Потребность

Солнце над Миланской ареной сияло, как никогда ярко, именно в дни тренировок, как ни единожды уже отмечала Каролина, по всей видимости, заряжая похожим настроем всех окружающих, потому что иначе такое количество сияющих спортсменов в Олимпийский сезон девушка объяснить никак не могла. -Блин, опять солнце палит.–Нервно причитает Ковалевская, натягивая капюшон собственной куртки по самые глаза. -Так хорошо же.–Легко улыбаясь, заключает в ответ Адель, непонимающе косясь на сокомандницу.-Я считаю, это хороший знак. Во всем нужно искать плюсы. -Ага, как же, хороший. Солнце светит именно в те дни, когда мы по горло делами забиты, а когда выдается свободный часик поглазеть на архитектуру здешнюю, так сразу на тебе ливень. Спасибо, очень приятно.–фигуристка в уже привычной манере морщит нос, недовольно прикрывая глаза от слепящего света, но тут же спотыкаясь об собственные ботинки, стремится поздороваться бледным личиком с Итальянским асфальтом здешних дорог, но, благо, оказывается словлена ловкой, а главное сильной рукой Глейхенгауза. -Ковалевская, ну как всегда. Ты, пожалуйста, хотя бы до арены живой доберись, а то, боюсь, до архитектуры и дождей дело так и не дойдет.–Без единой нотки насмешки, максимально добродушно, молвит мужчина, похлопав подопечную по плечу.-И вообще, видишь, что творит твой негативный настрой? Твоя аура вон уже с ног тебя саму сбивать начинает, расслабься и получи удовольствие.–Даниил Маркович, соблюдая все нормы приличия, как настоящий джентельмен, подставляет «даме в беде» свой локоть,за который Каролина без промедлений цепляется, конечно же, предварительно демонстративно отвернувшись.-Я вот не помню, чтобы Аделька хоть раз за все свое пребывание здесь упала или споткнулась, а все почему?  -Потому что живет отдельно.–Закатив глаза, выплевывает фигуристка.-Нет, серьезно, я скоро на стену полезу от этих постоянных смешков и косых взглядов. -Так вот оно в чем дело.– Настольгически улыбнувшись,еле слышно шепчет тренер.-Жертва обстоятельств ты, Каролинка. Понимаю, сам когда-то таким был. -И как с ума не сошли? Потому что я, кажется, уже начинаю понемногу. -Ну давай начнем с простого, просто не обращать внимания и плевать на их мнение ты, конечно, уже пыталась? Демонстративно злобно хохотнув, Ковалевская косится на внимательно следящего за дорого Глейхенгауза, пытаясь понять, серьезно ли он это вообще спрашивает.-Ещё немного и я начну плевать в них, а не на их мнение.–Фыркает девушка, осознав, что вопрос этот подколом не является, чем сразу вызывает смешок подруги со стороны. -Понял. Книги?–С максимально строгим лицом и видом продолжает свой допрос мужчина, вызывая, не то шок, не то негодование, которое, учитывая максимально истонченные нервы Каролины начинает овладевать разумом в разы быстрее, чем должно. -Вы серьезно?–Задыхаясь от возмущения, девушка резво выдергивает собственную руку из под локтя наставника, заставляя того резко пошатнуться и даже на секунду растерять всю нить разговора, но он быстро стабилизируется.-Смею поставить ваши «способы» под большое сомнение, учитывая, что в одиночном вы так ничего и не добились! Ковалевская в моменте, кажется, совсем себя не контролируя, срывается на крик, и, подобно дикому зверю, которому не посчастливилось попасть на глаза людям , отскакивает от команды на несколько метров назад, защищая уязвленное издевательством тренера самолюбие.  -Каролина. – голос Глейхенгауза теряет всякую добродушную нотку, становясь жестким и сосредоточенным, но на повышенные тона тот переходить не спешит. Он делает шаг вперед, не пытаясь схватить, удержать или приблизиться слишком быстро. Он просто ждёт. Терпеливо ждёт столько, сколько ей потребуется.