Golden & Black

Инаугурация в этом году прошла тихо и без привычного пафосного размаха. Сатору отмахнулся от предложений закатить отвязную до непристойности вечеринку в честь своего вступления в должность, пообещав совместить её с тусовкой по случаю первой игры сезона и, разумеется, принести победу своей команде. Причин для такого решения было сразу несколько. Во-первых, по правилам, инаугурация нового президента обычно проходила в узком кругу совета. Громкие тусы по случаю были опциональными. В этом году Сатору хотел попробовать объединить разные социальные группы универа и позвать отдохнуть вместе и членов братства, и футбольную команду, и фанатов, и вообще всех желающих студентов. Двойной повод как нельзя лучше подходил для этого. Была ещё одна причина, почему настроения отрываться сегодня не было… — Годжо, ты ок? — Тодо плюхается на огромный диван, подушки пружинят, затягивая Сатору сползти ближе к другу. Так близко, что в нос сразу бьёт запах пива и резкого дезика. — Что-то радости на лице не наблюдаю. Сатору делает попытку отодвинуться, но Тодо не даёт, сгребая его своей лапищей за плечи и подтягивая обратно. — Всё ок, — выходит сдавленно, потому что Сатору в это время отчаянно пытается отвоевать немного личного пространства. — Просто накатило. — Да забей, — Тодо делает глоток пива из жестяной банки. — Если это из-за новых обязанностей, то мы поможем, — он неопределённо обводит банкой комнату, где рассредоточились члены совета. — Я, Нанами, Хайбара теперь. Мы тут знаем, как всё работает, разрулим. Сатору задумчиво крутит на пальце золотую массивную печатку с гравировкой ΣΑ. Рядом с ней его платиновое кольцо выглядит изящным, хотя раньше этот толстый серебристый обруч казался аляповатым. Печать братства — красивый элемент традиции. Носить её, слава богу, не обязательно. Но сегодня, в день инаугурации, приходится. — Ты прав, спасибо! — Сатору делает новое усилие, чтобы вырваться из хватки Тодо и встать на ноги. Он окидывает взглядом зал, отмечая фигуры членов совета. Сегодня здесь несколько новых старых лиц. Например, Хайбара, который громче всех заливисто хохочет, рассказывая Нанами очередную байку. В братстве они давно, оба уже на четвёртом курсе, но в совет Хайбара вошёл только сейчас, заняв позицию секретаря. Сатору выдвинул его кандидатуру, и большинством голосов её приняли. Обновилось лицо и на должности раш-чейра. Раньше её занимал прихлебала Наои. С его извращённой подачи инициации в братство и отбор проходили для новичков самым унизительным и болезненным способом. На эту должность Нанами, занявший место вице-президента, предложил своего знакомого — Хигуруму, отметив его высокие моральные качества и обострённое чувство справедливости. — Годжо, поздравляю! — Хайбара протягивает открытую бутылку «Короны». В горлышко услужливо воткнута четвертинка лайма. — За рулём, спасибо. Сатору вежливо забирает бутылку и ставит на полку над камином. В октябре ещё тепло, чтобы пользоваться камином по назначению, так что сегодня потрескивающее пламя — тоже дань традициям братства. — Выветрится же. Или ты уже собрался свалить? — Нанами бросает в камин какую-то бумажку и поднимает своё пиво, прежде чем отпить. — Посвящение прошло, — Сатору мельтешит рукой с печаткой в воздухе. Она играет бликами в свете огня. — Совет обновили. Вечеринка будет после матча. Хочу прокатиться, голову проветрить. — Да ты просто сбегаешь, — фыркает Нанами. — Здорово ты, конечно, Наою отправил в нокаут, — Хайбара, похоже, слабо улавливает общее настроение и продолжает трепаться на радостной ноте. — Мне аж физически больно стало, когда я его переломанный нос увидел. Нанами усмехается, но продолжает смотреть на Сатору. — Охуенное чувство — наконец ему вмазать, — Сатору отзывается вяло, скорее, для приличия поддерживает разговор. Сегодня он вообще почти всё делает из вежливости и для приличия. Для красоты картинки надевает отглаженное домработницей белое поло и длинные шорты в тон. Из вежливости толкает экспромтную речь. Уже в машине по дороге в дом братства вспоминает, что вообще-то можно было подготовить какой-нибудь спич. Из вежливости улыбается совету и из необходимости присутствовать остаётся отметить в узком кругу своё президентство. Потому что настоящая причина, по которой Сатору не может наслаждаться триумфом, к которому шёл с первого курса, абсурдна и от того удручающе болезненна. Сугуру его заблокировал. Первым делом, как только с глаз схлынула пелена запала от драки, а кровь перестала бурлить, Сатору бросился писать Сугуру, пытаясь узнать, где его найти. Предыдущие сообщения были прочитаны. Последнее — с вопросом «где ты?» — и ещё десяток, набранных дрожащими пальцами, так и остались висеть одной галочкой отправленного и никогда не доставленного на том конце. — Что, задел он тебя? — Нанами пользуется отлучкой Хайбары на кухню за новой коробкой с пивом. Сатору зло пинает носком кеда каминную кладку. — Не то слово — задел. Откровение срывается само собой. Сатору так долго держал в себе эмоции и обиду на всю эту ситуацию, что они потребовали выхода. Разделить их с Нанами кажется самым безопасным способом хоть немного успокоиться. — Так напиши ему. Ну или после пар поговорите. — Не могу. Он заблокировал меня. И на пары больше не ходит. Нанами хмыкает заинтересованно. — Годжо, ты на фотке чуть ли не сосался с тем эмо на паре, а по факту даже адреса не знаешь? — Да не сосались мы. Вообще ничего не было, считай, — камину достаётся ещё один пинок, уже не такой сильный. Уголки губ Нанами ползут в совершенно бессовестной улыбке. — Дай резюмирую. У тебя с парнем, который послал тебя нахуй, ничего не было. Но ты за него чуть не убил Зенина, а теперь киснешь на собственной инаугурации, — Нанами делает паузу. — Ничего не забыл? Звучит отвратительно как раз потому, что это правда. — Вот только не делай вид, будто ты не знал, что я среагирую на выходку Наои. Сатору слабо пытается обороняться, но он сам допустил этот разговор. — Я знал, что твоё терпение лопнет из-за самого факта настолько ублюдского поступка. Но не думал, что этот Сугуру настолько важен тебе лично. Спина просчитывает камешки каминной кладки, когда Сатору сползает по ней и садится на пол, согнув ноги и широко разведя колени. На спине ослепительного поло точно останутся следы. Огонь греет бок, обдаёт жаром левую половину лица и бликует расплавленным золотом по белоснежным волосам и одежде. — Ты манипулятор, Кенто, — звучит совсем тихо. — Немного есть. Я ждал выборов, но раз уж подвернулась возможность наказать зло красиво, то почему нет. — Моими руками. — Ты против? — Нанами иронично щурится. Сатору размышляет пару мгновений, прислушивается к внутреннему голосу, вспоминает беспомощного и перепуганного Наою, спешно натягивающего штаны обратно на задницу. Поднимает руки перед лицом: на тыльной стороне ладоней уже затянулись несколько саднящих напоминаний о недавней драке. Смешок срывается с губ первый раз за вечер. — Не, охуенно получилось. Они ржут уже вместе, когда обратно подлетает Хайбара. — Что я пропустил? Расскажите и мне шутку. Он переводит взгляд с одного лица на другое, понимает, что ответа не дождётся. — Кстати, решил, где будешь татушку делать? — Хайбара многозначительно двигает бровями. — Должно быть не очень заметно же, да? Ещё один ритуал, про который Сатору почти забыл в суматохе последних событий. Он поднимает локти, красуясь тугими бицепсами. — Может тут? — Это даже для тебя слишком, — смешок Нанами сверху. — Может, на спине, чтобы не светить под одеждой? Сатору прикидывает, что это разумно. Все президенты братства носили на теле неприметную и небольшую татуировку с буквами Sigma Aurum и годом, когда они заняли пост. Кто-то добавлял элементы, вроде крыльев, или, как его отец, корону. У папы татушка была под ребром — удобно и незаметно на солидной должности. — Да, на спине норм. Под лопаткой. Там и не больно, вроде, — Сатору поводит плечами, разминая мышцы спины. — Есть контакты салона? — Пришлю в чат. Нанами роется в телефонной книге, скроля до нужного контакта. В принципе, татушку можно было набить в любом месте, но у братства был свой излюбленный салон, в котором уже знали о традиции фирменных татуировок, а пожилой мастер перевидал с десяток президентов на своей кушетке. Сатору задницей ощущает вибрацию входящего от Нанами. — Слушай, Кенто, а где у Зенина татушка была? Я много раз видел его в раздевалке в одних трусах. И что-то татуировок не заметил. Нанами хмурится, задумавшись. Догадка приходит в их головы одновременно, и компания ржёт, как кони. Сатору ударяется затылком, запрокинув голову в заливистом смехе. Хайбара успокаивается первым, продолжает лучиться выпитым алкоголем, скачет с темы на тему. — Там бухло заканчивается, надо бы съездить. Мы с Тодо смотаемся. Сатору протягивает руку, её крепко сжимает Нанами, поднимает в вертикальное положение. На пальце c печаткой Sigma Aurum уже крутится брелок BWM. Настроение постепенно выравнивается из дерьмового в авантюрное. — Я с вами. Как так вышло, что ваш президент — единственный трезвый на собственной коронации? Кого я вообще понабирал в совет?

