенин через весь зал скалится так ехидно, что Сатору не может вспомнить сходу, когда видел президента таким довольным. Возможно, когда тот заставил Инумаки «обслуживать» их стол в столовке на манер официанта. Свободным в зале остаётся только одно место. Прямо напротив Наои. Конечно. Сатору готов заржать. Если в этой комнате и есть человек, который способен превратить заседание совета в театральную сцену, то это Зенин. За их спинами раздаются шаги — и в зал последним входит Тоджи, нагнав их уже у дверей. Он толкает створку плечом и лениво проходит внутрь. Губы у него заметно опухли. Видимо, оторваться от той студентки с дивана было сложно. Но проебать собрание он не мог. Сатору спокойно занимает оставленное место. Их контраст с Наоей почти карикатурен. Тот весь в чёрном. Чёрная гладкая рубашка, чёрные узкие брюки. Сидит развалившись в кресле, предвкушая персональный спектакль. Сатору напротив весь в светлом. Натянул, не задумываясь, что первое «выпало» из шкафа. Голубые мягкие джинсы, светлый лонгслив, varsity-куртка. Настолько кэжуал, словно пришёл на первый этаж потусить, а не выдвигаться на пост. Он зажимает губы, чтобы они не поползли довольно в стороны. Иногда лучшая форма доминирования — выглядеть так, будто ты даже не напрягаешься. Зампрезидента, приятель Наои, лениво хлопает ладонью по столу. — Ладно. Начнём. Пункт первый — выдвижение кандидатур на пост президента Sigma Aurum. Кандидатуры называем вслух. Поднимаете руку и называете имя. Наоя поднимает руку первым. — Зенин Наоя. Он произносит своё имя спокойно, не отводя взгляда от Сатору. Сатору поднимает руку следом. — Годжо Сатору. И всё. Больше рук не поднимается. Смысла нету. В комнате слишком хорошо понимают расстановку сил. Любой третий кандидат выглядел бы не претендентом, а статистом. Зампрезидента делает пометки на планшете, отмечает фамилии. Кивает. — Принято. Переходим к следующему пункту. Дальше совет катится по повестке. Бюджет дома на следующий семестр. Перераспределение комнат для младших. Благотворительный матч с другим братством. Членские взносы. Разговоры текут ровно, как вода по каналу. Голоса сменяют друг друга, высказывают аргументы, поддакивают, решения принимаются почти машинально. Сатору слушает вполуха, иногда поднимает руку, когда нужно проголосовать, но мысли его всё равно ускользают мимо обсуждений. Он не может избавиться от ощущения подвоха. Это чувство сидит где-то под рёбрами, как свернувшаяся в высокой траве змея. Ничего не происходит, всё спокойно и тихо движется по повестке. Это заставляет нервничать больше всего. И то, что Наоя продолжает смотреть на него. Нихрена не украдкой. Он откровенно и прямо пялится, кажется, даже прищурился, чтобы лучше сосредоточиться. Всё время, что идут разговоры совета, ебучий Зенин сверлит взглядом. Его внимание ощущается почти физически — как узкий луч прожектора, который то и дело возвращается к одной и той же точке. Если Сатору смотрит в ответ, то Зенин даже не делает вид, что отворачивается. Просто сидит, задумчиво склонив голову набок, и наблюдает. Словно где-то уже подложена бомба, и теперь таймер отсчитывает минуты до взрыва. Минуты летят, а взрыва так и не случается. Сатору теребит истерзанное его неврозом кольцо так, что по ободку остаётся засечка на коже. Когда заседание наконец заканчивается, Сатору чувствует облегчение. Выдыхает, намереваясь свалить поскорее. Настроение испорчено этим липким ощущением угрозы, которое так и не оформилось в действия. Он быстро прощается с Нанами и уже собирается уходить, но улизнуть сразу не получается. Члены совета перехватывают его в коридоре, тихо сообщают, что будут голосовать за него. Фразы произносятся почти шёпотом, будто речь идёт не о выборах президента братства, а о закулисной сделке. Сатору благодарит коротко, вымученно улыбается. Через несколько минут наконец выбирается наружу. Вечерний воздух кажется неожиданно холодным после духоты дома. Сатору движется к машине, на ходу доставая ключи. Почти успевает сесть в салон, когда за спиной раздаётся голос. — Годжо. Ну кто ещё может произносить его имя в таком пренебрежительно-приказном тоне? Наоя стоит в нескольких шагах, руки в карманах, и с интересом разглядывает машину. — Уже уезжаешь? Хорошо, а то ума не приложу, как бы я выехал, — деланно причитает, переводя взгляд на свой Porsche. Он снова смотрит на Сатору и улыбается той же улыбкой, которая весь вечер не давала покоя. — Поздравляю с кандидатурой. Слова звучат вежливо, почти дружелюбно. Наоя делает пару шагов ближе. Сатору хочет попятиться, но пресекает это желание и злится уже на самого себя. Какого чёрта этот клинический урод вообще способен так влиять на его невозмутимость? Раздражение вспыхивает внутри быстро, печёт в горле ядом. Ответ вырывается коротким и грубым. — Мне твои поздравления на хуй не упали. Картонное удивление вообще не клеится к тону, с которым Наоя продолжает. — Годжо, не знаю, чем я тебя так злю. Тем более что я понимаю: на следующей неделе ты возглавишь братство, — Наоя разводит руками с мастерством актёра. — Нам бы дружить. Я могу быть хорошим союзником. Вместе мы сделаем Aurum ещё могущественнее. Он внимательно следит за лицом Сатору, ищет хоть малейшую трещину в холодной маске, но натыкается только на застывшее небо его радужек. — Ты убедишься. Я приготовил тебе подарок, — Наоя наклоняет голову, смакуя мысль. — Какой ещё подарок? — Сатору кривится, вспоминая, какое специфическое у Наои определение «союзников» и «подарков». — Лучший для человека, который вот-вот станет президентом Sigma Aurum, — гаденькая улыбка становится шире. — Что-то, что поможет тебе показать, чего стоит наш будущий глава братства. Как он умеет защищать нашу репутацию. Слова Наои тянут в петлю, медленно