Без вопросов

***

После возвращения из дома Ники, после нескольких часов, проведённых в зеркальном зале, в котором каждое движение Чонвона разбирали буквально по частям, поправляя угол плеча, положение корпуса, поворот головы, напряжение пальцев и даже то, как он дышит между переходами, тело его приятно ныло от непривычной нагрузки, мышцы горели лёгким огнём усталости, а голова, вопреки физическому изнеможению, наоборот, была слишком бодрой, слишком переполненной мыслями, слишком живой после всего увиденного, услышанного и прочувствованного. Выйдя из душа, с ещё влажными после мытья волосами, в мягкой домашней футболке и свободных шортах, Чонвон тяжело рухнул на кровать, распластавшись поверх одеяла, позволяя уставшему телу наконец утонуть в мягкости матраса, и положил телефон себе на грудь просто потому, что сил даже отложить его на тумбочку уже не осталось. Тишина комнаты длилась ровно три секунды. Потом телефон завибрировал. Ещё раз. И ещё. Длинно, безжалостно, настойчиво. Телефон буквально подпрыгивал на его груди, как маленькое взбесившееся животное, требующее внимания, и Чонвон, устало прикрыв глаза, даже не глядя понял, кто именно устроил этот цифровой террор. Сону. Джейк. Его личные стихийные бедствия. Он прекрасно знал одну простую истину: если не ответить сейчас, через двадцать минут оба будут стоять у их дома — Сону в тапочках, наспех накинув кардиган поверх пижамы, с драматичным лицом человека, пережившего эмоциональную катастрофу, и Джейк с пакетом еды, потому что любой кризис, по его мнению, лучше переживать сытым. И потому, тяжело выдохнув, Чонвон всё же поднял телефон. На экране горело 47 непрочитанных сообщений. Он устало потёр переносицу. И открыл чат. **🐥 Я милаш** **🐕 Джейк-хён-всегда-прав** **🐈 Чонвон** --- **🐥 Я милаш** Я честно пытался быть деликатным человеком и дать тебе пространство, но прошло уже четыре часа, а моё воображение успело нарисовать восемнадцать сценариев, в десяти из которых тебя похитили, в пяти ты случайно стал наследником японской семьи, а в трёх — Ники оказался тайным якудза, так что будь добр, ответь. --- **🐕 Джейк-хён-всегда-прав** Я более рационален. Я думаю, тебя просто завербовали в какую-нибудь элитную секту богатых людей, где все пахнут дорогим деревом, идеально танцуют и пьют чай за миллионы вон. --- **🐥 Я милаш** …чёрт, это звучит правдоподобно. --- **🐈 Чонвон** я ненавижу вас обоих --- **🐥 Я милаш** ЖИВ 😭🤍 ОН ЖИВ --- **🐕 Джейк-хён-всегда-прав** Докладывай подробно, с архитектурными деталями, описанием атмосферы, хозяина дома и, желательно, его эмоционального состояния. --- **🐈 Чонвон** дом не дом а чёртов замок и я сейчас серьёзно я думал, у ворот меня встретит дворецкий в белых перчатках но дверь открыл сам Ники --- **🐥 Я милаш** …сам? --- **🐈 Чонвон** сам в домашней одежде в чёрной футболке без всей этой своей идеальной университетской картинки и выглядел почему-то ещё красивее, чем обычно …забудьте, что я это написал --- **🐕 Джейк-хён-всегда-прав** Слишком поздно. Сону уже сделал скриншот сердцем. --- **🐥 Я милаш** я действительно сделал 😭 но продолжай --- **🐈 Чонвон** репетиционный зал у него дома больше, чем наш университетский спортзал и он… реально умеет двигаться не просто хорошо а пугающе хорошо он грациозен как лебедь быстрый и гибкий как пантера его тело будто знает музыку ещё до того, как она включилась --- **🐥 Я милаш** …это звучит как признание --- **🐈 Чонвон** это звучит как констатация факта ещё он каждый раз, когда ему нужно было коснуться меня, спрашивал разрешения каждый раз --- **🐕 Джейк-хён-всегда-прав** Это неожиданно. --- **🐈 Чонвон** зато когда я путался, он хмурился так, будто мысленно уже закопал меня под своим японским садом и тогда Соён-щи, хореограф, его успокаивала --- **🐥 Я милаш** мне нравится всё меньше --- **🐈 Чонвон** мне тоже потому что теперь репетиции каждый день каждый чёртов день --- **🐕 Джейк-хён-всегда-прав** Джей хёну расскажешь? --- **🐈 Чонвон** нет это сюрприз Ники очень просил никому не говорить он даже Сонхуна хёна уговорил молчать --- **🐥 Я милаш** …мне это очень не нравится я не понимаю мотивов Ники а когда я не понимаю мотивы красивого мужчины — это почти всегда опасно --- **🐕 Джейк-хён-всегда-прав** Поддерживаю. Будь осторожен. --- **🐈 Чонвон** я справлюсь --- **🐥 Я милаш** вот это обычно говорят прямо перед катастрофой