***

Еле передвигающееся тело Сатору выгружают перед воротами его дома уже далеко за полночь. Крепкие плечи не дают упасть, подпирая с двух сторон, пока он пытается понять, чего от него хочет охранная система и куда смотреть для опознания лица. Опознать тоже удаётся не с первого раза: как только участники братства отступают, чтобы оставить Сатору в кадре камеры одного, он начинает опасно крениться. Наконец калитка открывается, мотор плюётся выхлопом на прощание, и тачка уезжает довозить по другим домам орущих и улюлюкающих студентов. Сатору ловит баланс, приноровившись медленными, но широкими шагами нести себя до особняка по галечной дорожке. Камушки хрустят под подошвой от каждого движения. Дом семьи Годжо находился на холме, потому сначала Сатору фокусируется на верхних этажах и крыше, беря их за ориентир. Размашисто переступая и несколько раз чуть не зарыв носом, Сатору добирается до парадной парковки. Пытается понять, что за белое смазанное пятно вплывает в угол обозрения по мере приближения к дому. Почти у порога взгляд сосредотачивается на обретшей более понятные черты белой тачки. Единственная машина у дома — новенький Dodge Charger отливает холодной эмалью. Машина не из их автопарка: семейные стояли на нижнем уровне особняка. Но такое авто — мечта любого, кто хочет с блеском явиться в кампус и сорвать восхищённые и завистливые выкрики. Сатору упирается в капот, в голове кружится, и он даёт себе минутку, чтобы собраться с силами. Раскрывает глаза, ища подсказку, кто мог приехать в гости. Растопыренные пальцы плывут веером, приходится подождать, пока картинка снова обретёт резкость. На боку машины прицеплен бело-золотой бант. Сатору обходит, перебирая ладонями по гладкой поверхности. Под бантом приклеена картонная открытка. «Подарок новому президенту. Я очень тобой горжусь. Папа». Приписка «Папа» была излишней, Сатору даже в полном помутнении узнал ровный почерк отца. Сейчас он был долгосрочных командировках, но Сатору писал ему коротко и о Наое, и о том, что его выбрали. Отец действительно гордился им. Для него достижение высот в братстве значило ничуть не меньше, чем спортивные успехи или маячащий в будущем диплом с отличием. — Нихуя себе подгон, папа. Сатору пытается отвесить шутливый поклон, но баланс подводит, и он снова упирается в бок машины. Открывает дверцу, забирается в пахнущий свежей кожей салон. Достаёт ключ около руля, прячет в карман. В таком состоянии он не рискнёт нарезать круг даже по двору, хотя хочется безумно. Откидывается вместе со спинкой, тело расслабляется в удобном кресле. Голова блаженно тяжелеет, темнеет перед глазами. Сатору сжимает веки сильнее, гоня сон ещё на немножко. Отправляет отцу сообщение, что это офигенный подарок. Лучшего он и вообразить не мог. Честно говоря, вообще не ожидал никаких особых знаков от семьи. Листает чаты дальше, пока не доходит до чата с Сугуру. Мозг уже не способен на обработку информации и принятие решений, потому пальцы бессознательно набирают текст. Всё равно не доставится. Сатору: Поехали покататься. У меня новенькая машина Где тебя забрать? Нет? Зря! Ты в такой точно не катался. Ну хочешь дам порулить? Нет? Дурак Это же всё Наоя Я за тебя ему нос сломал И за себя Ну и молчи Идиот Я о тебе думаю А ты? Хоть иногда Бля Надеюсь, ты это не прочитаешь Ты вкусно пахнешь Хочу чтобы в тачке пахло тобой Бля Не читай! ПОКА! Если Сатору что-то и писал дальше, то этого он уже не помнит. Алкогольный туман окончательно окутывает сознание и он отключается прямо в салоне новенькой машины.