затягивая удавку на шее. В груди неприятно сжимается. Чувство такое, будто Сатору на полном ходу мчится в пока невидимую яму. Это злит ещё сильнее. Потому что страх — последнее чувство, которое Сатору готов показывать Зенину. — Слушай, Наоя, мне неинтересно играть в твоих тупых мелодрамах. Я до третьего курса терпел твоё дерьмо. Но голосование через неделю. Тебе бы лучше заняться попытками хоть кого-то уломать поддержать тебя. — А я уже занялся кое-чем поинтереснее. Сатору больше не отвечает. Зенин только и ждёт, чтобы втянуть его в своё болото. Хер ему. Рывком открывает дверь машины и садится внутрь, чувствуя, как раздражение и то неприятное ощущение под рёбрами начинают смешиваться в одно тяжёлое, глухое напряжение. Вместе с двигателем в салоне оживают динамики. Канье уверенно сообщает миру, какой он охуенный. Сатору резко сдаёт назад, выруливает со двора братства и уезжает, не глядя в зеркало заднего вида. Ощущение чужого взгляда всё равно остаётся между лопатками, будто Наоя так и стоит на парковке, спокойно смотря ему вслед.

***

Горячая вода бьёт по телу упругими струями. Сатору выкрутил напор на максимум, включил массажный режим, чтобы сильные потоки прошибали до самых мышц. Напряжение испорченного вечера понемногу отступает, улетучивается вместе с густым паром. Он заполняет ванную рассеянной дымкой, в запотевшем стекле остаётся только размытый силуэт. Сатору проводит ладонью по мокрым волосам, откидывая их назад, и чувствует, как потоки скатываются по шее вниз, по груди, по животу. Вода прожигает сотнями острых иголок. Когда мысли о Наое окончательно покидают голову, Сатору выключает воду, промокает кожу мягким полотенцем, натягивает домашние штаны на ещё влажные ноги, падает на кровать. В спальне тихо, только ночной воздух просачивается через приоткрытое окно. Телефон лежит на тумбочке. Сатору смотрит на него, решаясь, потом всё-таки берёт в руку. Он не открывал сообщения весь вечер. Не до этого было. Блядский Зенин со своим повышенным энтузиазмом и вниманием занял в голове слишком много места. Экран загорается. Сатору резко садится. Среди поздравлений с выдвижением в президенты… Эмогуру. Всего одно сообщение. Сердце делает короткий, почти болезненный скачок. Эмогуру: Ты был прав. Сатору смотрит на строчку пару секунд, убеждается, не показалось ли. Сатору: По поводу? Сообщение приходит сразу, будто его ждали. Становится немного стыдно, что он заставил Сугуру ждать. Интересно, он нервничал, когда не получил ответа сразу? Эмогуру: Я думаю о тебе. Сатору тихо выдыхает. Это неожиданно. Это точно не то, что он мог бы представить себе в здравом уме. Внутренности переворачивает в наэлектризованном напряжении. Сатору: Опасное признание. Я могу начать делать глупости в ответ. Эмогуру: А до этого ты прям искрил умными поступками. Сатору: Хочешь, чтобы я приехал проверить, что ты обо мне думаешь? Эмогуру: Надеюсь, мой адрес нигде в конспектах не записан. Сатору пятернёй зачёсывает чёлку назад и смотрит в потолок, чувствуя, как настроение медленно, но уверенно меняется. Телефон продолжает вибрировать в ладони. Эмогуру: У нас завтра первая пара общая. Потерпишь. Сатору: Сидеть рядом на лекции — это максимум твоей смелости? Или ты храбрый только при свидетелях? Эмогуру: А ты рассчитывал на большее? Сатору: Я рассчитывал, что если ты пишешь, что думаешь обо мне, то предложишь что-нибудь интереснее, чем занять мне стул. Эмогуру: Могу занять тебе стол, тебе они, вроде, больше нравятся. Сатору прыскает со смеху. Чего-чего, а остроты ума и ехидства Сугуру не занимать. Он уже готовится продолжить их флирт, но Сугуру набирает сообщение, от которого к паху уверенно приливает кровь. Эмогуру: Третий этаж арт-корпуса. Там вечно пустая мастерская. Приходи до пары. Сатору несколько раз перечитывает предложение. Приглашение воскрешает в памяти ощущения тела Сугуру из библиотеки. Звучит как мечта. Звучит сюрреалистично. Сатору: Пришли селфи. Иначе не поверю, что это ты пишешь. С минуту ничего не происходит. Наверное, всё-таки спугнул. Экран вспыхивает входящим. Сатору открывает его — и забывает, как дышать. В комнате Сугуру темно, и камера словила его лицо не целиком, а только часть: подбородок, тень губ, один глаз. Но этого достаточно, чтобы Сатору мучительно втянул воздух сквозь зубы, переворачиваясь на живот и утыкаясь лицом в подушку, чтобы не застонать вслух. Видеть Сугуру перед сном без макияжа, ощущается, будто видеть его голым. Кожа гладкая и чистая, он тоже после душа, потому что влажные пряди чёлки упали на лоб и шею. Широкая футболка для сна сползает на плечо, открывая ключицу. Это минимум. Это почти ничего. И всё равно Сатору задыхается. Этого куска фотографии — половины лица, мокрых волос оказывается более чем достаточно, чтобы и правда захотеть завести тачку и рвать к Сугуру, не зная адреса. Сатору: Ты охуенно красивый, Сугуру. Я вряд ли смогу вести себя прилично. Три точки появляются почти сразу. Эмогуру: Я не просил вести себя прилично, Сатору. Эмогуру не в сети. Блядь. Сатору пялится на фотку, рассматривает каждый пиксель. Под кожей кровь гонит сладкое предвкушение. Мысль о завтрашней встрече уже не даёт заснуть. Мастерская. Пустой этаж. И Сугуру там. Мозг формирует одно очень простое умозаключение. Он хочет его. Прижать бы Сугуру к ближайшей поверхности, сорвать бы эту чёртову широкую футболку с плеча и проверить, насколько тихо Сугуру сможет дышать, когда перестанет строить из себя недотрогу. От этой мысли внизу живота становится горячо. Сатору переворачивается на спину закрывает лицо руками, тихо смеясь в потолок. — Пиздец. Ещё пару часов назад он был уверен, что думает о власти, о выборах, о братстве. Теперь всё, о чём он может думать, это как дожить до утра.

