Без вопросов

***

После той странной встречи в конференц-зале, после того ледяного, почти безразличного взгляда Ники, после его молчаливого ухода, который почему-то задел Чонвона куда глубже, чем он сам был готов признать, время неожиданно начинает двигаться с пугающей скоростью, словно университетская жизнь, всегда шумная, насыщенная и не умеющая останавливаться, подхватывает его за воротник и тащит вперёд, не оставляя возможности застрять в одном неприятном моменте, в одном взгляде, в одном человеке, который почему-то слишком прочно поселился у него в голове. Подготовка к мероприятию захватывает его целиком. Сначала нехотя. Потом с интересом. А затем с тем тихим внутренним азартом, который всегда просыпался в Чонвоне, когда дело касалось чего-то, где он мог проявить себя не внешней красотой, не харизмой брата, не громкостью друзей, а собственным умом, собственной речью, собственной способностью удерживать внимание людей одним голосом и одной только уверенностью в своих словах. Его друзья, конечно же, моментально становятся частью этого процесса. Сону берёт на себя эмоциональную поддержку, то и дело восхищённо слушая, как Чонвон проговаривает текст, то хлопая в ладоши от удачной формулировки, то драматично хватаясь за сердце, будто перед ним не репетиция речи, а уже мировая сцена. Джейк подходит к делу серьёзнее, безжалостно указывая на слабые места, заставляя Чонвона переписывать некоторые части выступления, споря с ним до хрипоты о формулировках, структуре речи и логике подачи, и именно благодаря этой въедливости текст становится действительно сильным. И где-то между ночными репетициями, бесконечными чашками кофе, раскиданными по комнате листами и дружескими подколами Чонвон неожиданно рассказывает им почти всё. О том, как Джей приехал к нему домой. О том, как они вместе красили стены. О том, как ели сэндвичи на кухне. О том, как Джей смотрел. Как улыбался. Как касался его щеки. О том, как после этого вечера Чонвон перестал избегать его. Он рассказывает почти всё. Кроме главного. Кроме того, что каждый раз, когда он слышит низкий голос Джея, внутри становится тепло. Кроме того, что он уже научился различать его шаги в коридоре университета раньше, чем увидит самого мужчину. Кроме того, что иногда по ночам он лежит в постели и вспоминает мокрые волосы Джея, зелёные мазки краски на чёрной майке, сильные руки, запах кожи и тёплый древесный аромат. Кроме того, что ему начинает ужасающе, пугающе, катастрофически нравиться Джей хён. И всё же Сону, как всегда, чувствует больше, чем ему говорят. Однажды вечером, когда они втроём сидят в комнате Чонвона, обложившись бумагами, ноутбуками и остатками перекуса, Сону вдруг становится неожиданно серьёзным, мягко убирает с лица волосы и осторожно, почти ласково просит Чонвона не влюбляться в Джея. Не потому что Джей плохой. Наоборот. Именно потому что Джей слишком хороший. Слишком внимательный. Слишком тёплый. Слишком красивый. И потому что рядом с ним уже есть Ники — загадка, которую никто до конца не понимает. А там, где есть тайна между двумя красивыми мужчинами, Сону, как человек эмоционально одарённый, сразу чувствует опасность для нежного сердца друга. Чонвон, конечно же, лишь закатывает глаза и делает вид, что эта тема вообще смешна. Но слова Сону застревают где-то внутри. А потом появляется новая проблема. Гораздо страннее. Гораздо неожиданнее. И зовут её — Ники. По университету начинают ходить слухи, что на мероприятии Ники выступит как главный номер вечера, как хедлайнер, как человек, на которого сделана серьёзная ставка, и именно это мгновенно вызывает ажиотаж, потому что никто не знает, с чем именно он выйдет — с музыкальным номером, с речью, с перформансом, с шоу, и эта неизвестность только подогревает интерес. Но настоящий шок приходит позже. Когда после занятий к Чонвону подходит красивая, собранная женщина лет тридцати пяти, с идеальной осанкой, строгим пучком тёмных волос и тем взглядом профессионала, который сразу внушает