***

Новенький Dodge останавливается на небольшой площадке около престижного салона. Сатору скептически осматривает себя в узкое боковое зеркало, поправляет очки на носу. Они успешно скрывают отметины кругов под глазами и нездоровый блеск похмельных глаз. Утром его разбудил тактичный стук садовника по окну. Сатору перенёс себя в постель, отключился еще ненадолго, но отоспаться не вышло. Особых дел на день у него не было, кроме как дрыхнуть в законный выходной. Потому он решил, что дремать можно и на кушетке тату-мастера, чтобы не тянуть с обязательной процедурой. По контакту от Нанами ему ответили, что знают традицию членов братства. Эскиз не нужен, только если Сатору не захочет добавить что-то объёмное. Выбрать шрифт для букв и года сможет уже на месте, как и дорисовать что-то незначительное. Поскольку работы от силы на час, салон записал его прямо на сегодня, как раз между сеансами. Сатору запускает пятерню и шебуршит в растрёпанных волосах. Чистые, но неуложенные после душа, они рассыпаются мягкими прядями в произвольном порядке. Он тянется рукой в карман, выуживает и надевает на палец печатку братства — на случай, если потребуется показать инициалы для референса мастеру. Хотя Нанами уверял, что старик должен знать их запрос. Тянется всем телом, насколько позволяет кресло. Мышцы ноют вечным отголоском крепатуры от частых тренировок и напоминанием, что совмещать эти же тренировки с таким количеством бухла, как прошлой ночью, имеет свои последствия. Светлый реглан задирается по бокам вслед за заведёнными назад руками, обнажает рельефно очерченный пресс. Перспектива поспать часик на кушетке кажется донельзя привлекательной. Сатору собирался набить татушку на спине, а значит, можно будет умостить голову на мягкие рукава реглана и догнать недостающий сон. В мраморном холле Сатору встречает администратор. Она привстаёт из-за длинной стойки ресепшена, улыбается заученно глянцево. Даже в монохроме очков Сатору отмечает, что салон класса люкс: каменные полы и стены, отполированные до блеска, минимализм мебели, острые стальные буквы названия. Наверное, сюда чаще приходили на татуаж и пирсинг пупка, а из тату выбирали знаки бесконечности и пошлые капусто-пионы. — Добрый день. Мистер Годжо? — девушка заглядывает в экран, находит клиента, записанного на это время. — Верно. Могу проходить? — Да, минутку, — администратор что-то быстро отмечает на экране, хмурится. — Постойте. Я вижу, что моя коллега записала вас к нашему топовому мастеру. Кажется, вышло недоразумение. К сожалению, на этой неделе он приболел и не принимает клиентов. Мы можем предложить вам его замену или перенести запись на другой день? Слышно, что девушка смущается, и её голос сбивается несколько раз. Расстраивать богатых и уважаемых клиентов не входило в её обязанности. Переносить запись Сатору не хочется. Сегодня был идеальный ленивый день. — А его замена, он как? Норм? Администратор теряется, пытаясь сообразить, что входит в понятие «норм». — Это ученик вашего мастера. Сам рисует эскизы. Но, насколько я вижу, в вашем запросе очень простая и маленькая работа. Он справится отлично. Она права. Набить две буквы и четыре цифры в эмблеме братства сможет даже новичок. Нет смысла выпендриваться и переносить сеанс. — Подходит. Не будем переносить. Мне туда? — Сатору кивает на проём справа от ресепшена. — Да-да, пожалуйста. Мастер сейчас подойдёт. Вы пока можете в кабинете выбрать шрифты. Сатору благодарит и направляется по указаниям в коридор и к кабинету с надписью «Tattoo». Небольшая, стильная студия. У дальней стены уже заклеенная барьерной плёнкой кушетка и лампа над ней. Сатору плюхается в низкий велюровый диван, широко расставляет ноги, чтобы уместиться перед журнальным столиком. В воздухе неуловимо витает запах не то дрессрума, не то чьего-то парфюма. Ощущается приятно и не раздражающе на фоне слабых отголосков головной боли. Он осматривается, не находит ничего примечательного. Никаких тебе картин с готическими сюжетами, выкроек эскизов, фигурок на полках. Ничего, чем любят украшать своё «логово» тату-мастера. Статус салона обязывал к нейтральной простоте. Пока Сатору ждёт мастера, он медленно перебирает страницы каталога со шрифтами. В целом, ему всё равно, какой из десятков различных шрифтов выбрать. Он оставляет каталог открытым на странице с антикварными образцами, решив, что они отлично впишутся в эмблему братства. Мастера нет долго. В какой-то момент Сатору кажется, что он слышит тихие препирательства за дверью. Женский голос, похоже администратора, втолковывает что-то, стараясь не перейти на полную громкость. Это происходит уже в полудрёме, по мере того как Сатору сползает по дивану, раскинув руки по спинке, чтобы не завалиться окончательно. — Добрый день, мистер Годжо. Акцент на «мистер Годжо» такой выразительный, будто имя высекают посмертно на надгробной плите. Сатору принимает вертикальное положение сию секунду. В голове кружится от такого порыва. Дверь за мастером захлопывается. — Какого хуя ты припёрся, — Сугуру сужает глаза, шипит так, чтоб администратор за дверью точно не услышала. — На тату… — Сатору начинает отвечать по инерции. — Так, стоп! А ты тут что забыл? — Подрабатываю. Сугуру скрестил руки на груди и стоит, так и не сдвинувшись от двери. Угрюмый взгляд тёмных глаз сверлит дырку в самообладании Сатору, заставляя сходу чувствовать себя виноватым за визит. Сознание Сатору судорожно сопоставляет факты: работа в тату салоне — отличная халтура для начинающего художника-нефора. Почему бы и нет? Рассеянный в комнате запах парфюма тоже приобретает чёткую и уже знакомую форму. Форму злющего, мечущего молнии, сопящего Сугуру. — Сугуру, я хотел объяснить, — Сатору запинается, делает шаг вперёд, останавливается, пригвождённый повторным выстрелом из-под нахмуренных бровей. — Нет. Завали. Ты дашь мне в тишине сделать свою работу и съебёшься с глаз долой, — Сугуру всматривается в лицо Сатору и кривится. — Надеюсь, твоя собака-поводырь тебя ждёт у входа? Сатору спохватывается и спешно снимает чёрные очки, цепляясь дужками за уши. Особых красок Сугуру это не добавляет. Он весь состоит из чёрно-серых деталей и графичных элементов, как его рисунки в конспектах. Они не виделись, кажется, вечность, хотя прошло чуть больше недели. Оттого Сугуру хочется рассматривать. Восстановить и сохранить заново чуть размывшийся в памяти образ. Но воздух между ними вот-вот заискрит и от Сатору останется пара дымящихся кроссовок на полу. Всё, что он успевает отметить, это то, что Сугуру прячет нервозность за грубостью. Он бессознательно покусывает губу, то и дело цепляя зубами пирсинг. Вместо знакомых шипов, нижнюю губу опоясывают два колечка. Сатору залипает на этом простом движении и кивком соглашается заткнуться. В конце-концов, у них минимум час вместе, чтобы предпринять ещё попытку. — Что ты там выбрал? Админ сказала, что ты почётный клиент, — Сугуру закатывает глаза и подходит к альбому. — Эмблему вашего клуба ебланов она передала. Будешь добавлять ещё какую-то кринжатину? Львов в коронах, волков на горе? Сатору пялится на непривычно дёрганого Сугуру. Он точно чувствует себя так же не в своей тарелке. Прячет взгляд, подойдя ближе. Перебирает пальцами то подол широкой клетчатой рубашки, то суёт ладони в карманы штанов, рассматривая раскрытый разворот со шрифтами. Все эти движения он совершает в считанные секунды, тут же меняет позы, передергивая плечами и разминая шею. — Ничего, просто эмблему и год. Шрифт этот, — Сатору тычет в один из антикварных образцов. И тут же жалеет, что сделал это рукой с чёртовой печаткой братства на пальце. Сугуру склоняет голову, фыркает презрительно, зацепившись за блеснувший символ «власти». — Атрибут главного придурка университета. — Если ты будешь продолжать меня оскорблять, то у нас не получится тихо поработать и разбежаться, — Сатору понемногу начинает закипать. Да, братство виновато в инциденте с Сугуру, как и в десятках других до него. Но Сатору не виноват — он заступился и пошёл на риск ради того, чтобы восстановить и справедливость, и статус братства. Нападки Сугуру сейчас ощущаются незаслуженными и обидными. Сугуру выдыхает. Возможно, считает мысленно в уме, чтобы успокоиться. Сглатывает, и тканевый чокер на шее дёргается от этого. Грудь пару раз вздымается высоко, а затем затихает в неглубоком ритме дыхания. Странно видеть его почти без мейка на глазах, кроме тоненькой линии подводки. Наверное, у салона были свои требования к внешнему виду мастеров. Странно вообще видеть его после всего. Странно после утраченной надежды пересечься где-то случайно в кампусе или на общей паре — встретить здесь. Короткое сообщение от Сёко «перевёлся на заочное обучение» в ответ на вопросы Сатору, окончательно определило факт — больше не увидятся. — Давай просто закончим скорее. Эскиз я набросал, сейчас распечатаю и перенесём. Решил, где хочешь? Сатору не задействует мозг для ответа. — Да. На ягодице. — Вышел нахер отсюда, — Сугуру разворачивается боком и тут же указывает на дверь. — Я шучу! Нервный какой, — Сатору втайне оставляет этот раунд за собой. — На спине. Небольшую. Мне не нравятся татуировки, это просто ритуал. Бровь Сугуру ползёт вверх на словах, что Сатору не нравятся тату. — Не нравятся значит? — Нет! На других нравятся. Тебе идёт вот! Диалог уровня первого класса заканчивается вничью. Сугуру хмыкает довольно, усаживается в ранее занятый Сатору диван, аккуратно умостившись на край и почти не занимая места. Масштабирует на планшете эмблему братства. Что-то подправляет, накладывает цифры, прежде чем отправить на печать. Сатору мается, пытается не слишком откровенно поедать вниманием мастера за работой. Но всё равно проверяет, прохаживаясь по кабинету и кося глазами, что ссадина на лице уже зажила. Что Сугуру убрал все волосы в пучок, даже вездесущую чёлку, чтоб не мешала работать. И по той же причине у него на пальцах нет россыпи колец. Красивый. Когда вот так задумчиво занят. И пальцы длинные, изящные. Интересно, холодные или тёплые? Сатору вспоминает, какими они были, когда на лекции перебирал в своей руке. Вроде, тёплыми. Или тогда от его рук нагрелись? — Есть. Снимай верх, переведём ваше клеймо придур… эмблему! — Сугуру поднимает руки в защитном жесте, подходя ближе. Останавливается в полушаге, ожидая движения со стороны Сатору. — Ты что, бухал? — принюхивается, воспользовавшись минутным замешательством. — Вчера была инаугурация, — Сатору старается дышать минимально. — Помнится, ты обещал, что от тебя будет хорошо пахнуть при следующей встрече. Сатору оторопело смекает, когда это он такое обещал. Сознание подсовывает сцену в библиотеке. Его потное после зала туловище нависает над Сугуру, нагло заняв всё личное пространство. — Ты неожиданно врываешься в мои планы, я каждый раз не готов, — белозубый оскал Сатору на мгновение топит лёд между ними. Сугуру улыбается уголком губы, едва заметно. От этой маленькой смены настроения Сатору размякает, засматривается на аккуратные черты лица. Вот-вот, и снова начнёт объясняться и просить разблокировать. — Снимай. Хорошо, что тату на спине. Дышать твоим вчерашним алкоголем я не выдержу. Сугуру утрирует, или у него очень тонкий нюх. От Сатору почти не несёт после утреннего душа, дважды чищеных зубов, завтрака, жвачки по дороге и