***

Сатору чувствует себя полным идиотом, которого развели, как первоклашку. Он сидит на краю длинного стола в пустой мастерской арт-корпуса, барабанит пальцами по столешнице и то и дело косится на безжизненный экран телефона, надеясь, что тот в любой момент может ожить и отменить весь этот фарс. Утренний свет падает через высокие окна, растекается по полу и мольбертам мягкими прямоугольниками и безжалостно подсвечивает бардак на голове Сатору. Стоит ли говорить, что он так и не спал толком, всю ночь прокручивая в голове, каким будет их «свидание» с Сугуру. Воображение, как назло, работало слишком хорошо. В какой-то момент он не выдержал, снял его самым быстрым и доступным способом, после чего пришлось снова идти в душ смывать результат быстрой дрочки. В сон Сатору провалился только под утро, проспал, а на укладку времени уже не осталось. Теперь волосы торчат так, как их влажными уложила подушка. В мастерской девственно спокойно. В этом есть что-то издевательское, потому что внутри у Сатору всё работает на повышенных оборотах. Сугуру в сети не появлялся со вчерашней ночи. Утренние сообщения — сначала просьба подсказать, где вообще находится этот чёртов арт-корпус, потом вежливое уточнение, во сколько его ждать — висят в переписке без ответа, как выставленные на витрину глупости. Сатору раздражённо стучит носком туфли по деревянному полу, потом поднимается и начинает обходить помещение. За это время он уже может с закрытыми глазами рассказать, что изображено на каждом мольберте. Он скользит взглядом по стеклу окна и машинально поправляет лацкан пиджака. Кампус постепенно просыпается — внизу студенты собираются небольшими группами, группы сливаются в стайки, торопятся через аллеи к корпусам. Сатору снова проверяет телефон. До пары двадцать минут. Сугуру всё ещё не в сети. Гаденькое чувство обмана гложет изнутри, подтачивает ржавым налётом. Сатору перечитывает их переписку ещё раз, будто в ней можно найти какую-то скрытую подсказку, и снова натыкается на строчку про мастерскую. Приходи до пары. Слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Он приходит. А Сугуру — нет. Чем дольше Сатору остаётся здесь один, тем отчётливее в голове складывается неприятная версия происходящего. Может, это и правда был розыгрыш. Может, Сугуру просто решил посмотреть, насколько легко Сатору ведётся на пару провокационных сообщений. Может, эта переписка уже гуляет по каким-нибудь закрытым чатам с подписью: «смотрите, как быстро Годжо Сатору превращается в идиота». Если у Сугуру такие шутки, то на лекции ему не поздоровится. Сатору уже собирается убрать телефон обратно на стол, когда экран отсвечивает входящим сообщением. Секундная надежда гаснет, как огонёк зажигалки под ливнем. Пишет Наоя. Это само по себе странно. Наоя никогда не пишет ему в личку. Если у Зенина есть что сказать, он обычно делает это в лицо, с той самой ленивой улыбкой, от которой хочется сразу дать по морде. Для публичных заявлений тэгает в чате братства. Твой подарок готов! Ждёт тебя в нашей аудитории. «Наша аудитория» у братства была одна — кабинет на вечном ремонте в главном административном корпусе. Посторонние туда не заглядывали, а негласные правила университета гласили, что никому кроме братства туда нельзя. Сатору тихо фыркает. Пошёл он на хуй со своими подарками. Обида на Сугуру настолько переклинивает чувства, что Сатору вообще не испытывает эмоций в отношении Наои. Если вчера он опасался возможной подставы, то сегодня действительно наплевать. Куда больше волнует, придёт ли Сугуру на историю искусств. Но Сатору не оставляют в покое. Теперь пишет Нанами. И тон у него совсем другой — коротко и без лишних слов просит Сатору срочно подойти в аудиторию братства, прямо сейчас. Это заставляет Сатору выпрямиться. Тревога поднимается неожиданно резко, как будто внутри кто-то резко повернул тумблер. Нанами не пишет «срочно» просто так. Сатору ещё немного мнётся, принимая решение. Сугуру всё равно не пришёл. Если они разминутся, он потом просто откроет переписку и увидит, что Сатору писал, ждал и только потом свалил. Поймёт, почему. Этого должно хватить. Становится неприятно и досадно. Сначала Сатору думает, что дело в задетом самолюбии — не хочется признавать, что он идиот, который повёлся на пару сообщений. Но чем дольше он стоит в пустой мастерской, тем яснее понимает, что дело не только в эго. Ему правда обидно. По-настоящему. Он надеялся на встречу. Если Сугуру решил, что он ему не так уж интересен, то Сатору хотя бы перестанет сидеть здесь и ждать, как верная псина. Он спрыгивает со стола, разворачивается и направляется к двери, уже чувствуя, как под кожей начинает струиться сковывающее мышцы ожидание западла. Сатору доходит до нужной аудитории быстро, административный корпус в самом сердце университета. Сейчас коридоры почти пустые, эхо редких голосов проносится по ним и затихает в лестничных пролётах. Он останавливается у нужной двери и на секунду ловит