уважение, и, представившись госпожой Кан Соён, личным хореографом Ники, совершенно спокойно, будто речь идёт о чём-то очевидном, просит его выступить с Ники на мероприятии. Мир Чонвона буквально на секунду перестаёт вращаться. Он в шоке настолько искреннем, что даже не пытается скрыть растерянность, сразу начиная оправдываться, объяснять, что это какая-то ошибка, что он не танцует, что максимум его талантов — это достойно ходить по прямой и не падать, и вообще Ники, вероятно, спутал его с кем-то другим. Но госпожа Кан Соён лишь мягко улыбается той уверенной улыбкой человека, который знает больше остальных. Она говорит, что у Ники исключительный глаз на людей, что он мгновенно чувствует пластику, чувствует тело, чувствует ритм, и если он выбрал Чонвона среди сотен студентов, значит, увидел в нём то, чего сам Чонвон пока не замечает. Она спокойно добавляет, что двигаться он умеет, просто его тело ещё не знает об этом. И вот это звучит уже почти оскорбительно красиво. Под таким напором Чонвон просит время подумать. Когда женщина уходит, он почти бежит к друзьям. Те — в шоке. Сону в шоке красивом, романтизированном, почти восторженном, уже видя в голове картину загадочного дуэта двух красивых мужчин на сцене. Джейк — в шоке подозрительном, с хмурым взглядом и внутренним ощущением, что здесь пахнет чем-то очень странным. И только Сону, как обычно, оказывается самым опасным. Потому что именно он мягко, настойчиво и методично начинает уговаривать Чонвона согласиться, объясняя, что это идеальный шанс наконец понять, почему из сотен студентов Ники выбрал именно его. Почему. И этот вопрос, если честно, начинает мучить самого Чонвона. Поэтому спустя сутки он соглашается. И почти сразу, будто её радар был настроен именно на этот момент, госпожа Кан Соён ловит его после занятий, довольно улыбается и вручает визитку с адресом, мягко попросив приехать ровно в восемь вечера. Чонвон опускает взгляд. Читает адрес. И медленно понимает, что это не студия. Не университет. Не репетиционный зал. Это частный дом. Дом Ники. И почему-то сердце в груди делает один тяжёлый, настороженный удар.

***

Вечер дома всегда ощущался для Чонвона особенным пространством, отдельным от шумного университета, от бесконечных взглядов, разговоров, неожиданно сложных чувств и внутреннего хаоса, который в последнее время всё чаще жил под его рёбрами, потому что именно дома время будто начинало течь мягче, тише, позволяя наконец выдохнуть, расслабить плечи и хотя бы на несколько часов перестать делать вид, что у него всё под контролем, хотя в действительности под контролем у него давно уже не было ничего — ни собственных мыслей, ни раздражающего интереса к Ники, ни того тревожно-сладкого чувства, которое начинало жить в груди всякий раз, когда он видел мягкую улыбку Джея. За ужином кухня была наполнена привычным домашним уютом — тёплым светом над столом, ароматом горячего риса, пряного тушёного мяса, овощей с кунжутным маслом и лёгким запахом жареного чеснока, который всегда каким-то чудом делал любую еду вкуснее, а напротив него сидел Сонхун, заметно уставший, но красивый той взрослой, собранной красотой, которая в последнее время в нём особенно расцвела, с чуть ослабленным узлом галстука на шее, в светлой рубашке с закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья, с растрёпанными волосами, будто он не один раз за день проводил по ним рукой, и с тем живым, вдохновлённым блеском в глазах, который появлялся у него всякий раз, когда он говорил о чём-то, во что был по-настоящему вовлечён. А говорил он много. Очень много. И с тем заразительным энтузиазмом, перед которым обычно невозможно устоять. Он рассказывал о масштабах предстоящего мероприятия так, словно лично строил новый мир, и в каждом его слове звучала искренняя гордость, почти мальчишеский восторг и взрослая ответственность человека, который действительно понимает цену проделанной работе, рассказывая о том, сколько декораций им пришлось арендовать, как сложно было договориться о