щедрой порции дезика. Он придирается, чтобы придраться хоть к чему-то, когда они оба вынуждены не замечать огромного слона между ними и не обсуждать события с Наоей. Сатору послушно снимает кофту и бросает через комнату на диван. Соски предательски встают мгновенно, реагируя не столько на температуру в помещении, сколько на пристальное внимание тату-мастера. Кожу начинает покалывать ознобом, и Сатору, вечно нахальный, не затыкающийся Сатору, втягивает живот смущённо, а затем и вовсе скрещивает руки на груди, пытаясь прикрыться. В раздевалке после матча его не парило голышом выходить из душа на глазах у толпы парней. Сейчас ему неуютно от целомудренного топлеса. — Тебе что, вокруг соска набить? — Сугуру беззастенчиво утыкается взглядом в два торчащих бугорка, хмыкает, продолжает изучать анатомию Сатору. По его лицу так и не скажешь, что он впечатлён результатами упорных тренировок. Но Сатору уже немного приловчился считывать самые крошечные признаки того, что Сугуру взволнован. Чуть более частое моргание, бегающий взгляд, как будто он не знает, куда смотреть безопаснее: не то на упомянутые соски, не то на банки бицепсов, не то скользить вдоль пресса до линии джинсов. Больше всего его выдаёт язвительность. Сатору уверен, что он включает режим токсичности в попытке защититься от патовых ситуаций. — Хочешь потрогать? — Сатору напрягает грудные и они поочерёдно вздуваются под кожей. — Хочу проснуться в завтрашнем дне, — Сугуру машинально сдувает прядку волос с глаза, спохватывается, что её там нет. — Развернись. Сатору сжимает губы, чтобы не захихикать, отворачивается. Жаль, что теперь не сможет смотреть на лицо Сугуру. К телу под лопаткой легко прикасаются пальцы, примеряя трафарет. Невесомые движения порхают по спине, пока Сугуру подбирает место. Хотя его руки в перчатках, но по коже всё равно пробегают мурашки следом за его движениями. Прохладные, даже под латексом. Манипуляция длится не дольше нескольких минут, но этого достаточно, чтобы Сатору сглотнул, чувствуя, что даже волоски на шее поднялись от напряжения. — Готово. Смотри, размер и место ок? — Сугуру постукивает пальцем по плечу, обозначая, что можно развернуться. Сатору крутится, находит ростовое зеркало у двери. Разворачивается наполовину, скрутившись в талии, чтобы видеть расположение трафарета. И не смотрит на него. Смотрит на Сугуру в отражении, который откровенно залип на то, как на спине Сатору ходят мышцы от каждого движения, образуя выпуклости и ямки. — Нравится? — Что? — Сугуру дёргается. — Нет. Это хуйня, а не тату. Он снимает трафарет, переводит рисунок. Растерянный взгляд рыщет по комнате, по чему угодно, лишь бы не смотреть на спину Сатору дольше необходимого. — Я нравлюсь? Предложение потрогать ещё в силе. — Я и так тебя трогаю, если ты не заметил. — Могу разрешить потрогать, где захочешь. — Я засажу иголку тебе в шею. Ложись, — Сугуру подносит указательный палец к губам, видя, что Сатору уже раскрыл рот. — Молча! Ложись и молчи. Хорошо, что тут работы на полчаса. Сатору сдаётся. Укладывается на живот, складывает руки под голову. Грудь липнет к защитной плёнке. Такой же Сугуру обматывает рабочее место, машинку. Следить за Сугуру исподтишка удобно: за тем, как он двигается по кабинету, как уверенно готовит рабочее место, наливает чернила, как снимает рубашку, чтобы не мешали рукава и полы. Остаётся в чёрной футболке, открывающей руки, жилистые, с чётко прорисованными сухожилиями и линиями мышц под татуировками. Сугуру проезжается на стульчике ближе, устраивается, занимая удобное для статичной позы положение. Сатору подсматривает из-под сеточки опущенных ресниц. В этом есть что-то интимное: вот так немножко вторгнуться в чужой мир за пределами университета, посмотреть на Сугуру в будничной атмосфере. Вдруг накрывает пониманием, что они ни разу не общались в нормальной обстановке. Сатору ему угрожал, хамил, проверял выдержку и провоцировал, пытался уязвить и пытался флиртовать. Потом пытался спасать. Видеть Сугуру просто самим собой, расслабленным и сосредоточенным на привычной работе оказывается волнительно. Он наконец фиксируется. Оттягивает кожу несколько раз, коротко предупреждает, что начинает. Первые касания иголки чуть саднят, но, как Сатору и думал, это не больно. Проблема оказывается в другом. Большая проблема. У Сатору, конечно, был сексуальный опыт, и партнёры были. Как девушки, довольно давно, так и парни. Первый секс с девушками случался по-быстрому и без предварительных прелюдий. Партнёров парней, с которыми это тоже было на один раз, у Сатору было не так много. Учитывая, что трахал их он, то максимумом физического взаимодействия с телом Сатору — был отсос. Никто особо не изучал его, не пытался найти отзывчивые точки, приступая сразу к самому главному. Чувствительные точки нашлись очень не к месту. Прямо сейчас. Сугуру мягко придерживает кожу внизу спины, оставляет там свою левую руку, когда набирает чернила. Он это делает неумышленно, выполняя свою работу. Ведёт пальцем по ложбинке позвоночника, вытирает краску салфеткой и задерживается в ямочках внизу спины, осматривая результат. Сатору скулить готов от этих простых касаний. Прячет лицо в руках, закусив губу, когда на очередном заходе под пальцами Сугуру вспыхивает импульс удовольствия. Расходится по нервным окончаниям, закономерно оседая в паху. Лежать на привставшем члене некомфортно. Лежать в возбуждённом состоянии на стояке будет вообще невыносимо. Сугуру двигается, подъехав ближе к голове Сатору. Замечает, что тот уткнулся в кушетку. — Эй ты ок? — голос звучит мягко, чуть встревоженно. — Больно? — Н-нет, хорошо всё. — Ладно, ты скажи, если у тебя низкий болевой порог. — Нормальный у меня болевой порог. С низким не идут в футбольную команду, — Сатору задерживает дыхание, чтобы проникший в его импровизированное укрытие запах Сугуру не подогрел напряжение ещё больше. Работа продолжается. Ещё одна чувствительная зона находится на боку, когда Сугуру вжимает туда свои пальцы. Мелкая дрожь проходит под кожей в точке прикосновения. Сатору тихонько стонет, не удержавшись. — Сатору? — Сугуру наклоняется над самым ухом. — Ты ок? Это нормально, у меня были клиенты брутальные байкеры, которые на деле плакали во время сеанса от боли. Он не может знать, что делает только хуже. Если Сугуру не острит и не защищается, его голос низкий и течёт велюром. Выдохи от слов касаются кожи за ухом, когда он наклоняется ещё ниже. — Мне норм! — Ладно-ладно, не ори. Мы почти закончили. Чёртов фрик. К финальной покраске цифр, у Сатору шумит в ушах. Член, зажатый между телом и твёрдой кушеткой, стоит камнем, уже болезненно толкаясь в твёрдую поверхность. Сатору благодарит судьбу, что на нём тёмные плотные джинсы, и он сможет быстро слинять, не привлекая внимания. Серые спортивки, на которые он смотрел в шкафу с утра, ему бы такого не простили. Хочется вылететь из кабинета и надрачивать себе до беспамятства. Хотя, кому он врёт, после получаса непрерывного подогреваемого возбуждения, ему хватит пары движений, чтобы судорожно спустить себе в ладонь. Сатору молчит весь недолгий сеанс, периодически кусает то губу, то тыльную сторону ладони, пытаясь расслабиться. Получается у него не очень, но лучше, чем застонать прямо под руками Сугуру. Наверное, Сугуру думает, почему Сатору таки заткнулся. Раньше его просьбы не действовали, а сейчас он послушно лежит и не позволил ни одного пошлого комментария, не предпринял попыток снова заговорить. — Готово. Сугуру ещё раз протирает участок с чернилами. Прикладывает салфетку и по горящей коже разливается холодная вода. Если бы он знал, что Сатору горит весь, то, возможно, полил бы его ледяной водой целиком. Ну или в трусы хотя бы. — Будешь смотреть? Или заклеиваю? — Что я там не видел. Вырывается хрипло и оттого звучит ещё грубее. — Да что с тобой такое? Возможно, я погорячился с оскорблениями, но ты заслужил! — шлепок плёнки на раздражённую кожу выходит резким и мстительным. Сатору мысленно стонет. И если он прямо сейчас не свалит, то застонет уже по-настоящему. Ну или перевернёт Сугуру на эту же кушетку, заткнёт его своим ртом, расстегнёт джинсы и покажет, почему всё это время был так покладист. Картина разжигает желание ещё больше, воображение дорисовывает, как Сугуру сначала пытается сопротивляться, но задыхается в попытках возмущаться в поцелуй. Разрешает языку толкаться глубоко в рот, а пальцам Сатору с оттяжкой проходиться по бокам, животу. Сердце частит ударами в грудной клетке, заставляет дышать рвано. — Мы закончили? Я могу рассчитаться на ресепшене и уйти? Сатору произносит на одном выдохе, чтобы не выдать своё состояние. Поднимается и сразу разворачивается спиной, ища глазами кофту. Одевается. Не хватало ещё, чтобы Сугуру увидел, как топорщатся джинсы спереди. — Д-да, — Сугуру откровенно не понимает, что за смена настроения. Грубость и безразличие задевают. — Сатору. Я понимаю, что лично ты не виноват в том, что сотворил Наоя и его прихвостни. И понимаю, что ты заступился за меня, а это было опасно. — Сугуру, давай в другой раз, пожалуйста? Сатору ненавидит себя за то, что приходится оборвать такой долгожданный разговор. Но наброситься сейчас на Сугуру после того, как Наоя уже пытался запихать ему член в глотку — это самое ужасное, что он может сейчас выкинуть. — Не будет другого раза, — голос серьёзнеет. Хорошо, что не видно его лица, иначе точно поцеловал бы, чтобы не слушать дальше. Но Сатору не может и приходится узнать приговор. — Я хотел сказать, что понимаю, что ты можешь быть нормальным. Но это не меняет факта, что ты теперь лидер группки мажорчиков, которые травят слабых и ставят себя выше других. Спасибо, что вмешался. Но общаться нам не стоит. Я не вписываюсь в твой элитарный круг общения и статус. Ты далёк от моих увлечений и интересов. — Сугуру, прошу, давай поговорим не сейчас? Блядство какое. Наверное, Сугуру копил в себе это с момента их последней встречи. Переваривал, думал, как лучше поступить. И, наверное, ему, всё же, не пофиг. Голос несколько раз срывается и становится тише, пока он тараторит, пытаясь звучать уверенно. Уверенно не выходит. Но мысль понятна и оглушающе логична даже для Сатору в состоянии, когда думать он может только органом в штанах. Не значит, что Сатору с ней согласен. Он обязательно оспорит. Но позже. Когда переведёт дух, осмыслит нормально сказанное и как это исправить. -… и, возможно, я бы хотел, чтобы ты забрал меня ночью кататься на твоём новом драндулете. И порулить хотел бы, — монолог Сугуру продолжает слышаться отрывками, когда Сатору, не дослушав, сбегает из кабинета. Получается отвратительно. Ощущается мерзко. Пикнув картой по терминалу на выходе и вылетев на улицу, он приходит в чувство уже в тачке. Включённый поток холодного кондиционера немного остужает жар. Глубокие вдохи помогают совладать с возбуждением. Отсутствие Сугуру в радиусе метра тоже успокаивает тело. Смысл сказанного доходит медленно, вместе с тем, как организм возвращается в функциональное состояние. Сатору первым делом тянется к смартфону, открывает чат. Его полуночный бред отмечен двумя зелёными галочками прочитанного. Ответа от Сугуру нет. Но его он и так только что услышал вживую. Писать что-то новое сейчас Сатору не решается. Он уверен, что его заблокировали. Теперь уже с концами.