десятки своих отражений в портретах выдающихся выпускников на стене. Поверх каждого застеклённого фото — напряжённое лицо Сатору. Он трясёт головой, сжимает и разжимает пальцы, пытаясь разогнать нервозность. Ручка в аудиторию поддаётся сразу, хотя обычно нужен ключ. Значит, его действительно ждали. Сатору приоткрывает дверь и осторожно проскальзывает внутрь, стараясь двигаться тихо, чтобы, в случае чего, не привлекать лишнего внимания. Первое, что он понимает — в комнате слишком много людей. Почти всё братство, за исключением совсем уж новичков. Совет в полном составе. Внимание сразу падает на него. Десятки глаз мгновенно прикипают к лицу Сатору. Зрители стоят у стен, сидят на столах, несколько человек переговариваются шёпотом. Атмосфера густая, как перед дракой, когда воздух будто становится плотнее и тяжелее для вдоха. Все разговоры обрываются почти мгновенно, как только Сатору появляется в дверях. Немного успокаивает фигура Нанами, подпирающего задницей подоконник у окна, руки скрещены на груди. Его вечный слегка пофигистический вид каждый раз вселяет странную уверенность: даже если всё полетит к чертям, он подаст руку. Нанами единственный, кто бросает на Сатору взгляд мельком и сразу переводит его на середину помещения. В центре комнаты, развернув стул задом наперёд, сидит Наоя. Он облокачивается на спинку, лениво сцепив руки на её верхней перекладине, и выглядит так, будто всю жизнь именно этого момента. Но Сатору видит не его. Он видит только того, кто сидит напротив Наои. Сугуру. На секунду мозг отказывается принимать картину целиком, будто пытается защититься от открывшегося зрелища. Детали начинают складываться в общий образ постепенно, и у Сатору по позвоночнику пробегает озноб, поднимает волоски на загривке, леденит кончики пальцев, куда перестала поступать кровь. Кажется, сердце замедлило ход. Потому что… Сугуру связан. Его рот заклеен серой полосой строительного скотча. Лента полностью скрывает губы, стягивает кожу на щеках. Под ней отчётливо видно, как напряжена линия челюсти. Щиколотки смотаны той же строительной лентой поверх джинсов и притянуты к ножкам стула. Запястья заведены назад и тоже стянуты — несколько слоёв, небрежно, но крепко, так что липкий пластик уже начинает впиваться в голую кожу. Катушки ленты валяются по полу среди ведер с краской и рулонов плёнки. На Сугуру та самая безрукавка, в которой он был в библиотеке, и Сатору может отчётливо видеть под облегающей тканью, как неестественно напряжены мышцы на груди и руках, словно он всё это время проверяет крепость своих пут, пытаясь хоть немного сдвинуть их. Подбородок опущен, но когда Сатору делает несколько шагов по аудитории, то Сугуру вздёргивается, и впивается полным жгучей ненависти взглядом. Он мог бы испепелить им половину присутствующих. Но сверлит именно Сатору. Тихий шепоток внутреннего эго кощунственно подсказывает, что Сугуру его не динамил. Мысль возникает на долю секунды — и тут же глохнет, утонув под тяжёлым, холодным осознанием происходящего. Вместе с ним накатывает почти клинический ужас. И настолько чистая, мгновенная ярость, что Сатору не может вдохнуть. — О, — лениво протягивает Наоя, — он выпрямляется на стуле и хлопает ладонями по спинке, приветствуя нового зрителя на спектакле. — Годжо. На губах играет такая паскудная улыбка, что хочется размазать её по лицу Наои кулаком. — Поздравляю будущего президента. Вот, мой подарок тебе. Он разворачивается корпусом и жестом показывает на Сугуру. Сатору медленно осматривает присутствующих по второму кругу, пытаясь понять общее настроение и на ходу склеить в голове план действий. Наоя сияет, как ребёнок, который только что устроил идеальный розыгрыш. Нанами по-прежнему молчит у окна, теперь уже внимательно наблюдает за реакцией Сатору. Будто ждёт, какой именно момент станет точкой невозврата. На нескольких лицах Сатору замечает совсем другие выражения. Признаки ужаса от происходящего. Неприязнь. Кто-то отводит глаза, стоит Сатору заглянуть в них. Кто-то сжимает губы тонкой полосой, пряча эмоции. Но никто не вмешивается. И не вмешается. Потому что Наоя всё ещё действующий президент. А устав братства — устав братства. Перечить президенту не станут, пока его не снимут законными способами. Особенно рядовые члены братства. Сатору не спешит начинать разговор с Наоей. Похоже, что все ждут именно этого. Он еще раз сканирует состояние Сугуру, пытается оценить, насколько хреново ему пришлось. Отмечает детали автоматически, не давая себе времени на эмоции. Синяков почти нет. По крайней мере, тех, что сразу бросаются в глаза. Несколько краснеющих пятен на руках и там, где скотч стягивает запястья, но ничего критичного. На щеке только начинает проступать тёмное пятно будущей гематомы — видно, что по лицу приложились ладонью или кулаком, но не слишком сильно. Волосы выбились из пучка, чёрные пряди рассыпались по вискам и шее. Сугуру выглядит в лучших традициях триллеров о заложниках, и при этом