поставке некоторых элементов оформления, как он буквально вырвал у бюджета дополнительные средства на качественный свет, потому что дешёвое освещение, по его словам, способно убить даже самую сильную концепцию выступления, как отдельно настоял на профессиональных визажистах и стилистах, потому что внешний вид артистов на сцене должен работать так же сильно, как музыка, как движение, как сама идея номера, и как долго вместе с командой выбирал световые решения, лазеры, панели, прожекторы и динамическую подсветку, чтобы сцена не просто выглядела красиво, а буквально жила вместе с выступающими. Чонвон слышал голос брата. Но почти не слушал. Его мысли снова и снова возвращались к одной маленькой визитке, лежащей сейчас в кармане его домашних штанов, к чётким буквам адреса, к тому факту, что Ники — тот самый Ники, который сначала смотрел на него хмуро, потом безразлично, потом неожиданно выбрал среди сотен студентов — зачем-то позвал его в свой дом. И чем дольше Чонвон думал об этом, тем сильнее внутри росло странное, трудно объяснимое напряжение, в котором смешались настороженность, любопытство и совсем неуместное, раздражающее волнение. В какой-то момент он всё же вынырнул из собственных мыслей и, не дожидаясь, пока снова потеряется в них, рассказал Сонхуну о предложении Ники. Сонхун сразу перестал есть и выслушал брата внимательно, не перебивая, с той серьёзной сосредоточенностью, которая в последние месяцы всё чаще появлялась в его лице и каждый раз немного удивляла Чонвона, потому что перед ним сидел уже не просто его красивый, местами ревнивый, местами эмоциональный старший брат, а человек, который действительно вырос, научился думать шире, видеть глубже и говорить не сердцем в моменте, а умом, который стал мудрее. Когда Чонвон закончил, Сонхун ненадолго задумался, машинально покручивая палочки между пальцев, а затем спокойно, уверенно и без тени сомнения сказал, что вообще-то это отличная возможность. Чонвон поднял взгляд. — Думаешь? — Я не думаю, я уверен, — Сонхун чуть наклонился вперёд, и голос его стал серьёзнее, — Ники не делает ничего случайно, особенно когда дело касается сцены, он слишком внимателен к деталям, слишком требователен к себе, и если он выбрал тебя среди сотен студентов, значит, он действительно что-то в тебе увидел. — Например? — Потенциал, — ответил Сонхун без раздумий, — харизму, пластику, энергию, может, даже что-то такое, что ты сам в себе ещё не заметил. Чонвон тихо выдохнул. — А если я облажаюсь? Сонхун усмехнулся, мягко покачав головой. — Тогда облажаешься красиво, брат, и это тоже будет опыт, — он на секунду замолчал, затем добавил уже тише, — но решать должен только ты, не слушай Сону, не слушай Джейка, не слушай даже меня, послушай себя, если внутри тебе интересно — иди, если чувствуешь отторжение — откажись, но пусть это будет твой выбор. Эти слова почему-то легли в сердце удивительно правильно. Чонвон слушал брата внимательно. И неожиданно почувствовал, как внутри становится тепло — не жарко, не тревожно, не мучительно, как рядом с Джеем, не колко, как при мыслях о Ники, а спокойно, глубоко, по-домашнему тепло. Потому что в этот момент он вдруг ясно увидел, насколько вырос Сонхун. Насколько стал сильнее. Насколько мудрее. И насколько красивой стала его душа. Улыбнувшись по-настоящему мягко, без привычной колкости, Чонвон поднялся со стула, подошёл к брату и неожиданно крепко обнял его за плечи, прижавшись так искренне, так по-детски тепло, что Сонхун сначала удивлённо замер, а потом его лицо буквально расцвело — яркой, счастливой, совершенно беззащитной улыбкой человека, которому от родного объятия вдруг стало светло на сердце. И, обнимая брата в ответ, Сонхун с тихим смешком заметил, что если бы знал, что для такого объятия достаточно просто поумничать, начал бы говорить мудрые вещи гораздо раньше. И впервые за весь день Чонвон рассмеялся легко, по-настоящему, забыв на секунду и о визитке, и о Ники, и о той двери, в которую ему вскоре предстояло постучать.