***

Ливень нещадно размыл и превратил в топкое болото из травы и грязи футбольное поле. Так что Сатору вваливается в раздевалку грязный и мокрый насквозь. Тренировки не отменяли в плохую погоду, разве что дожди шли уж совсем стеной. Солнечный сентябрь быстро сменился по-осеннему промозглым октябрём, как раз когда начались серьёзные игры лиги. Отлынивать не было времени: тренер гонял их почти каждый день, готовя к победному сезону. Но и помимо обязательных двухчасовых групповых тренировок, Сатору убивался на поле больше других. Подолгу оставался отработать пассы, броски и дропбэки, а иногда и просто пробежать дополнительные круги вокруг стадиона. Как и сегодня. Другим он объяснял такое упорство на грани одержимости тем, что нёс ответственность за команду. Себе он честно признался — физическая нагрузка и триумф команды позволяли отвлечься от мыслей, что после встречи в тату салоне они с Сугуру больше не виделись. На место постоянного чувства, что между ними вот-вот случится что-то захватывающее, пришла пустота, которую худо-бедно компенсировал спортивный фанатизм. Сатору оставляет за собой мокрые следы, плюхается на скамью, дышит глубоко, восстанавливая силы. В пустой раздевалке даже дыхание кажется шумным. Он пытается через бок дотянутся до места на спине, где чернилами вбита эмблема братства. Зудящее напоминание в эпицентре прикосновений рук Сугуру. Символ фиаско, постоянно указывающий, что Годжо Сатору может получить не всё, что пожелает. Прошёл месяц с того дня. Простая и маленькая татушка зажила за неделю, но фантомно покалывала до сих пор, когда Сатору задумывался о её авторе. Не думать о Сугуру получалось всё успешнее. Сатору упорно гнал от себя образ черноволосого нахала, забивая всё время занятиями, футболом, залом, делами братства. Это было легко. Сатору и раньше не слишком скучал, но теперь вообще практически никогда не оставался наедине с собой, разве что перед самым сном, вырубаясь за считанные секунды. Кто-то постоянно требовал его внимания, приглашал на тусовки, знакомые окружали своими компаниями, пытаясь сблизиться. Члены братства тоже постоянно были рядом: обедали за их столом в столовке, подвозили или просили подбросить после пар на тачке, звали на вечеринки. Обещанную тусу после первого победного матча Сатору устроил, как и обещал, пригласив весь кампус, в дом братства. Народу было куча. Ещё бы, закрытый Sigma Aurum всегда был для избранных, а тут такая возможность оторваться с самыми популярными в универе студентами. Месяц был шумным, быстрым, летящим чередой забитых до отвала дней, когда не было возможности передохнуть. Потому сейчас, когда Сатору остался в раздевалке один, тишина режет барабанные перепонки похлеще басов в клубе. Он задержался почти до сумерек на поле, команда свалила после обязательной части. Нанами уточнил, ждать ли его, но получил отрицательный ответ и тоже давно уехал. Мокрая форма начинает остывать вместе с разгорячённым после бега телом, холодит неприятно, напоминая, что надо бы скорее переодеться в сухое. Болеть в разгар сезона Сатору себе позволить не мог. Он стягивает джерси, освобождается от щитков, поочерёдно путаясь в завязках и застёжках уставшими пальцами. Под щитками почти не промокшая компрессионная футболка, сохраняет тепло тела. Её, пожалуй, можно оставить. Нет сил соскребать с себя второй кожей облегающую ткань. Открывает шкафчик. Из дверцы выскальзывает бледно-розовый конвертик. От неожиданности увидеть его в мужской раздевалке, Сатору теряется и не успевает поймать. Конверт улетает на скамью. — Да ладно, а сюда как пробрались? — он бубнит под нос, тянется за валентинкой. Собирается выкинуть, но в последний момент решает, что лучше утилизировать очередное послание где-то в урне кампуса. В мужской раздевалке торчащее из мусорки любовное послание точно вызовет волну обсуждений и гогота. Быстро переодевается. Сухая одежда пахнет освежителем, перебивает немного запах пота и дождя. Ничего, дома закинет всё в стирку. И уже перед тем, как захлопнуть металлическую дверцу, спотыкается взглядом о лежащие на дне шкафчика конспекты. Тетради Сугуру покоились в самом низу, обычно прикрытые сменкой. Сатору сам их принёс сюда с глаз долой, чтобы не мозолили глаза дома и не было соблазна в который раз перелистывать страницы с рисунками, представляя, как тонкое запястье Сугуру выводит сюжеты на полях. Избавиться от них не поднялась рука. А вдруг Сугуру решит вернуться на пары и потребует свои тетради? Проще всего будет вернуть их, если они и так уже будут в кампусе. Теперь, не скрытые одеждой, они крючком цепляют внимание, и Сатору замирает, задумавшись. Будь в раздевалке ребята, их громкие голоса и подколы отвлекли бы Сатору. Не дали зависнуть над чужими тетрадями, снова раня себя образом гладких чёрных волос, ехидно поджатых губ, отмеченных блеском стальных колечек. В звонкой тишине становится сложно не слышать самого себя и не спорить с внутренним голосом. После тату-салона, разобравшись со своими физическим состоянием, Сатору первым делом порывался снова увидеть Сугуру. Планировал приехать в салон, или соврать, что тату плохо заживает, попросить консультацию мастера. В конце-концов, просто пойти в деканат и, воспользовавшись статусом и связями, узнать адрес Сугуру. Но чем больше Сатору об этом думал, тем больше откладывал действия. Сугуру дал ему ясно понять, что их странные отношения не могут существовать в реальном мире. Осознать его правоту было больно. Вначале Сатору был настроен эгоистично, как и всегда, когда ему чего-то хотелось. Он получал всё, что пожелает, с детства. Сугуру хотелось необъяснимо дико. Потом он торговался с собой, понимая, что, возможно, попытки Наои затолкать Сугуру в рот член, а до этого перспектива затолкать член Сатору — не самый лучший опыт. Если хоть раз в жизни подумать о желаниях другого, то Сугуру действительно может не хотеть с ним больше видеться. Тем более он это прямым текстом сказал. Приехать снова врываться в его личное пространство, понимая, что он категорически против — это чистейший эгоизм. Впервые Сатору запретил себе быть эгоистом. Связи с Сугуру не было. Быть придурком, который насильно навязывается — не вариант. Сатору ещё какое-то время смотрит на конспекты. Потом решит, что с ними делать. Накидывает куртку, заталкивает мокрую форму в сумку и подбирает розовый конвертик. Крутит бабочкой между пальцев. Бумага атласная, приятная на ощупь. Собирается уходить, думая, как быстро он сможет бежать до тачки, чтобы не вымокнуть снова. Мысль приходит внезапно. Дурная, отчаянная, а оттого идеальная. Сатору снова открывает и распахивает шкафчик, сгребает конспекты, прячет под полу куртки, прижимая к себе. Главное, чтобы они не промокли.

***

Сатору не заметил, что провёл, сгорбившись над столом, уже почти два часа. Кажется, он только приехал с тренировки, принял душ, переоделся в сухое и принёс стопку чистых листов, украденных из лотка принтера. В мусорной корзине под столом скопилась горка из скомканных неудач писательского таланта Сатору. У него никогда не было проблем с сочинениями или эссе на заданную тему ни в школе, ни в университете. Проблемно оказалось писать искренне, от души. И пиздец как проблемно оказалось, для начала, самому себе признаться, что он чувствует к Сугуру. Первым вариантом было «хуй знает, но я тебя хочу». Честно и лаконично. Подходяще для Сатору, которому никто не говорил нет. Два часа самокопания и порчи бумаги привели к выводу, что это не вся правда, а Сатору и сам себя не понимает. Потому что если бы дело было только в «хочу», он бы уже давно это получил. Нашёл бы, прижал, продавил, добился, как делал всегда. И забыл бы через пару дней, максимум неделю. Ещё один зло смятый листик бесшумно приземляется в урну. Сатору рычит сквозь зубы и ерошит волосы сжатыми кулаками. — Да чтоб его! Роняет голову в ладони. Осматривает стол, ища подсказку. От привезённой из универа валентинки толку оказалось мало. Девчонка прямо писала ему, что она влюблена, что он ей снится, что сон лучшее время её жизни, потому что там она может быть рядом с Сатору. И если он позволит её снам стать реальностью, то она сделает его самым счастливым на свете. Так что давай встретимся за трибунами после следующего матча. За трибунами обычно трахались после матча. Сатору стонет в ладони. Такую чушь он писать Сугуру не мог. Да и не влюблён он… Сатору пробует на вкус это слово, как новый незнакомый десерт. На вкус пока непонятно. Влюблён — это же про бабочек в животе, про истому, про захватывающие дух мечты. Сугуру хочется прибить, чтобы не смел вот так нагло в лицо высказывать своё недовольство. Желательно своим же телом прибить где-то в укромной подсобке универа или на заднем сидении авто. Но это было не всё: ещё хотелось защищать. Рассказать о нём другим тоже хотелось, пригласить к себе и показать дом, завалиться в кровать и смотреть спортивные шоу, чтобы он задавал кучу вопросов, а Сатору, с видом эксперта, всё ему объяснял. Хотелось, забрать после пар и поехать в кино, а потом отрываться в клубе и танцевать очень близко, потому что тогда никто не посмеет лезть к Сугуру, видя, что он занят. Простым желанием присунуть свои эмоции в отношении Сугуру он охарактеризовать не мог. Сатору наобум пролистывает лежащую под левым локтем тетрадку Сугуру. Доходит до последней списанной странички. Караваджо, лекция по истории искусств. За время, проведённое наедине с конспектами Сугуру, Сатору успел изучить его кривоватый и размашистый почерк. Здесь же текста было мало, хотя лектор говорил много. Буквы выписаны чётко и наведены жирно по несколько раз. Как будто их автор в упор не мог сосредоточиться и расслышать новый материал, продолжая кусками писать отрывки фраз и снова обводить их ручкой, чтобы создать видимость усердия и занятости. Чтобы не отвлекаться на соседа справа и всем своим видом транслировать безразличие. Дурак. И я дурак. Сатору усмехается, вспомнив профиль Сугуру, рассеченное прядью чёлки лицо, чуть прищуренные глаза, опущенные ресницы, такие густые, что ему и тушь не нужна. Но он зачем-то красил их, разделяя на длинные слипшиеся паутинки. Вот Сугуру задумывается, постукивает ручкой о губу. Звук стука пластика о сталь пирсинга едва различим, но Сугуру совсем рядом, даже дыхание его можно услышать. Текст сам приходит в голову. Сатору хватается за него, пока не ускользнул, переносит быстро на бумагу. Писать становится легко, мысли сами текут из головы. Выходит не слишком длинно. Но главное же не количество, а суть. Впервые за весь вечер ему не хочется скомкать лист сразу после того, как он поставил последнюю точку. Он ищет, во что завернуть письмо. Гонит кощунственную мысль положить в розовый конверт поклонницы. Нет, ну а что, символично же. Сатору Годжо, разбивающий сердца, впервые сам пишет признание и прячет его в чужую валентинку. Унизительно и вполне в его стиле. Нет. Слишком тупо даже для него. Шарится по ящикам в столе. Ну же, хоть какой конверт подойдёт: хоть от письма о приёме в универ, о зачислении в команду. Да конверт от акционных предложений пиццерии сгодится. Он докапывается почти до дна ящика с журналами, когда наконец находит искомое. Ну… в конце-концов, главное же не обёртка? Даже если Сугуру будет беситься из-за того, во что это завернуто — значит, он это откроет. Уже победа. Складывает письмо, запечатывает цветным стикером и набирает сообщение Сёко. Та молчит долго. Сатору успевает начать нервничать, когда девушка таки присылает ответ.