всё равно умудряется казаться соблазнительным в глазах Сатору. Он сидит неподвижно, но в напряжении его тела читается готовность сорваться в любую секунду. Не оставляет сомнений: стоит только дать ему хоть немного свободы — и он тут же вцепится кому-нибудь в глотку. Во всём его виде читается, что в глотку Сатору он вцепился бы в первую очередь. — Зенин, ты совсем ебанулся? — Сатору старается звучать ровно, чтобы не показать, как внутри всё скручивает тугим узлом. Наоя улыбается шире, наконец получив желаемую реакцию. Если он растянет рот ещё сильнее, то нижняя часть его челюсти рискует просто отвалиться. Наверное, Сугуру не стошнило от созерцания этой рожи напротив только потому, что скотч мешает. — Слушай, я знал, что тебе понравится, — Наоя разводит руками, демонстрируя тщательно подготовленную экспозицию. — Подарок для будущего президента должен быть особенным. Сатору не двигается с места. Он даже не моргает. — Развяжи его. Наоя наклоняет голову набок, изображая искреннее недоумение. — Сразу? Даже не посмотришь? — он упирается ладонями в спинку стула, на котором сидел верхом, и встаёт. — Ты же знаешь, что репутацию братства нужно защищать. А тут как раз отличная возможность показать всем нам, насколько в этом хорош наш будущий лидер. Сатору медленно переводит взгляд обратно на Сугуру. На словах «будущий лидер» Сугуру дёргается, словно сдерживать злость становится совсем невмоготу. Лента на его запястьях тихо поскрипывает, когда он напрягает руки. Внутри Сатору щёлкает догадка. Он думает, что это я его заманил в ловушку братства. Мысль падает в грудь тяжёлым камнем. От неё становится почти физически больно. Хочется закричать прямо тут, что это неправда, что Сатору не притворялся ни тогда в библиотеке, ни потом — в их переписке. Хочется, чтобы Сугуру не думал о нём как о… …как о Наое и других членах братства, унижающих слабых. Сатору едва заметно качает головой, пытаясь телепатически передать Сугуру, что тот в нём не ошибся, когда позволил стать чуть ближе. Но на него сейчас смотрит слишком много глаз, и любое лишнее движение может только сделать хуже. С Сугуру он потом разберётся. Сейчас главное, вытащить его из этого кабинета. Он снова обращается к Наое. — Ты решил, что если притащишь братству эмо-фрика, за тебя больше народу проголосует? Как в твоей тупой башке это вообще могло показаться хорошей идеей? — Сатору не выбирает выражений. Если раньше он бы сто раз подумал, стоит ли перед всеми хамить президенту, то сейчас время играть жёстко. Наоя с ним больше не любезничает, и устроенный им «подарок» поднял ставки до уровня, когда мягкость выглядит слабостью. — Не просто хорошая. Идеальная, — Наоя ухмыляется. — Этот парень, — продолжает он, небрежно кивая в сторону Сугуру, — позволил себе публично унижать честь братства. Мы годами выстраивали правила поведения, но он почему-то решил, что для него это пустой звук. Незнание правил не освобождает от их соблюдения. Наоя делает паузу, наслаждаясь редким одобрительным хмыканьем со стороны собравшихся. Сатору замечает, что Нанами мониторит зал, подмечая, кто именно поддакивает Наое. Тот продолжает, шагая к Сатору. — Но что совсем непростительно: Гето Сугуру позволил себе за раз надерзить не только мне — президенту Sigma Aurum, — но и тебя, считай, нахуй послал, — Наоя щурится, проверяя реакцию, и тут же выдаёт явно заготовленный пас. Он разводит руками, открывает сцену для Сатору. — Ты — будущий президент. Покажи нам всем, как именно ты собираешься защищать честь Sigma Aurum. Несколько секунд в комнате стоит тишина, липкая и густая, как перед грозой. Сатору чувствует на себе взгляды. Десятки взглядов, которые сверлят его из разных углов аудитории. Члены братства смотрят заинтересованно, ждут реакции. Некоторые кивают одобрительно, поддерживая позицию Наои, но таких немного. Большинство просто застыли, понимая, что ситуация сейчас обострится, но вмешиваться они не могут. Потому что сейчас все ждут только одного — что сделает Сатору. — Отпусти его. Сатору подходит к Зенину вплотную. Так близко, что можно видеть, как расширяются его зрачки. Как вздуваются венки на шее под прозрачной кожей. Словно по ним качают чистый, злой адреналин, подпитывая его ужасные идеи. Сатору хочет сжать кулаки, зарядить прямо под рёбра подонку, чтобы тот завалил свой поганый рот навсегда. Но сейчас перевес поддержки не в его сторону. Формально Зенин прав — Сугуру позволил себе недопустимую наглость. Внезапно Наоя отступает к стулу, где привязан пленник. — Конечно-конечно, — суетится он. — Сейчас. Ты прав, рот я ему сейчас освобожу, — говорит Наоя почти дружелюбно. — Он нам ещё понадобится. Он пару мгновений наслаждается вниманием аудитории. Пальцы ложатся на край полосы скотча, и он наклоняет голову, сдирает кусок ленты. Это должно быть жутко больно, особенно в местах, где блестят шипы пирсинга. Но Сугуру держится стойко: только резко шипит, дёргается, а затем снова возвращает голову в вертикальное