-Дыши. Адель замирает на месте, широко распахнув глаза, и бросает быстрый взгляд на тренера, потом на подругу. Она делает полшага назад, давая пространство, но, на всякий случай, не уходит. Ковалевская, не в состоянии ослушаться «приказа», начинает тяжело глотать воздух, сжав кулаки до побелевших костяшек. В голове пульсирует только одна мысль, гласящая о том, что девушке сейчас явно стоит провалиться под Землю. Но язык не слушается, а горло оказывается перехвачено обидой и стыдом пополам. -Ты права. – неожиданно спокойно произносит Даниил Маркович. Каролина вздрагивает. Она ожидала чего угодно: нотации, молчаливого осуждения, даже того, что он развернется и уйдет. Но не….не этого. -В одиночном я, и правда, ничего не добился. Это факт. И если тебе сейчас легче от того, что ты мне об этом напомнила — пожалуй, я переживу. Он делает еще один шаг, закидывая руку ей на плечо. Медленно. Каролина морщит нос, но не отступает. -Но сейчас речь идет не обо мне. Я просто пытаюсь помочь.–Тихо молвит мужчина, смотря прямо в глаза.-Пойми, Ковалевская, ты падаешь, потому что уже неделю спишь по четыре часа и почти не ешь, а происходит это все из-за того, что ты тратишь каждую свободную минуту на то, чтобы прокручивать в голове, кто и как на тебя посмотрел. Я все вижу. Адель тихо выдыхает где-то сбоку: «Даниил Маркович…», но он поднимает ладонь – молчи. -Ты злишься. Это нормально. Но ты страдаешь из-за них, заставляя из-за этого страдать близких. Это неправильно. Я не твой враг. И Адель с Петей – нет. Никто из сборной. Те люди, которые на тебя косятся,–им плевать, будешь ты стоять на пьедестале или нет. А нам нет.– Он выдерживает паузу.-Ты же сообразительная. Гораздо целесообразнее тратить ресурс и время на тех, кому небезразлично, верно?–Он усмехается, так по-детски, наивно и ,будто пытаясь защитить от всего мира, аккуратно берет девичую холодную ладошку в свою, согревая. -Хочешь злиться – злись на лед. Выкатишь программу чисто – злись дальше. Но сейчас. Соберись. Пожалуйста. Он снова протягивает локоть, но на этот раз не как джентльмен, а как человек, который готов подождать. Как якорь, который гарантирует, хоть и временную, но задержать Каролину в бешеном течении реки под названием «Эмоции». Каролина стоит, прикусив губу изнутри до металлического привкуса. Глаза предательски щиплет, а по щеке катится одинокая горячая слеза. -Я… –голос сел. Она сглатывает. -Я не хотела про «ничего не добились». Это было… -Неприлично? — подсказывает Глейхенгауз с тенью прежней улыбки. -Глупо.–выдыхает она.-И неприлично. Извините. -Принято.–Спокойно и абсолютно беззлобно молвит мужчина.-А теперь хватай Адельку под руку с другой стороны и идем, пока ты в третий раз не споткнулась. И заодно расскажешь, что ты ела сегодня на самом деле. Потому что «чай со штуками этими вкусными из столовой» я не принимаю. Каролина фыркает уже беззлобно, больше по привычке. Цепляя за локоть Петросян, которая молча, но с ощутимым облегчением перехватывает ее пальцы, слабо ухмыляясь. -Кофе. –Тихо говорит Ковалевская, глядя в асфальт.-Кофе и половину яблока. Вчера. -Роскошно.–Кивает тренер, не проявляя ни одной эмоции, но Каролина чувствует, как ладонь на её запястье сжимается сильнее. — Сегодня будем исправлять. Погнали.