***

— Это что, годовая подписка на Playboy? У груди Сёко оборонительно зажимает переданные ей конспекты. Между пальцев правой руки она брезгливо держит чёрный матовый конверт с золотистым зайкой. Переводит взгляд на Сатору, и в нём читается приговор его идиотизму. — Нет! Ну то есть была. Но сейчас нет, — Сатору тушуется и переминается на мягкой подошве кроссовок, чувствуя себя дураком, причём не обычным, а особенно изобретательным в своей дурости. — Просто передай ему, ладно? Сёко меньше его раза в три, но сейчас Сатору чувствует, что его судьба в руках мелкой девчонки. Презрительный взгляд испепеляет поочерёдно конверт Playboy и Сатору. Она вздёргивает бровь выше, выбирая, что из этого вызывает большее разочарование. — И с чего бы мне это делать? Насколько я знаю, ты порядком заебал Сугуру. Подозреваю, он в универ теперь из-за тебя не ходит. Сатору готов выслушать любые лекции от Сёко, лишь бы она передала его послание. Это его последний безопасный и надёжный способ связаться с Сугуру, не нарушая его личных границ. — Ты в курсе, что случилось? Сёко хмурится уклончиво, сжимает конверт в руке, угрожающе тычет им Сатору в грудь. — Знаю, что вы, придурки, докопались до Сугуру за то, что у него есть собственное мнение. — Он ещё что-то рассказывал? — Сатору чувствует, как внутри растёт непонимание. Сёко явно упускает важные детали. Неужели Сугуру не поделился подробностями с подругой? Девушка отводит взгляд. Кажется, что она сейчас и вовсе развернётся и уйдёт. Но она внезапно прячет злополучный конверт между страниц конспектов. — Да так… Делился мыслями. По её тону сложно понять, что у неё на уме. Если бы Сугуру рассказал ей про Наою, то Сёко вообще отказалась бы встречаться, ну или сходу обматерила бы Сатору. Значит причина её смятения в другом. — Так что, отдашь? — Сатору пытается звучать спокойно, но выходит жалостливо, на грани мольбы. Голос предательски садится, и он сам слышит в нём нотки нытья. Девушка покусывает нижнюю губу, перестукивает ноготками по обложке тетради, а потом кивает. — Надеюсь, посланца не казнят, — она смотрит Сатору в глаза из-под рваной чёлки, дожидается благодарности и разворачивается на низких каблучках к стоящей в сторонке компании. Тусовка её друзей всё это время толпилась на расстоянии, явно шушукаясь и строя догадки, что Годжо Сатору могло понадобиться от их клуба аутсайдеров, и о чём вообще он мог говорить с их подружкой. Кто-то сидит прямо на газоне. Чёрные худи, мешковатые джинсы, цепи, тяжёлые ботинки. Один парень откровенно пялится на Сатору, не пытаясь это скрыть, другая девушка что-то быстро шепчет Сёко, когда та подходит ближе, и косится в его сторону с кривой ухмылкой. Сатору надеялся, что с передачей письма с плеч гора свалится, но на деле, как только конверт перекочевал к Сёко, внутри начала нарастать нервозность. Будто он не избавился от проблемы, а наоборот — запустил её в свободное плавание, где уже ничего от него не зависит. Как теперь дожить до ответа? И будет ли ответ? Сколько ждать? А если он прочитает и проигнорит? Это же ещё хуже! Может, он вообще выкинет конверт, не открывая. Или прочитает и поржёт с Сёко. Или прочитает и окончательно убедится, что Сатору — кретин, и правильно сделал, что послал. Поток этих мыслей растёт скопом, как только Сатору отворачивается, чтобы уйти в столовку, где его уже тоже ждали друзья. За считанные секунды снежная лавина тревожных сомнений заполняет голову, вытесняя всё остальное, и Сатору ловит себя на том, что сжимает челюсть до боли, пытаясь успокоиться. — Эй, Годжо, — маленькая ладошка хлопает между лопаток. Сатору спохватывается, чуть не сбив Сёко с ног рюкзаком на развороте. В его взгляде непонимание. Неужели передумала и решила не ввязываться? Но руки Сёко пусты, конверта в них нет. Она смущённо крутит пуговицу на пиджаке, взгляд скачет, она явно собирается сказать что-то, что не входило в план, и от этого раздражается сама на себя. — Сёко, ну пойдём! — голос из компании её друзей торопит. Подружка театрально закатывает глаза, изображая, что они ждут вечность. Сёко отмахивается и снова смотрит на Сатору. — Приходи завтра к нам на вечеринку, — она выпаливает на одном дыхании, не давая себе шанса одуматься. — К вам? Чего? — Сатору пытается сообразить, куда его зовут, и что сейчас происходит. — Там Сугуру будет. Мне кажется, вам надо поговорить. Сёко выглядит испуганной, будто она делает что-то незаконное. Возможно, предаёт дружбу. Перспектива встретиться с Сугуру отбирает дар речи. Сатору чувствует, что его толкнули под воду и ему нужно немного времени, чтобы снова выплыть на гладь реальности. Новый ворох вопросов роится в голове. Как он отреагирует? Пошлёт ли сразу, или сначала выругается? Просто сбежит? И что это за вечеринка? А вдруг Сугуру там будет уже с кем-то? И это такая маленькая месть. — Он не придёт, если я приду… Сёко отвечает почти сразу, не давая ему времени закопаться в умиральной яме сомнений ещё глубже. — Я не скажу ему, что ты будешь. Только приходи один. Без своих дружочков. И это, оденься не как мажорчик. Это не твой формат вечеринки. — Отлично. Я всегда мечтал попасть в компанию, где меня не ждут и, возможно, ненавидят. Сёко смотрит на него с лёгким раздражением. — Ты же хочешь увидеться с Сугуру? — Хочу. Девушка коротко кивает, будто это и так было ясно с самого начала, и уже разворачивается обратно к своим, на ходу бросая через плечо: — Скину свой адрес. Приходи один и не выёбывайся там.