положение. Наоя тем временем достаёт телефон. — Мы тут с парнями недавно вспомнили, — продолжает он навеселе, обращаясь к Сатору, — что у нас так и не появилось нормального видео твоей инициации. Мэй, конечно, в красках рассказала, как ей понравилось сосать твой охуенный член. Но, ты же знаешь, правила есть правила. Нет видео — нет выполненного задания, — Наоя крутится с телефоном около стула, выбирая наиболее удачный ракурс. — Неужели не хочешь отомстить гаду? — Наоя, ты серьёзно? — Тодо подаёт голос. — Давай мы его проучим, я только за. Но это, по-моему, уже слишком… Дальше он продолжает что-то неуверенно бормотать под нос, потому что Наоя переключает внимание на нарушителя, давая понять, что любой, кто сейчас высунется, может оказаться на таком же стуле. — Но Наоя прав! Мы все прошли какую-то унизительную фигню, чтобы попасть в братство. А Сатору что, особенный? Мало того, что ему выпало девчонке присунуть, так ещё и не факт, что он выполнил. Сатору ожидал, что Наою поддержит его зампрезидента. Неприятный и скользкий тип. Но его слова поднимают волну обсуждения. Наоя затыкает всех поднятой ладонью. Сейчас его минута славы. — Ну же, Сатору? Не переживай. Для университетских соцсетей мы, конечно, сделаем версию с цензурой. Мы же не станем светить нашего будущего президента? — Наоя звучит так ровно, будто обсуждает обычный организационный вопрос. — Без твоего лица. Всё культурно. А вот как заглатывает фрик — пусть все посмотрят. — Больной урод, — Сугуру бросает гневно, дёргается на стуле, но это бесполезно. — Боишься, что подводка потечёт? Ходят слухи, что у Годжо большой. Ты уж открывай ротик пошире. Сатору кажется, что последние пару минут его будто погрузили под воду. После чудовищной идеи Зенина словно кто-то прикрутил звук на минимум, и всё происходящее перестало звучать так ярко, оставляя в голове раз за разом прокручиваться грязный приказ. Он играет на репите, поднимая новые и новые пласты злости, обрастает решимостью и энергией смести всё на своём пути. Если надо — всех в аудитории раскидать за то, что позволили себе… Нет, дело не только в Сугуру. Он катализатор. Сильный, действенный, и Сатору за него будет драться. Но дело и в самом Сатору. Никто не будет ему указывать, что делать. И он никому не обязан доказывать, что он лучший, что имеет право быть здесь. Потому что это аксиома. Она не требует подтверждений. Тем более от Зенина. — Свали с дороги, — Сатору бросает коротко. Идёт к Сугуру, грубо толкнув президента в сторону, чтобы не мешался. В комнате кто-то тихо втягивает воздух, всем становится ясно: сейчас всё пойдёт не по тому сценарию, который задумал Зенин. Сатору подходит к стулу, на секунду встречается взглядом с Сугуру. Тот выглядит растерянным и каким-то крошечным на фоне происходящего. — Всё нормально будет, никто тебя не тронет, — Сатору отворачивается, потому что вынести вид Сугуру сейчас сложно. Если зацепиться за его лицо, за кровоподтёк на скуле, за дрожащие ресницы, то Сатору растает. А сейчас ему нужна вся решимость, которую он может собрать. Он собирается сорвать этот чёртов скотч, выпрямиться, занять стойку и встать один против всех. Наоя успевает быстрее. Он резко перехватывает его за плечо и толкает назад, не сильно, но достаточно, чтобы остановить. — Так и знал, — торжествующе говорит он, будто всё это заранее предвидел. — Наш Годжо Сатору блядует с врагами. Хорош президент. — Что за бред? — Сатору отрывается от скотча, пытаясь понять, куда несёт Зенина. — У меня тут есть кое-что занятное. Для наших братьев. Он быстро порхает подушечками по экрану. В ту же секунду по комнате проходит волна вибраций. Телефоны начинают гудеть у всех — на столах, в руках, в карманах. Студенты машинально открывают чат братства. Сатору тянется за смартфоном, но ему протягивает экран услужливая рука Наои. За экраном его лицо выражает столько победной радости, будто его переизбрали уже сейчас. В чате высвечивается фото, сделанное с задних рядов знакомой аудитории. Лекция по истории искусств. На экране — свет и тень Караваджо. В свете проектора безошибочно узнаются два студента: Сатору наклонился к Сугуру, рука на колене, лица так близко, что места для версий не остаётся. Угол выбран идеально. Так, что кажется, будто они вот-вот поцелуются. Зря не рассмотрел, есть ли кто из братства в зале. Запоздалая догадка уже не имеет значения. — Сатору, что за… — Тодо отрывается от телефона. В его голосе сквозит непонимание. Наоя медленно оглядывает комнату, наслаждаясь тем, как люди разглядывают экран. Отрицательно качают головами, начинают шушукаться те, кто стоит рядом. — Что такое? — жёлчно интересуется он. — Не узнаёте? Наш будущий президент. И его… интересный круг общения. Доказывать что-то смысла нет. Факты налицо, доказательства у каждого в телефоне. Попытка Сатору защищать Сугуру тоже красноречивее любых слов. — Наоя, ты просто мразь. Если ты решил так выбить больше голосов на выборах, то катись он нахуй, этот