–мужчина ускоряет шаг, увлекая за собой девушек, но на секунду оборачивается, обращая взгляд карих глаз прямиком в такие напротив, и тихо, без лишней суеты или тоски улыбается. А у Каролины Ковалевской внутри все сжимается, а к горлу начинает подкатывать уже привычный ком, Потому что в улыбке этой читается, как всегда, самое родное: «Прорвемся. Ты не одна», и фигуристке от этого осознания хочется летать. «Человеку нужен человек.» Живот сводит приятной судорогой, а она, прокручивая весь их сегодняшний диалог понимает…. Что в этих словах, в этих жестах и этой улыбке был весь Даниил Маркович Глейхенгауз. Единственный человек, который…. Который не ушёл. Она прекрасно помнила тот день, когда впервые попала в ТШТ. Ей было одиннадцать, и она, окрыленная отношением к себе в прошлом штабе летела на крыльях из «Ангелов Плющенко» – тёплого, родного, почти домашнего мира, где тренер даже после неудачных прокатов хлопал по плечу и называл «звездочкой», в ледяной замок Тутберидзе, где правила диктовала железная леди, а жалости не было никакого места. Переход был ошибкой.  Каролина поняла это на второй день, когда Этери Георгиевна, даже не представившись толком, сказала: «Забудь всё, чему тебя учили. Там было шоу, здесь — спорт»–вызывая своими словами в Ковалевской яро ощутимый рвотный порыв, заставляя девушку нахмурить брови, но женщина такую фривольность девочки тут же пресекла тяжелым ледяным взглядом, и именно тогда фигуристка поняла, что эмоции тут тоже под запретом. Помнится, она тогда даже обиделась на тренера, но промолчала. А потом промолчала снова. И снова. Разница была ощутима во всём. Начиная с методики преподавания, заканчивая льдом тренировочных дворцов. Плющенко разрешал улыбаться на льду. Этери требовала сосредоточенности. Евгений прощал пропущенные из-за больного горла тренировки. Тутберидзе говорила: «Лёд лечит». Плющенко был мягким. Иногда слишком мягким. Этери – жёсткой, как наждак, что и являлось главным секретом в воспитании чемпионов. «Но это же все можно перетерпеть, а привыкнуть возможно ко всему!»–Возмущенно скажут многие. Да, это действительно так, но в чем же тогда причина постоянных стычек Каролины и Этери Георгиевны? Характеры. Характеры столкнувшиеся, как два вагона на полном ходу.  Каролина была взрывной, эмоциональной, язвительной, привыкшей, что хотя бы на тренировках, во время отсутствия матери, её могут любить просто так. Сказка. Которая с треском рухнула, стоило в её жизни появиться Тутберидзе. Этери была холодной, расчётливой, не терпящей жалости и слабости, привыкшей, что любовь, особенно на льду, надо заработать.  А заработать её было почти невозможно. Первые месяцы Ковалевская терпела и молчала. Постоянно. Она прыгала, тянулась, терпела замечания, кивала, когда ей говорили, что она «недостаточно худая» или «слишком расслабленная». Но внутри всё кипело. Она не могла взорваться при Этери – это означало бы очевидный конец. И карьеры, и физический. Дома. От родителей. Не могла взорваться при других спортсменах – это сочли бы слабостью. И снова единственным, кто, словно яркий маяк, освещающий путь кораблям, оказался рядом в этом аду, был Даниил Маркович Глейхенгауз. Поначалу она его не замечала. Хореограф как хореограф – ставит программы, машет руками, говорит про «эмоции в кончиках пальцев». Но потом, где-то на втором месяце каторги, Каролина случайно разревелась прямо на льду, посреди прогона, после, кажется, очередного замечания Тутберидзе. Просто встала и заплакала. Никто не понял, что случилось. Этери холодно сказала: «Иди в раздевалку, соберись». Адель отвела взгляд. А Глейхенгауз… Он ничего не сказал. Просто подошёл, подал платок и встал рядом. Не обнимал, не утешал – просто был. И когда Каролина, высморкавшись, спросила: «Вы не скажете Этери Георгиевне?», он ответил коротко: «Скажу. Но не то, что ты думаешь. Скажу, что у тебя был тяжёлый день и тебе нужен час отдыха. А ты иди, выпей чаю». Он не вёл себя как спасатель. Он не пытался её переделать. Он просто — был. И это, наверное, и спасло её тогда. Сначала Глейхенгауз злился на её выходки. Когда кривая, косая, сякая Каролина всякий раз ему грубила – из-за неудачной постановки дорожки,из-за очередного падения или