***

На следующий вечер Чонвон, сидя в такси и машинально прокручивая пальцами плотную визитку с аккуратными чёрными буквами адреса, чувствовал странную смесь тревоги, раздражения и того опасного любопытства, которое, как бы он ни пытался это отрицать, давно уже пустило корни в его сердце всякий раз, когда дело касалось Ники, потому что этот человек, появившийся в его жизни будто из ниоткуда — красивый до нелепости, идеально воспитанный, богатый настолько, что само это богатство уже начинало походить на отдельную форму власти, вежливый, холодный, загадочный, а в последнее время ещё и откровенно хмуро наблюдающий за ним — почему-то никак не желал оставаться просто фоном рядом с Джеем, а наоборот, всё сильнее затягивал Чонвона в орбиту своего существования. Когда машина въехала в один из самых престижных районов города, где улицы были шире, деревья выше, воздух будто чище, а тишина — не естественной, а той дорогой, искусственно созданной тишиной, которую можно купить вместе с землёй, безопасностью и высоким забором, Чонвон ещё пытался сохранять внешнее спокойствие, но стоило автомобилю остановиться у огромных ворот, как внутри у него что-то неприятно ухнуло вниз. Потому что это был не дом. И даже не особняк. Это было нечто совершенно иного масштаба. Перед ним возвышалась настоящая крепость современного богатства, место, которое одновременно выглядело минималистично и роскошно, с чистыми архитектурными линиями, широкими каменными ступенями, панорамными окнами в два человеческих роста, строгими тёмными фасадами, тонкой подсветкой, превращавшей каждый угол здания в произведение искусства, и таким ощущением силы, будто сам воздух вокруг дома был тяжелее, плотнее, насыщен влиянием людей, привыкших получать всё, что захотят. И вот в этот момент Чонвон впервые по-настоящему понял, насколько богат Ники. Не просто «богатый парень». Не просто «наследник японского холдинга». А богат настолько, что его семья, вероятно, разговаривает о суммах, которые для большинства людей существуют только в фильмах. И, что раздражало ещё сильнее, Ники при этом продолжал кланяться людям в коридорах университета, вежливо улыбаться преподавателям и спокойно носить свою роскошь так, словно она была для него не предметом гордости, а просто воздухом. Чонвон нажал кнопку домофона. Дверь открылась почти мгновенно. И, поднимаясь по ступеням, он был уверен, что сейчас увидит дворецкого, швейцара, прислугу или хотя бы идеально обученную домработницу. Но дверь открыл сам Ники. Просто Ники. Высокий и невероятно красивый. В мягких домашних брюках и свободной чёрной футболке, которая делала его пугающе земным и оттого ещё более нереальным, с чуть растрёпанными волосами, без привычной идеальной укладки, с расслабленным лицом и неожиданно спокойным взглядом. — Привет, Чонвон, — произнёс он ровно, чуть отступая в сторону, — заходи. Ни поклона, ни холодного игнора, ни хмурого взгляда. Просто спокойное приглашение. И это уже выбило Чонвона из равновесия. Он вошёл внутрь… И буквально замер. Потому что если снаружи дом был воплощением современной власти, то внутри он оказался совершенно другим миром — тихим, благородным, дышащим Японией, где каждая деталь была наполнена смыслом. Полы из тёплого дерева. Раздвижные перегородки с тонкой рисовой фактурой. Низкая мебель идеальных линий. Каменные композиции с живым мхом. Миниатюрные бонсай. Картины тушью. Тёплый рассеянный свет. Запах дерева, рисовой бумаги и чего-то тонко чайного, спокойного. Это был дом, в котором деньги не кричали о себе. Они шептали. И от этого казались ещё более устрашающими. — Чай, кофе? — спокойно спросил Ники. — Нет, спасибо, — быстро ответил Чонвон, всё ещё оглядываясь. Ники лишь коротко кивнул и повёл его дальше. Они прошли по длинному коридору, миновали внутренний сад с камнями и маленьким прудом, где тихо журчала вода, и остановились у больших дверей. За ними оказалась комната, от которой Чонвон окончательно перестал понимать происходящее. Потому что это был профессиональный репетиционный зал. Огромный, с зеркальными стенами, мощными колонками, идеальным деревянным полом и с потолочной системой света, а также местом для постановок. И посреди этого пространства уже стояла госпожа Кан Соён. Увидев Чонвона, она мягко улыбнулась. — Я рада, что ты пришёл. Затем она начала говорить о концепции номера — о двух фигурах, о противостоянии энергии, о сценической химии, о силе взгляда, о пластике, о телесном диалоге, о движении, которое должно рассказывать историю сильнее слов, о напряжении между двумя телами, о притяжении и сопротивлении, о том, что этот номер должен заставить зал замолчать в первые же секунды. Чонвон слушал. Слушал внимательно. С каждым новым объяснением понимая, насколько интимным, сложным и странно личным будет этот танец. Когда госпожа Кан Соён, закончив объяснять концепцию номера, наконец мягко улыбнулась и спросила, есть ли у Чонвона вопросы, в огромном