Aurum, с такими же мразями, как ты, — голос Сатору звучит почти устало. — Даже не станешь пытаться оправдаться? — Наоя корчит гримасу разочарования. — Не хочешь объяснить братству, почему ты так трепетно относишься к тому, кто нас не уважает? — внезапная остроумная мысль заставляет Наою заржать. — Или он уже тебе сосёт? Просто не для камер. Ну тогда давайте на публику, не стесняйтесь. — Я не обязан оправдываться перед тобой или кем-либо ещё, — Сатору делает шаг, чтобы встать перед Сугуру, заслоняя его от чужих насмешек хотя бы своей спиной. — Ой, не тупи, Годжо. Ты тут один против всех. Неужели ты думаешь, что мы будем бить знаменитого любимчика универа все вместе? — Наоя тянет слова, смакуя момент. — Эй, Тоджи, подержи нашего несостоявшегося президента. Кажется, он сегодня слишком впечатлительный. Сатору, как в замедленной съёмке, наблюдает за неотвратимым приближением Тоджи. При всей спеси и дури, физически против него у Сатору без шансов. Одно дело — вмазать Зенину. Но махаться с Тоджи всё равно что пытаться отпиздить боксёрскую грушу в зале. Тот тихо подходит, кладёт руку Сатору на плечо и отпихивает в сторону, продолжая не крепко, но весомо напоминать, что лучше не рыпаться. Наоя тем временем поворачивается обратно к Сугуру. Он возвращается вплотную, наклоняется, будто собирается рассмотреть его лицо. Дёргается, когда смачный плевок метко оседает у него на глазу. — Ах ты блядь! Пощёчина — и голова Сугуру отлетает в сторону, пряди закрывают повреждённую щёку. Среди них уже однажды замеченные цветные нити, тоже разлетаются по чёрному полотну. Неужели на свидание украсил себя? Сатору дёргается под рукой Тоджи, но хватка становится каменной. — Ты фриковатый придурок! Ты ведь что-то там говорил про меня. Про маленький член, — Наоя орёт на Сугуру, словно ему окончательно сорвало крышу. В такой близи можно оглохнуть от его воплей. — Сейчас попробуешь, как тебе размерчик. Сугуру поднимает голову и смотрит на него так, будто, если бы взгляд мог прожигать кожу, от Зенина осталась бы только горстка пепла. Но это его не смущает. Ощущение власти и вседозволенности окончательно захлёстывает Наою. Он резко дёргает ремень пояса, расстёгивает ширинку уже у губ Сугуру, шипит сверху: — Посмеешь укусить — я тебе повыдираю твои железки из лица голыми руками, — он бегло разворачивается и бросает зрителям. — Не забудьте снять шоу. Как наш эмо будет хрипеть, принимая по самую глотку. По залу проносится шепоток, никто не спешит включать камеру. В глазах мелькает ужас. Но этого Сатору уже не видит. Он ничего вокруг себя не видит и, кажется, не чувствует. Перед глазами расцветают жёлтые пятна, в голове мутнеет, кровь несётся по венам, разгоняя жар от требующей выхода ярости. Огонь под рёбрами превращается в раскалённую лаву, давит на грудь. Сатору резко дёргает плечом, выворачиваясь из руки Тоджи быстрее, чем тот успевает среагировать. На долю секунды хватка ослабевает — и этого оказывается достаточно. Делает два быстрых шага и бьёт наотмашь, вложив в удар всю силу. Кулак врезается Наое в лицо с сухим, хрустящим звуком. Он отлетает на пол, держась за нос. Скулит от боли, пытаясь справиться с болевым шоком. Ёрзает ногами, пытаясь найти опору и собраться себя в кучу. Получается с трудом, приходится отплеваться слюной и кровью, прежде чем начать вопить на окружающих. — Ты зря это, Годжо, ты зря, — он озирается по сторонам, держится за нос, пачкая ладонь кровью. Другой подтягивает на бёдрах и застёгивает брюки. — Держите его! С места сдвигаются несколько студентов, готовых помочь Наое, но дойти они не успевают. Потому что Нанами, всё это время тихо не отсвечивавший на своём насесте, вдруг улыбается, подмигивает Сатору и тут же встаёт с подоконника, обращаясь к аудитории. — А что, наш президент не может постоять за себя? Насколько я помню, — Нанами картинно чешет подбородок, будто припоминая, — президент — это не сопливая шавка, которая требует защиты один на один. «Защитники» Зенина замедляются, кто-то прикрывает лицо рукой и бросает ближайшему соседу что-то тихо. Единственный, кто ещё продолжает идти, — это Тоджи. — Фушигуро, стой. Пусть Зенин покажет, чего он стоит, — рука Тодо преграждает путь, останавливает его на полпути. Видимо, закон силы для Тоджи тоже не был пустым звуком, и впрягаться за слабака он не намерен. После пошлой сцены с попыткой на глазах у всех затолкать в рот член связанной жертве не похоже, что братство дальше готово слепо подчиняться Зенину. Нанами одобрительно кивает, смотрит на Сатору. Расклад сил меняется в считанные секунды. Слова Нанами разрушают беспрекословный авторитет президента. Окончательное помешательство Наои сегодня приняло крайнюю форму. Братство ещё терпело и даже поддерживало показательные издевательства над новенькими. Сегодня Зенин пробил дно даже для самых ярых его поклонников. Наоя взвинчивается резко, понимая, что остался один. В этот момент в нём уже нет той ленивой самодовольной позы, в которой