неудобной позы в конце номера – он выдерживал паузу и сухо говорил: «Если тебе что-то не нравится, ты знаешь, дверь вон там. Я твои показательные терпеть не собираюсь, лучше бы ты так на льду эмоционировала». Она тогда обижалась постоянно, не специально ведь, просто срывается, а донести нормально эту мысль не может. Поворотный момент для мужчины случился через полгода после перехода. Каролина провалила контрольную тренировку — упала с тройного акселя три раза подряд. Этери тогда, в своей манере, сухо отрезала: «Ты не готова. Снимаемся с этапа Гран-при». Каролина , с трудом сдержавшись, при всех не заплакала. Дождалась, пока все ушли, и разрыдалась в углу раздевалки. И не услышала, как вошёл Глейхенгауз. Он просто сел рядом на скамейку и молчал. Минуту. Две. Пять. А потом Каролина, захлёбываясь слезами, выкрикнула ему в лицо: «Вы же ничего не понимаете! Вас там не было! Вы не знаете, каково это – когда твой тренер смотрит на тебя как на мусор, потому что ты недостаточно хорош! Вы просто хореограф! Что вы вообще можете понять?!» Слова были жестокими. Несправедливыми. Она сама испугалась того, что сказала. Но Глейхенгауз не взорвался. Увидев дикий испуг от сказанного самой собой на её лице, просто не мог себе подобного позволить. Не встал и не ушёл, хлопнув дверью. Он просто выдохнул – медленно, глубоко, смиренно принимая все удары – и сказал тихо, почти шёпотом: -Ты права. Я не знаю. Я не был в твоей шкуре. Но я знаю одно: ты сейчас кричишь не на меня. Ты кричишь на Этери Георгиевну. На весь мир, который от тебя чего-то ждёт. А я просто оказался рядом. И если тебе станет легче от того, что ты пнёшь меня – пни. Я не сломаюсь. Каролина замерла. Слёзы всё ещё текли, но внутри что-то щёлкнуло. Она вдруг поняла: он не обиделся. Он принял удар на себя. Не отбил, не защитился — просто встал под него, как стенка, чтобы снаряд не улетел в кого-то другого. В кого-то, кто мог бы не выдержать или просто не заслуживал увидеть то, что Ковалевская так сокровенно прятала в себе от всего белого света. То, что она впервые позволила увидеть только ему, и то не полностью. Это было отвратительно. Отвратительно – жертвовать своим достоинством и нервами для её благополучия. Поглощать её плохие эмоции, как губка, а потом, когда она успокаивалась, просто спрашивать: «Ну как ты?» – после очередного удара под дых. Каролина сама чувствовала себя отвратительно. Именно в тот день Глейхенгауз понял: она никогда не хотела и не хочет специально задеть.  Она просто устала.  Просто потерялась. Просто думает, что весь мир против неё. Маленькая, бедная девочка. Ребенок, которому не показали, что такое доверие и бескорыстная любовь. А такие вспышки — не злость. Они — жест доверия. Отчаянный, корявый, но доверия. Потому что она не позволяет себе быть настоящей практически ни с кем. С того дня он перестал злиться. Перестал пресекать. Он просто принимал. И Каролина чувствовала это. Чувствовала его присутствие. Всегда и безусловно. Она всё равно продолжала держать большую часть в себе – привычка оказалась сильнее. Но иногда, когда давление становилось невыносимым, она находила его взглядом в зеркале тренировочного зала или на бортике, и он кивал – коротко, едва заметно. И этого хватало. Этот кивок говорил: «Я здесь. Я вижу. Ты не одна». Так и пустил Даниил Маркович в свой спокойный, мягкий и всепоглощающий мир этот взбалмошный, непостоянный, периодами гиперэмоциональный комок нервов по имени Каролина Ковалевская.  