***

Сатору ведёт одной рукой, второй коротко постукивает по рулю в такт липучей песне, которая уже минут десять крутится на репите. Не пытается её переключить, потому что мысли и так скачут быстрее, чем машины в соседних рядах, и все они крутятся вокруг одного и того же: он едет на вечеринку, куда его, считай, не звали, чтобы увидеть парня, который его пошлёт. Дома Сатору реально заморочился с одеждой. Обычно он тратил на это ровно ноль времени, а тут стоял перед шкафом дольше, чем перед важным выступлением, перебирал вещи и одну за другой откладывал в сторону. Светлые джинсы, поло и дорогие кроссовки сразу делали из него ходячий баннер «Годжо Сатору, президент, любимчик, золотой мальчик». Всё не то. Попытка одеться «под них» выглядела ещё более жалко. Он натянул чёрную оверсайз кофту, посмотрел на себя в зеркале и сам же скривился, потому что выглядел как нарик в поиске дозы. В итоге он плюнул и сделал самое простое, что только можно было придумать: чёрные джинсы, чёрная рубашка. Рукава закатаны до локтей, сверху лёгкая куртка без лишних деталей. Тёмные цвета помогут затеряться в толпе, если там будет много народу. Хотя, кого он обманывает. Если гости похожи на вчерашнюю компанию Сёко, то Сатору будет эпицентром внимания. Навигатор подсказывает, что он почти на месте, и через пару минут Сатору уже паркуется у обычной многоэтажки. Пальцы на секунду сжимаются на руле, расслабляются, и Сатору коротко выдыхает, отталкивается от сиденья, выходит из машины, захлопывает дверь и направляется к подъезду, стараясь опять не прокручивать в голове, как именно может пройти встреча. Сёко прислала и код от входной двери внизу, и номер квартиры. Лифт не работает, так что восемь этажей пешком морально доводят до состояния панической атаки перед походом в логово незнакомого ему зверя. Он понятия не имел, как тусовались друзья Сугуру, но точно знал, что его тут проклинает каждый первый. Дверь открывается почти сразу, и на порог выскальзывает девчонка с яркими прядями в волосах и в короткой клетчатой мини. Высоченные ботфорты доходят почти до подола юбки. Она бросает на Сатору быстрый взгляд, уже собираясь что-то сказать, но замирает, возвращает глаза обратно и зависает на нём на секунду дольше. — Ух ты… Сатору сдавленно усмехается, чуть склоняет голову, ловя её реакцию. — Ух, я. На лице девушки отражается удивление, и довольное любопытство, будто вечер внезапно стал интереснее. — Сёко! Иди сюда, ты должна это увидеть! Сёко появляется почти сразу, проталкиваясь через коридор, и замирает в дверях, переводя взгляд с Сатору на девчонку и обратно. Встречавшая девушка понятливо ретируется. Ну или убегает разнести сплетню другим гостям. — Охуеть… ты реально пришёл. Я думала, ты сольёшься, — Сёко подходит ближе, быстро окидывает его взглядом с головы до ног, задерживается на рубашке. — Ладно. Нормально. Её ладонь цепляет Сатору за руку и тянет внутрь. — Заходи, не торчи в дверях. — Привет… — выходит сдавленно, потому что в маленьком теле Сёко неожиданно много упорной силы, и Сатору чуть не спотыкается от неожиданности, следуя на ней. В универе Сёко носила форму, как и все студенты. Немного непривычно видеть её в трикотажном дырявом платье в облипку, через дырки которого проступает второй светлый слой ткани. Волосы уложены гелем и зализаны назад. Бордовая помада, ногти в тон. Пожалуй, такая Сёко была секси, если бы Сатору западал на девушек. Дверь за ними тут же захлопывается, отрезая коридорный свет, и Сатору оказывается в другом пространстве. Музыка не орёт, как у них в доме, а тянется низко, вязко, с каким-то битом, который, скорее чувствуется вибрацией в теле. Свет приглушённый, местами горят только гирлянды или неоновые лампы, из-за чего всё выглядит размытым, не таким прямолинейным, как на ярких фрат тусовках. Сатору чуть успокаивается, что в таком полумраке его могут и не заметить. Никто не орёт, не машет руками, не устраивает шоу. Люди стоят кучками, сидят на полу и нескольких диванах, на кухонной стойке. Курят у приоткрытого окна, смеются вполголоса, танцуют парочками. Сатору ловит себя на том, что сначала автоматически горделиво выпрямляется, занимая пространство. Потом вспоминает, куда он пришёл, и, наоборот, опускает плечи, стараясь не выделяться лишний раз. — Расслабься, тут всем плевать на тебя. А если и нет, то они у меня дома, — тихо бросает Сёко, считывая движение. Она ведёт его чуть дальше по коридору, мимо кухни, где на столе вместо ровных рядов пива стоят бутылки с непонятными наклейками и дешёвое вино. Запах алкоголя смешивается с сигаретным дымом и сладковатым ароматом электронок. — Если захочешь пить — бери, что найдёшь, — Сёко кивает в сторону кухни и уже собирается свернуть дальше, но на секунду задерживается, оборачивается. — Он там, — она кивает вглубь комнаты дальше по коридору. — У окна. Болтает с каким-то типом. Сатору делает ещё несколько шагов, отрываясь от руки Сёко. Переводит взгляд в указанную сторону, и в миг всё остальное перестаёт иметь значение. Сугуру действительно стоит у окна, повернувшись боком, наклонив голову к другому парню, что-то ему говорит, и Сатору цепляется за эту картинку сразу целиком, не различая по частям, а потом уже начинает разбирать паззл на кусочки. Как назло у окна стоит напольная лампа, освещающая Сугуру рассеянным пятном белого света, так что рассмотреть получается в деталях. Сугуру одет так, будто специально решил добить его окончательно. Короткий топ, поверх — сетка, которая обтягивает тело, не скрывает ничего, а наоборот подчёркивает жёсткие контуры тела. Под ней видно линии татуировок, движения мышц, когда парень жестикулирует. В каждую их встречу волосы Сугуру были хотя бы частично убраны. А сейчас оказывается, что они вовсе не ровно прямые, ложатся слоями, у лица короче, скрывают скулы и виски рваными прядями. Широкие чёрные карго с кучей карманов и цепей, звякают тихо, когда он двигается, пальцы снова в кольцах. Сатору тупит и залипает на движения рук. Смахивает наваждение, прежде чем волнение переполнило настолько, что он сможет только невнятно мычать и топтаться на месте. — Привет, — Сатору зависает над парочкой. Удивление Сугуру чистое и неподдельное, он смотрит на возникшую перед ним фигуру широко распахнутыми глазами. Сатору ожидал бы увидеть в них мгновенную вспышку гнева, быстрый и едкий прищур. Но вместо этого наблюдает, как медленно расширяются зрачки, поглощая аметистовую радужку. Сугуру реально зависает. На таком расстоянии видно, что его щёки едва заметно розовеют. Ресницы трепещут, скрадывая блеск глаз, губы чуть приоткрыты, влажные, с металлическим блеском колец. Хочется верить, что от смущения, хотя открытая бутылка вина на подоконнике кричит, что это её заслуга. Сатору старается запомнить это выражение лица напротив, впитать его целиком, потому что таким он его ещё не видел. Даже если его сейчас выставят, то лицезреть невинное смятение Сугуру — уже награда, причём такая, от которой по позвоночнику пробегает короткая горячая волна. — Ты… — Сугуру моргает, перезапускается, оглядывает его с головы до ног, задерживается на распахнутом вороте, снова возвращается к лицу. — Ты что тут забыл? Парень рядом переводит взгляд с одного на другого, быстро считывает напряжение, и, не дожидаясь продолжения, хлопает Сугуру по плечу. — Я тебя потом найду. Сугуру даже не смотрит ему вслед. Всё так же молча пялится на Сатору. Это его шанс сказать всё, что накопилось, объясниться, прежде чем Сугуру не уничтожит момент первой же брошенной подколкой. В горле пересохло, язык будто прилип к нёбу, первые слова звучат хрипло и тихо, но Сатору уже не остановить. Он прикрывает веки и выпаливает: — Сугуру, я знаю что ты меня нахуй послал. Я бы тоже так поступил на твоём месте. Но у меня не было шанса перед тобой оправдаться, объяснить, что я больше не буду позволять братству унижать других. Я сам вёл себя, как придурок, но это потому что хотел тебя впечатлить, а не задеть. Получилось хуёво, я в курсе. Сатору замечает движение, но не успевает среагировать. Сугуру цепляется пальцами за ремень и подтягивает Сатору к себе резко, сам отступает подальше в угол, чтобы их парочку не было видно из общего коридора. — Что ты… Глаза Сугуру совсем хмельные, подёрнуты поволокой. Он облокачивается на стену, и Сатору приходится упереться рукой у его шеи, чтобы от неожиданности не навалиться всем телом. Это положение делает ситуацию в разы хуже: близость Сугуру путает и так невнятные мысли. Его волосы падают слоями на лицо, цепляются за скулы, так и хочется убрать эти пряди пальцами, посмотреть на реакцию. Жар тела Сугуру почти осязаемый, весь он трепещет, зажатый в углу своими же действиями. Сатору чувствует, что вниз живота стекает напряжение, расползается тепло и сладко. — Я прочитал письмо. Можешь не повторяться, — Сугуру шепчет медленно, пальцы отчаянно цепляются за ремень, звенят кольцами по металлической застёжке. Доводы в голове Сатору спекаются в один огромный подгоревший ком. Заготовка речи, где он извиняется и говорит, что теперь будет хорошим мальчиком, если Сугуру даст ему шанс, плавится в этом котле. В ноздри пряно пробирается знакомый запах кожи Сугуру. Сатору пьянеет от его напора похлеще, чем от вина. — Значит ты понимаешь, что я не хотел… — Сатору, — Сугуру хватается за руку у своей головы, ведёт ладонью до локтя, туда, где заминается подвёрнутый рукав, медленно, с ленивым скольжением, от которого на коже поднимаются волоски. — Конверт Playboy — это намёк? Какой намёк? Что он несёт? Кожа под чужой рукой горит, бицепс напрягается сам по себе. Но Сугуру не отталкивает, не закрывается, наоборот, стискивает сильнее и тянет ближе. — Я не мог с тобой связаться иначе, но раз ты прочитал… — Сатору облизывает губы, пытается выудить остатки умных мыслей из головы. Сугуру перебивает, не давая закончить новую попытку взывать к здравому смыслу. — Я воспринял твоё послание как оформление годовой подписки на тебя. Или я не прав? Сатору явно не успевает за сменой расклада. Взгляд Сугуру рассеянно стекает по его груди, опускается на пряжку, где уже шарят пальцы, забираясь под кромку джинсов. Холодные подушечки касаются кожи внизу живота, от чего мышцы пресса сводит. — Тебе идёт чёрный, — Сугуру вплетает слова в частое дыхание. Сатору аккуратно касается его подбородка, поднимает голову, заставляя сконцентрироваться. Кожа под пальцами тёплая, живая. Манит приласкать, впитывая ощущение гладкости. — Эй, — наклоняется, бормочет тихонько, почти в губы. — Я чуть с ума не сошёл, когда увидел тебя там связанным. И когда Наоя начал нести эту хуйню про то, чтобы засунуть мой член тебе в рот… — А кто сказал, что я был бы против? … — я не представляю, что ты пережил тогда… ЧТО?! — Не при свидетелях, конечно, — Сугуру прикусывает нижнюю губу, тянет её зубами, и это движение выбивает остатки контроля быстрее любых слов. Глубина его глаз затягивает. Там расставлены ловушки: порочные, опасные. И Сатору не упускает ни одной, падает с высоты, так быстро, что голова кружится. — Ты сейчас с огнём играешь, — голос садится и сбивается. Сугуру улыбается уголком губ, не отводя взгляд, его пальцы всё ещё под поясом, продвигаются под рубашкой до рёбер, проминают маршрут, заставляя Сатору выдыхать рваными клочьями воздуха. — Сейчас ещё керосина подолью, — Сугуру прижимается грудью, переводит руку на шею Сатору, наклоняя к себе. — Помнится, в салоне, тебя размазало только от моих пальцев. Реальность Сатору крутится, как детский калейдоскоп. Перед глазами мельтешат цветные пятна, размазывают картинку, когда он ощущает влажный язык на своей шее. Сугуру мягко впечатывается открытым ртом, вылизывает от основания и до ямочки под скулой. Сатору накрывает нереальное ощущение, будто это не всё на самом деле. Будто он снова у себя в комнате, лежит, уставившись в потолок, и позволяет себе думать то, что днём гонит прочь из головы. Сугуру ведёт себя, как в одном из его самых смелых снов, после которых Сатору просыпался злым и со стояком. Только сейчас он не просыпается. Дрожь чужого тела, дыхание и язык на шее— всё слишком настоящее, чтобы списать это на фантазию. Отлично поговорили. Сатору пересчитывает нитки сетчатого лонга, уже не сдерживается, отпускает себя, откровенно лапая Сугуру. — Блядь… ты сейчас реальный вообще? — срывается исступлённо, когда стояк упирается сквозь джинсы Сугуру в пах. Он тоже ощущает эту твёрдость, трётся коротко. Тихо усмехается сквозь поцелуи, перемещается по линии скулы, не доходя до губ, отрывается на считанные миллиметры и наслаждается несколько вечных секунд реакцией Сатору: румянцем на светлой коже, попытками дышать а не задыхаться, ошалелыми и возбуждёнными глазами. — Сейчас убедишься. Сугуру цепляется за него сильнее, пальцы с ремня съезжают, находят руку, и он ведёт за собой, отрываясь от стены. Движение стремительное, без лишних слов. Сатору даже не пытается сопротивляться, только успевает сделать шаг следом, когда его уже тащат куда-то по коридору. Дверь ванной открывается с тихим щелчком, свет внутри бьёт в глаза, и в следующую секунду его снова прижимают, теперь уже к прохладной плитке, отрезая окончательно от остального мира. Сугуру не замедляется и не тратит время попусту. Опускается на колени, звякнув цепями по кафелю, перетягивает волосы снятой с запястья резинкой в низкий пучок. Слабые попытки Сатору удержать его подбородок, вжаться ещё сильнее в плитку, притормаживая, терпят позорный провал. Ему самому хочется так, что если сейчас что-то не сделать со стояком, то он начнёт дрочить себе, просто смотря на красивое лицо Сугуру. Вялые отнекивания ради приличия Сугуру тоже перебивает. — Наоя просто выбрал хуёвый способ, — мурлычет Сугуру, смотрит снизу вверх Сатору в глаза. С тихим звуком вжикает застёжка джинсов. — Сделать то, что я и так хочу. Дыхание Сатору забивается глубоко в глотке. Лёгкие распирает и жжёт от ожидания первого прикосновения. Сугуру играется: ласкает выемки поясницы, напоминая о повышенной чувствительности этих точек. Выводит круги, посылая тёплые волны от спины к паху. Переключается на бёдра, поглаживает. Убеждается, что он этих манипуляций член Сатору дёргается в трусах. Спускает боксёры и ловит выскользнувший член на кончик языка. Мысль о том, что за дверью всё ещё люди, что кто-то может зайти, что это всё происходит в чужой квартире, вспыхивает резко, и со скоростью промелькнувшего в ночи поезда, уносится прочь. Это только заводит ещё больше. Всё внимание Сатору сжимается в одну точку — лицо Сугуру внизу. Тот подцепляет языком головку, проскальзывает по ней, облизывая ребристые выступы. Член идеально ложится на его язык. Сугуру на пробу всасывает до середины, и Сатору приходится вцепиться пальцами в плитку за спиной, чтобы не упасть от остроты ощущений. Сугуру тихонько хмыкает, получив нужную реакцию. Вылизывает языком, изводя набухшую головку, обводит, толкается несколько раз во влажную щель. Доводит до поплывшего сознания и мольбы. — Пожалуйста, — Сатору не может просить большего, но бёдра сами подаются навстречу, и ему становится стыдно за это движение. Сугуру, кажется, только этого и ждал. Гадёныш ловит кайф от того, что Сатору плавится под его касаниями. Размазывается всем телом по ванной плитке, балансируя на грани рассудка. Пальцы Сугуру кольцом сжимаются на основании члена, оттягивают кожу. Он делает несколько движений по длине. Любуется покрасневшей после ласк головкой с видом грёбаного садиста. — Не слышу, — язык размазывает густую слюну, тянущуюся ниточкой за его губами. — Президент потерял дар речи? Если это всё какой-то прикол, и Сатору сейчас снимает скрытая камера, если завтра видео, молящего об отсосе президента братства, будет вируситься во всех группах универа — ему похуй. Кончить в язвительный, ехидный рот Сугуру, стереть эту колкую улыбочку с его лица, запечатав липкими следами своего оргазма — всё, что сейчас важно. Рука Сатору ложится на голову внизу, подталкивает. — Я сдохну, если ты сейчас его не возьмёшь. Сугуру ухмыляется, раскрывает рот, вбирая член. Насаживается под лёгкие толчки ладони. Сначала медленно, привыкая к размеру. Ускоряется слегка, понимая, что член скользит легко, проходится по нёбу, раз за разом всё глубже. Плитка за тонкой тканью рубашки кажется ледяной, рот Сугуру — раскалённым до температуры кипения. Вещи которые вытворяет его язык, обвиваясь и танцуя по нежной коже, когда член проходит почти до упора, заставляют Сатору сцепить зубы и стонать в сомкнутые губы, чтобы не привлечь внимание других гостей вечеринки. Музыка за дверью кажется далёким фоном из другой вселенной. Сатору запрокидывает голову, уже двумя руками сгребает голову Сугуру. Того такой расклад вещей не устраивает. Он отстраняется — ладони Сатору его не держат, только задают темп. Становится прохладно от влажности на члене. Сатору непонимающе смотрит вниз, пытаясь понять, что не так. Сугуру раскраснелся, уголки его губ блестят слюной, сами губы припухли. Кольца пирсинга плотно впились в кожу. — Смотри мне в глаза, — Сугуру облизывается, делает несколько движений рукой по члену. — Хочу видеть, как тебе хорошо. Сатору послушно кивает. Фокусируется на подведённых аметистовых, не разрывает зрительный контакт, даже когда хочет зажмуриться в накатившем удовольствии, снова ощущая горячий рот Сугуру. Тот уже не осторожничает, приноровившись к темпу и к длине. Вбирает до конца, расставляет колени пошире, приняв устойчивое положение. Сатору думает, что в широких штанах удобно прятать стояк. Сатору думает, что в салоне, возможно, не он один давился возбуждением. И больше Сатору не в состоянии думать. Потому что Сугуру выглядит так, будто создан под эту сцену пошлой рукой художника: сетка натянута по плечам, расползается по татуировкам, короткие пряди чёлки лезут в глаза и на щёки при каждом толчке. Размер Сатору заставляет его постараться, чтобы принять полностью. Глаза слезятся от напряжения, и теперь подводка начинает плыть, собирается в уголках глаз, смазывается, делая взгляд ещё более грязным. Ресницы слипаются, отбрасывают тени. Сугуру, кажется, этого ничуть не стесняется. Наоборот, запрокидывает голову, смахивая чёлку, чтобы Сатору лучше видел, как член выходит, цепляясь за колечки пирсинга, и снова погружается внутрь. Сугуру утробно стонет, посылая вибрацию от головки и до яиц. Сжимает горло, ёрзает на коленях, но не разрывает зрительный контакт. Слюна стекает по подбородку прозрачной струйкой. Сатору долбанётся сейчас от его развратного вида. И держится за него взглядом до последнего, пока всё внутри не срывается в один резкий, неконтролируемый импульс, от которого темнеет в глазах и выбивает воздух из лёгких. Пальцы сжимаются в волосах, плечи сводит, и он рывком толкается до стенки горла, чувствуя, как сперма заставляет Сугуру сглотнуть несколько раз судорожно, чтобы не подавиться. Но он не отпускает, вжимает за бёдра, дотянувшись сомкнутыми губами до поджавшихся яиц. Всасывает всё до последней капли, ждёт, пока Сатору бьётся в его руках, сначала рвано, потом всё медленнее и затихает. Силится отдышаться, стараясь выполнять просьбу смотреть в глаза. Сугуру собирает языком слюну и смазку с губ, тыльной стороной ладони вытирает подбородок. Даёт Сатору время, чтобы прийти в себя, а потом чуть склоняет голову, уголок рта дёргается. — Я думал тебя на дольше хватит, золотой квотербек, — Сугуру нежно прикасается губами к тонкой кожице на члене, переходит на венки у выпирающих тазовых костей, на ямочку у косой мышцы пресса. Его движения неторопливые, по мере того, как он поднимается с колен и укрывает поцелуями живот Сатору, грудь, задрав рубашку. Словно за дверью нет других гостей и никто не может войти сюда в любую минуту. Он останавливается у губ Сатору, языком проводит по нижней, проталкивает внутрь, не встречая сопротивления. Во рту становится солоно и тёрпко от вкуса собственного оргазма. Сугуру не заходит дальше, продолжает легонько клевать лицо Сатору одними губами, не давая их поймать. Сатору пытается заговорить, но выходит только короткий выдох и нервный смешок. Слова формулировать не получается, тело только начинает отходить от оргазма. Губы Сугуру порхают у ушной раковины, оставляют влагу и там. Короткий укус превращается тёплое: — Давай уедем. — Ты… — Сатору проводит рукой по лбу, притягивает Сугуру за талию, больше, чтобы держаться самому, чем держать его. — Ты ебанутый. Как он вообще мог подумать в библиотеке, что поймал Сугуру в ловушку? Сатору чувствует себя обведённым вокруг пальца. Сугуру усмехается, довольный этой реакцией. Отстраняется, уперев руки в грудь Сатору. Даёт ему рассмотреть потёкшую подводку, раскрасневшиеся губы. По одному только виду понятно, что эти губы только что делали. — А ты только сейчас понял насколько?