он сидел ещё минуту назад, подзывая помощь. Кровь тянется тонкой полосой из разбитого носа, заливает рот и подбородок. Глаза сузились, и в них притаилось то самое выражение мелкой, злой изворотливости, которое у мелочных тварей обычно появляется, когда игра перестаёт быть безопасной. Сатору чувствует, как внутри поднимается волна бешенства. Это сильнее обычной злости. Это тяжёлое, острое чувство, которое копилось с той самой секунды, когда он увидел Сугуру, привязанного к стулу. Всё это сейчас сходится в одну точку, и эта точка — лицо Наои. Всё это время Сатору вынужден был ждать, пока правила братства позволят ему законно получить власть, наблюдая всю его хуйню. Президент был неприкосновенен. Сейчас же тут открылась уникальная возможность — просто пиздить гада. Теперь ничто не остановит Сатору. Крепость удара — вот и всё, что решит исход поединка. Наоя бросается вперёд первым. Вместо прямой атаки кидается грязным, быстрым движением, которым трусы вроде него обычно начинают драки: попыткой схватить за ворот, дёрнуть вниз, ударить коленом, пока противник не успел собраться. Сатору отлично знает такие приёмы. За годы на футбольном поле он научился распознавать их на уровне колебаний воздуха, ощущать покалыванием по коже. Он уходит в сторону почти автоматически, плечом сбивает чужую хватку и отвечает ударом, в который вкладывает всю накопившуюся за утро и долгие месяцы до этого ярость. Кулак врезается в скулу. Голова Наои отлетает в сторону, но он не падает — наоборот, сразу же пытается ответить, метя коротким, подлым ударом в рёбра. Сатору перехватывает руку на полпути, резко выворачивает её вниз с противным хрустом, толкает его корпусом, так что Наоя с глухим звуком врезается спиной в край стола. Дерево скрипит, стол уезжает к стене. Сатору снова бьёт, не останавливаясь — уже без расчёта, просто позволяя телу делать то, что оно хочет. Удар приходится в челюсть. Потом ещё один. Костяшки отзываются тупой болью, Сатору почти не чувствует её, только ощущает горячую вибрацию, расползающуюся по руке. Наоя шипит сквозь зубы, пытается увернуться, цепляется пальцами за пиджак Сатору и тянет вниз, силясь утащить его за собой. Они сокращают дистанцию, и драка превращается в тесную, жёсткую возню, где уже нет ни выверенности шагов, ни прицеливаний. На смену приходят отчаянные удары, пинки и попытки вывернуться из чужой хватки. Здесь разница между ними становится окончательно очевидной. Сатору дерётся так, как дерутся люди, привыкшие к физическому контакту. Он двигается быстрее, подмечая слабые точки, увереннее, и каждое его движение становится точнее предыдущего. Квотербек футбольной команды выгрызает победу силой. Его тренированное тело на матчах выдерживало явно большие нагрузки и удары, чем хилые потуги Зенина. Наоя понимает это, отбивается зло и грязно, пытаясь царапать, цепляться, бить исподтишка, но это только даёт Сатору ещё больше поводов не останавливаться. Следующий удар отправляет Наою на пол. Он падает неуклюже, ударяясь плечом о ножку стола, пытается сразу же подняться, но Сатору уже сверху. Колено вдавливает его грудь в пол, кулак снова поднимается. На этот раз он бьёт медленнее. С удовольствием. Костяшки саднят, кожа начинает расходиться, но это только сильнее заводит. С каждым ударом из груди выходит что-то тяжёлое, тёмное, что копилось там долгое время. Наоя пытается прикрыть лицо. — Стой… — выдыхает он хрипло. — Годжо… хорош… Слова звучат растерянно, больше похоже на попытку выторговать паузу. Сатору замирает. Перед глазами всплывает другой. Сугуру. Связанный, с лентой на запястьях. На скуле расцветает кровоподтёк. Зенин лепит ему пощёчину, и разлёт прядей прячет его лицо от зрителей. Кулак снова опускается. Наоя обмякает и больше не пытается дёргаться. Сатору остаётся над ним ещё секунду, тяжело дыша. В висках стучит пульс, но вместе с этим приходит трезвость сознания и ясное ощущение завершённости. Он поднимается на ноги. Наоя лежит на полу, рубашка перекошена, лицо похоже на месиво. Волосы тоже перепачканы кровью. Сатору оглядывает комнату. Выборы можно не проводить. Сатору только что выиграл их самым простым и древним способом. Сугуру в комнате больше тоже нет. Видимо, за время драки кто-то успел разрезать скотч на его руках и ногах, и он благоразумно свалил, воспользовавшись коротким хаосом вокруг. В аудитории постепенно оживают члены братства. Адреналин начинает сходить на нет, а люди ещё не понимают, как себя вести дальше. Наою поднимают с пола, тащат, видимо, в медпункт. Разговоры возвращаются осторожными шёпотами, будто громче говорить теперь нельзя. Нанами подходит ближе, оценивающе оглядывает Сатору. Оставляет короткое тёплое прикосновение между лопаток. — Поздравляю, президент. Но Сатору почти не слышит ни Нанами, ни шороха голосов вокруг. Единственная мысль, которая сейчас по-настоящему имеет значение, — кажется, конспекты с рисунками на полях рукой Сугуру — это всё, что Сатору от него останется.