Он, как тёплая река, своим мягким течением стачивал острые края её камней – не ломая, не дробя, а просто омывая снова и снова, пока они не становились гладкими. Не идеальными. Но такими, о которые больше нельзя было порезаться. Он стал для неё тем, кого у неё никогда не было – не тренером, не наставником, а кем-то вроде отца. Терпеливым. Понимающим. Тем, кто не уходит, даже когда ты кусаешься. Тем, кто говорит «дыши», когда хочется разбить всё вокруг. Тем, кто просто сидит рядом в раздевалке и молчит, потому что знает: иногда молчание громче любых слов. -Даниил Маркович…– тихо сказала Каролина, когда они уже почти дошли до арены. Адель, все прекрасно понимая, отпустила её локоть и сделала вид, что поправляет шнурки ботинка. -М? -Спасибо. Что не ушли тогда. Он не спросил, что значит «тогда».Все понял. И, как всегда, без лишних слов. Наверное, за это она и ценит его больше всего. Ему не надо ничего объяснять, даже когда самой до конца непонятно, что происходит. -Глупости.– Ответил он, легко касаясь её плеча.-Куда ж я от вас денусь. Вы без меня пропадёте. Каролина хмыкнула, но внутри что-то тёплое разлилось по грудной клетке. -Так что на завтрак завтра будет?– Бодро спросил Глейхенгауз. -Омлет? Каша? Или ты снова скажешь «кофе» и будешь врать, что это еда? -Омлет.– Неожиданно для самой себя смирительно сказала Каролина.-И кофе. -Компромисс. – удовлетворенно кивнул Даниил Маркович.-Уже прогресс. Они подходят к арене, но Глейхенгауз явно не спешит внутрь. Вместо этого он останавливается у небольшой скамьи, расположившейся у входа в арену, в тени старого платана – такого же потрёпанного, как и всё вокруг, задумчиво глядя в небо. -Присядем?– Предлагает он, и в его тоне нет привычной бодрости – есть что-то настоящее.-Минута у нас есть. Потом наверстаем. Каролина садится, недоверчиво щурясь на солнце. Адель, как никогда сегодня понимающая, уловив в воздухе нотку интимности момента, негласный сигнал, мягко говорит: «Я сейчас, проверю расписание» – и исчезает за дверью, оставляя их вдвоем. Ковалевская лишь виноваты поджимает губы, мысленно извиняясь перед Петросян, которая в очередной раз за сегодня оказывается «третьей лишней» в маленьком и хрупком мирке равновесия Глейхенгауза и самой Каролины, но мягкая интонация девушки, успокаивает, давая понять, что она, в принципе, не против начать тренировку пораньше. -Мне кажется, мы так и не закончили один важный разговор, но я хочу сразу обозначить, что лечить тебя я не собираюсь.– Медленно начинает мужчина, смотря куда-то вдаль, сквозь фигуристку, где над крышами Милана кружат птицы.-И не буду говорить, что тебе нужно «просто успокоиться». Ты не умеешь, я знаю. -Спасибо, что признали мою неполноценность.– Сухо цедит Каролина,  недовольно складывая руки на груди. -Я не признаю.– Он поворачивается к ней, и его карие глаза – такие же, как у нее – смотрят в упор.-Я констатирую, что у тебя другой язык. Ты не умеешь успокаиваться словами – ни чужими, ни своими. Они для тебя как… красная тряпка для быка. Только раздражают. Каролина молчит. Потому что он прав. Потому что все эти «возьми себя в руки», «подыши», «не обращай внимания» работают ровно до первого косого взгляда. А потом срывает крышу. -А если, так скажем, попробовать действовать не через «плевать», а через… «наполнять»?–Заискивающе шепчет тренер, косясь на подопечную. Фигуристка непонимающе хмурится. -Наполнять? Чем?Да и что? Глейхенгауз молчит, хитро стреляя глазами в девушку, и, чуть замешкавшись, достает из внутреннего кармана куртки нечто, завёрнутое в старый, выцветший платок. Разворачивает медленно, почти ритуально. И Ковалевская видит... Книгу. Не просто книгу — книжонку. Нечто, чем можно было бы растопить сердце даже у самого закоренелого циника –потрёпанную, зачитанную до дыр книжонку в мягкой обложке, уголки которой были загнуты, корешок потрескался, а страницы отливали желтизной, пахнущей старым шкафом и временем. Он молча протянул её Каролине. -Это... что? –Она берёт сборник быстрее, чем успевает подумать о том, что делает. -«Проза и стихи. Марина Цветаева. Иосиф Бродский. Анна Ахматова. Редкое издание». -Мой способ. – Спокойно ответил Глейхенгауз, мягко кивая на предмет в руках девушки.