***

Сугуру давит своим весом на колени, сжав бёдрами ноги Сатору. Выгибается, подставляя под шею, ключицы, плечи. Его тихие стоны-всхлипы подгоняют двигаться быстрее, тереться даже сквозь одежду, ища тесного контакта. Пальцы Сатору лежат у него на талии, иногда сжимаются, иногда просто остаются там. Он чувствует, как под ним извивается тело, напрягается, сокращаясь в такт движениям. — Ты хотел, чтобы в тачке пахло мной. — Сугуру усилием воли отрывается от исследования рта Сатору. Смотрит хитро и шало, пользуется моментом уязвимости. — Твоё желание сбылось. Воздух пропитан Сугуру, запахом его кожи, волос. Все органы чувств пропитаны им тоже. Он везде, и Сатору теряет себя в крошечном мире за запотевшими стёклами. — Что хочешь взамен? — Дашь погонять? Ты обещал. Сатору обещал. В пьяном угаре после вечеринки, думая, что эти сообщения никто не прочитает. — Ты не ответил тогда. — Сейчас отвечаю, — Сугуру увиливает от попытки найти его губы, стискивает челюсть Сатору между пальцами, не давая замять вопрос. — Ты же пил, — хватка слабеет, и новая попытка Сатору натыкается на его руку. Он прикусывает подушечку, замедляется, языком уделяя внимание каждому пальцу. Чуть удивлённый взгляд Сугуру выражает невинность. — Я? Вовсе нет. Сатору отвлекается от своего занятия, оторопело принимая факт, что Сугуру отсосал ему на трезвую голову. Осознаёт, что ни в одном поцелуе так и не ощутил привкуса алкоголя. — То есть это твоё нормальное вменяемое поведение? Бёдра Сугуру сильнее сжимаются, он надавливает задом, подмахивает, впаиваясь Сатору в пах. Кажется, он сам кончил в ванной, пока отсасывал, потому что карго впереди влажные на ощупь. И щупает его Сатору там регулярно, пытаясь хотя бы сквозь хлопок огладить стояк. Сугуру, утыкается лбом ему в висок, проводит пальцами по шее, и тихо, наверное, впервые без ноток сарказма выдыхает: — Я просто от тебя с ума схожу. Сатору не спрашивает, есть ли у Сугуру права, умеет ли он вообще водить. Даже если они влетят в какой-то отбойник на новёхонькой тачке, то Сатору сдохнет абсолютно счастливым.