зеркальном зале повисла густая, внимательная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом дорогой акустики, тихим шелестом кондиционера под потолком и лёгким плеском воды где-то за стеной — вероятно, от того самого внутреннего сада, который Чонвон мельком увидел по дороге сюда, — и во всей этой дорогой, почти музейной тишине Чонвон вдруг ясно понял, что задаст лишь один вопрос, потому что всё остальное не имело значения. Он медленно повернул голову. Посмотрел прямо на Ники. И ровным голосом, в котором не было ни вызова, ни неловкости, ни желания понравиться, спросил: — Почему я? Госпожа Кан Соён замолчала. Воздух будто стал плотнее. Ники несколько секунд просто смотрел на Чонвона, и в этом взгляде не было привычной холодной отстранённости, не было той хмурой складки между бровей, которую Чонвон привык ловить на себе в университете, не было и показного превосходства, которого от наследника подобного дома вполне можно было ожидать, — был лишь спокойный, внимательный интерес человека, который уже давно знает ответ и теперь решает, насколько честным быть. Затем Ники сделал несколько неспешных шагов вперёд. С той странной кошачьей пластикой, которой обладали люди, идеально чувствующие своё тело, и остановился на расстоянии вытянутой руки. — Потому что ты живой, — спокойно произнёс он. Чонвон едва заметно нахмурился. — Это очень расплывчато. Уголок красивых губ Ники чуть дрогнул, будто ему понравился этот прямой ответ. — Нет, — тихо сказал он, — это очень точно. Он ненадолго замолчал, словно подбирал слова не для красоты, а для правды, а затем продолжил уже чуть медленнее: — Большинство людей двигаются красиво только тогда, когда знают, что на них смотрят, они учат движения, оттачивают линии, контролируют осанку, думают о том, как выглядят со стороны, их тело становится выученным, правильным, почти стерильным, но ты… другой. Чонвон молчал. Ники же, не отводя взгляда, продолжил: — Ты двигаешься, будто внутри тебя постоянно что-то горит, даже когда просто идёшь по университетскому коридору, даже когда раздражён, даже когда молчишь, твои плечи напряжены иначе, руки постоянно живут своей жизнью, пальцы двигаются, будто отбивают невидимый ритм, дыхание меняется быстрее, чем лицо успевает показать эмоцию, взгляд режет резко, а потом так же резко становится мягким, твоё тело всегда говорит правду раньше, чем рот решает соврать. Чонвон неожиданно замер. Потому что это было слишком точно. Слишком наблюдательно. Пугающе точно. Будто этот человек действительно смотрел, видел, замечал и понимал. Ники чуть склонил голову, внимательно рассматривая его лицо. — А сцена любит правду, — добавил он уже тише, — она мгновенно чувствует фальшь, но на живой огонь всегда отвечает. Короткая пауза повисла между ними. А затем Ники, почти не меняя интонации, добавил: — И ещё ты не боишься смотреть мне в глаза. Чонвон усмехнулся, чуть вскинув подбородок. — А должен? — Многие боятся, — спокойно ответил Ники. — А я не многие. На этот раз Ники действительно улыбнулся. — Именно. Госпожа Кан Соён, до этого молча наблюдавшая за ними с видом человека, который внутренне уже давно всем доволен, вдруг довольно хлопнула в ладони. — Прекрасно, мальчики, теперь, когда вы наконец перестали мериться характерами, начнём работать, — сказала она с мягкой улыбкой, затем посмотрела на Чонвона и уже более профессиональным тоном добавила, — Ян Чонвон, снимай обувь, сегодня ты узнаешь, насколько много может рассказать тело. Чонвон перевёл взгляд с неё на Ники. И только сейчас по-настоящему понял, во что влез. Потому что Ники уже подошёл к центру зала, спокойно снял обувь, оставаясь босыми ступнями на гладком тёплом дереве пола, и в этот момент Чонвон впервые по-настоящему посмотрел на него не как на красивого, раздражающе богатого наследника крупного японского холдинга, не как на человека, который в университете неизменно собирает вокруг себя взгляды, шёпот и восхищение, а как на мужчину, который, кажется, был рождён для сцены. На Ники всё ещё были свободные домашние брюки тёмного цвета и простая чёрная футболка, мягкая, чуть oversize, без логотипов, без дорогой показной вычурности, но ткань, двигаясь вместе с телом, слишком честно показывала то, что обычно пряталось за одеждой — широкие плечи, тонкую, но крепкую талию, красивые руки с длинными пальцами пианиста или танцора, сильные бёдра, спокойную осанку человека, который идеально владеет каждым сантиметром собственного тела. А затем Ники поднял руки и, не думая, привычным движением собрал длинноватые тёмные волосы назад, открывая красивый лоб, чёткие скулы и шею, на которой под мягким светом тонко двигалась жилка. И вот в этот момент он перестал быть просто Ники. Он стал опасно красив. Той красотой, которая не просит внимания, а просто берёт его. И Чонвон, стягивая обувь, вдруг с пугающей ясностью подумал только об одном: кажется, ближайшие недели будут очень, очень тяжёлыми.