-Помнишь, я спросил про книги? Не издевался. Это – оно. -Вы серьёзно? Стихи? Даниил Маркович, я понимаю, вы хореограф, и вам положено быть творческим человеком, но... стихи? В двадцать первом веке? Когда есть психологи, успокоительные и, на худой конец, валерьянка? Глейхенгауз не обиделся. Он даже улыбнулся – той терпеливой улыбкой, которая выводила Каролину из себя сильнее любых нотаций. -Ты закончила? -Нет.– фыркает девушка.-Я просто пытаюсь понять: вы действительно считаете, что какой-то там Бродский поможет мне, когда на меня снова будут пялиться и перешёптываться? Что я скажу им? «Извините, я сейчас стишок прочитаю, подождите минуточку»?–Она недоверчиво выгибает бровь, смотря на предмет в собственных руках, как на бомбу замедленного действия. -Ты не будешь им говорить. –спокойно ответил Глейхенгауз.-Ты будешь говорить это себе. Внутри. Когда они будут пялиться – ты откроешь книгу. Не физически, мысленно. И прочитаешь одну строчку. Всего одну. И она станет громче их. Каролина хмыкнула, закатив глаза. -Звучит как аффирмация из Инстаграма. «Я самая красивая, я самая талантливая, меня любят все вокруг».– зло усмехается Ковалевская, насмешливо пялясь на тренера. -Вот именно.–кивнул Глейхенгауз, и в его голосе прорезалась сталь. -Аффирмации не работают, потому что они врут. Ты не самая красивая, когда не выспалась. Тебя не все любят — и никогда не будут. А стихи не врут. Они говорят правду. Просто чужую. И иногда эта чужая правда становится твоей, потому что кто-то сто лет назад чувствовал то же, что и ты На лице фигуристке ярко играет скепсис, граничащий толи с истерикой, толи с отчаянием, Каролина никак не может понять, он снова издевается или реально считает, что это может хоть как-то помочь. Даниил Маркович, замечая данное замешательство на лице подопечной, устало вздыхает, аккуратно кладя ладонь  ей на плечо.-Они просто даруют тебе дом, пристанище, в котором можно скрыться от чужих глаз. Понимаешь, Ковалевская, когда кто-то смотрит на тебя с усмешкой – это их голос в твоей голове. Он чужой. А когда ты открываешь книгу и читаешь «Мне нравится, что вы больны не мной» – это уже твой выбор. Ты сама решаешь, чьи слова пускать внутрь. -И часто вы этим пользовались?– Спросила она, на этот раз более серьезно, не глядя на него. -Каждый день. –Тихо сказал Глейхенгауз.-Мне было двадцать. Я работал с группой, где каждый считал своим долгом прошептать за спиной, что я «не тот», «не так ставлю», «не дорос». Я метался. Думал, сойду с ума. А потом случайно нашёл эту книгу в какой-то развалюхе-библиотеке. И знаешь, что?– Он усмехнулся.-Оказалось, что Цветаевой было плевать, что скажут о её «поэзии для избранных». Ахматова пережила травлю, сидя за вышиванием и читая Гомера. Бродский просто брал и уезжал внутрь себя. В строку. Каролина молчала, но в её взгляде нездоровый скепсис начал переходить в более легкую стадию, начиная смешиваться с чем-то ещё. С любопытством. Ковалевская, все также сильно ставя под сомнения слова наставника, не спешит доверять ему конкретно в этом вопросе, но её сильно подкупало то, что он говорил так, будто знал что-то, чего не знала она. -И что?– Выдавила фигуристка, всё ещё сопротивляясь, но уже менее яростно.-Вы мне сейчас прочитаете лекцию о пользе поэзии для фигуристов? -Нет.–Он взял у неё сборник, пролистал до места, где страница была загнута особенно сильно — почти порвана на сгибе, и прочитал в полголоса, ни к кому конкретно не обращаясь: «Никто не уйдёт — ни в радости, ни в скуке, Ни в нежности, ни в горе, ни в беде — Никто. Никто. Никто. Лишь мы на стуке Сердец — друг к другу — в вечной правоте» Он замолчал. Каролина тоже молчала. Внутри неё что-то ёкнуло — против её воли, вопреки всему скептическому настрою. -Это я читал перед каждым прокатом, когда боялся, что кто-то из судей опять закатит глаза. – Он захлопнул книгу и вернул её Каролине. -Или когда Этери Георгиевна говорила, что моя хореография «слишком сентиментальна». Я читал и думал: «Они останутся там, в своих головах. А я пойду на лёд. Я – с этими строками. И мне не страшно. Они не имеют надо мной контроля.». Каролина смотрела на сборник, как на откровение. В её голове звонок трескались старые шестерёнки и установки. Потому что она всегда искала способ «не обращать внимания» через силу, через «плевать» и «забей». А он предлагал... заполнить. Заполнить внутреннюю пустоту не чужими голосами, а словами, которые станут своими. Ковалевская аккуратно перелистывает страницы. На полях –куча пометок. Карандашом, чернилами, иногда просто царапины, будто ногтем. -Это вы писали? -Я. –Мужчина кивает на одно из полей. -Видишь? Здесь, напротив «Учись у них – у дуба, у березы», я написал: «3 ноября 2010. Прокат в Санкт-Петербурге. Судьи не поставили ни одного плюса за элементы. Дубом себя не чувствую. Березой – тем более. Но стих дочитал. И ничего». Каролина проводит пальцем по строчке. Карандаш почти стерся, но слова ещё можно разобрать. -И вы… вы хотите, чтобы я тоже так делала? -Я хочу, чтобы у тебя был свой способ.–Мягко поправляет Глейхенгауз.-Этот сработал у меня. Может, у тебя сработает музыка, или тишина, или ещё что-то. Но книга – это… как друг, который всегда с тобой. Которого не надо ни о чем просить. Который просто есть и говорит тебе те слова, которые ты готова услышать. -И это... реально работает?– Спросила она тихо, почти шёпотом.-Просто взять и... заместить? -А ты попробуй.– Пожал плечами тренер.-Когда в следующий раз будешь вылетать из раздевалки и чувствовать, что взгляды жгут спину – сядь в углу, открой на любой странице и читай про себя. Пока не услышишь свой пульс, а не их шёпот. Мне помогало. До сих пор помогает. Он замолчал, давая ей время переварить. Каролина провела пальцем по выцветшему названию. Внутри неё боролись два чувства: недоверие («слишком просто») и щемящая, дикая благодарность за то, что он отдал ей часть себя. Потрёпанную, старую, но живую. -А если я порву?– Вдруг спросила фигуристка, и в голосе уже не было вызова. Было что-то похожее на робость.-Или зарисую все поля? -Значит, так и надо.– Усмехнулся Даниил Маркович. -Книга – не икона. Она – инструмент. Цветаева бы одобрила. Она вообще была та ещё... –Он не договорил, махнул рукой. -В общем, держи. Это тебе. Насовсем. Каролина резко подняла голову. -Что? Нет. Даниил Маркович, я не могу... -Можешь.– Он уже открывал дверь, жестом приглашая внутрь.-Я наизусть помню половину. Остальное перечитаю в интернете. А тебе это нужнее. Она сидела с книгой в руках, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Но не от обиды. Не от злости. От того, что её накрыло с головой – теплом, пониманием, чем-то таким, чего она не умела называть. Потому что он не просто сказал «не обращай внимания». Он протянул ей карту. Карту собственного выживания. -Даниил Маркович.– Просипела она, и голос сел.-Я... Она замолчала, потому что слов не было. А те, что были, казались слишком маленькими и незначимыми для того, что она чувствовала. Глейхенгауз не стал её торопить. Он просто ждал. Терпеливо, как всегда. -Спасибо.– выдохнула она наконец, глядя в его глаза – точно такие же, как у неё. И добавила также тихо, без тени лукавства добавила:-Я прочту. Честно. Каждое слово. -Я знаю.–кивнул мужчина, и в его голосе не было сомнений. Каролина опускает глаза. Смотрит на книгу – в упор. -А можно…– Голос все ещё не пришел в норму. Она сглатывает.-Можно я… можно я попробую? Прямо сейчас? Пока вы рядом? Он кивает. Молча. Просто рядом. И девушка ему безмерно благодарна. Снова Каролина открывает книгу наугад. Попадается Ахматова. Она читает про себя, шевеля губами. Строка за строкой. И сначала чувствует только неуклюжесть  будто натягивает на себя чужую шкуру. Но потом, на третьем четверостишии, что-то щёлкает. «Я научилась просто, мудро жить…» Она перечитывает эту строчку трижды. И внутри, там, где обычно клокочет и мечется раздражение, вдруг становится тихо. Не пусто – тихо. Как будто кто-то приоткрыл окно в душной комнате. -Это странно.– Единственное шепчет Ковалевская, не отрывая взгляда от страницы.-Я не понимаю, как это работает. Но… шум стал меньше. Тот, в голове.– Невнятно мыслит она, тыча указательным пальцем себе в висок. -Это не странно.– Также тихо опровергает Глейхенгауз.-Это называется «якорь». Ты сейчас взяла в руки не бумагу и типографскую краску. Ты взяла в руки чужой ритм – ритм женщины, которая пережила травлю, потерю, войну. И ты сказала себе: «Её голос сейчас важнее, чем их шепот». И он стал важнее. Просто потому что ты так решила. Каролина медленно закрывает книгу и понимает, что мужчина пытается донести до нее нечто важное. Не говоря об этом прямо. Не уча, как и обещал. Наставляя. Направляя. Помогая дойти ей до вывода самой. Только она может управлять своей жизнью. Девушка кладёт ладонь на обложку – так, будто чувствует под ней чужое сердцебиение. Она сжимает сборник до побелевших костяшек, а глаза начинает снова щипать – на этот раз она через силу заставляет себя не моргать. -Спасибо. Ещё раз. –Судорожно повторяет она. И это «спасибо» – не вежливость. Это – ключ. Который она, возможно, впервые в жизни вручает кому-то, кто его не просил, но заслужил. -Ерунда.– улыбается Глейхенгауз, вставая и протягивая ей руку. -Ты невероятно талантлива, Ковалевская. И не только на льду. Ты просто забыла об этом. А книга…она напомнит.–Мужчина смотрит на часы.- Так, а теперь бегом. Лёд ждёт, минуту мы отработаем, а вот 10 Этери Георгиевна мне уже не простит.  И если я увижу, что ты прокручиваешь в своей голове чужую мину или шепоток, вместо дорожки или прыжка – на завтрак будет манная каша. С комочками. -Ай…– Фыркнула Каролина, в уже привычной манере морща нос, и, высунув язык от слишком детального представления данной ошибки кулинарного искусства, и прячет сборник в рюкзак, бережно, почти благоговейно.-Зануда вы, Даниил Маркович. -Это вы, Ковалевская, невыносимы.– Парирует он без тени злости.-Идите уже. Солнце ждёт. Или вы его всё ещё ненавидите? Каролина смотрит на свет, льющийся сквозь листву. И впервые за долгое время осознает, что прятаться больше не хочет. -Нет.– Говорит она тихо.-У нас перемирие.–Как-то непривычно серьезно, даже для самой себя, шепчет фигуристка, поднимая пару омутов карих глаз к светилу. Боковым зрением замечает несколько удивленное, но все же удовлетворенное выражение лица Даниила Марковича и тут же, приходя в себя, исправляется-Ну, разве что временное.–Ковалевская весело подмигивает, напоминая таким образом тренеру, что спокойной жизни она ему точно не даст. Глейхенгауз в ответ, конечно же, устало закатывает глаза, но продолжает улыбаться – той самой улыбкой, от которой внутри всё расцветает и хочется летать. И открывает перед ней дверь. Каролина направляется в раздевалку, чувствуя тяжесть рюкзака за плечами. И в этой тяжести было нечто новое. Не груз проблем. А что-то вроде якоря. Или... спасательного круга, который ей только что бросил человек, научившийся плавать в самых штормовых водах