***

Последующие недели для Чонвона начали сливаться в один бесконечный, вязкий поток дней, в котором утро наступало слишком быстро, день пролетал слишком шумно, а ночь заканчивалась прежде, чем он успевал по-настоящему закрыть глаза, и если раньше университет казался ему местом новых впечатлений, лёгкости, юности и того приятного волнения, которое всегда приходит вместе с новой главой жизни, то теперь он всё чаще ощущал его как огромный механизм, в жернова которого попало его тело, его время, его силы и, кажется, даже его душа. Он уставал. Уставал по-разному. Телом. Головой. Сердцем. Он уставал от бесконечных репетиций, потому что Ники, каким бы красивым, воспитанным и внешне безупречно спокойным он ни был, в работе оказывался почти безжалостным перфекционистом, человеком, который видел мельчайшую ошибку там, где для любого другого всё выглядело идеально, замечал неровно вытянутый носок, слишком напряжённое плечо, неправильный угол кисти, лишний вдох перед поворотом, неверный перенос веса, не ту эмоцию во взгляде, недостаточную мягкость в запястье, и каждый раз, когда Чонвону начинало казаться, что сегодня он наконец сделал всё правильно, Ники спокойно подходил ближе, чуть хмурил красивые брови и тихим, ровным голосом произносил: — Ещё раз. Иногда: — Корпус выше. Или: — Плечи расслабь. Или самое раздражающее: — Ты сейчас думаешь, а не чувствуешь. И тогда Чонвону хотелось убивать. Хотелось бросить всё. Хотелось мысленно послать и танец, и Ники, и его дом, и его идеальные зеркала, и его чёртову кошачью пластику, и его красивые длинные пальцы, которыми он безошибочно поправлял положение его рук. И всякий раз, когда этот бешеный, уставший, почти дикий взгляд Чонвона начинал обещать кому-то скорую смерть, между ними, как мудрый дух порядка, появлялась госпожа Кан Соён, мягкая, но твёрдая, спокойная, как вода, и её тихий голос, в котором было удивительно много силы, каждый раз каким-то чудом возвращал Чонвона на землю. — Ян Чонвон, — говорила она с лёгкой улыбкой, — талантливые люди всегда злятся сильнее, потому что чувствуют больше, а теперь вдохни… и попробуй ещё раз. И он пробовал. Потому что, чёрт возьми, у него начинало получаться. Он уставал от учёбы, потому что домашнего задания становилось всё больше, конспекты толще, преподаватели требовательнее, ночи короче, а кофе — крепче, и иногда, сидя над тетрадями далеко за полночь, он ловил себя на мысли, что его жизнь стала напоминать бесконечный бег, в котором нельзя остановиться, потому что, если остановишься хотя бы на миг, всё накопившееся просто рухнет на тебя сверху. Он уставал от приближающегося дня мероприятия, потому что с каждым днём ответственность становилась тяжелее, репетиции напряжённее, ожидания выше, а тревога — глубже. Но больше всего он уставал от одной странной, тихой, глупой вещи, в которой самому себе было почти стыдно признаться. Он всё меньше видел Джея. И эта нехватка почему-то ощущалась почти физически. Исчезли случайные встречи в коридорах. Редкими стали короткие разговоры. Всё реже он слышал знакомый низкий голос. Всё реже видел ту мягкую улыбку, которая почему-то каждый раз делала внутри теплее. Джей был где-то — рядом с университетом, рядом с Сонхуном, рядом с жизнью Чонвона — и одновременно так далеко, будто между ними вдруг выросло целое море дел, встреч, обязанностей и чужих обстоятельств. И от этой тоски он тоже уставал. Он уставал от дома. От того, что родители всё реже бывали рядом, отец постоянно пропадал на работе, мать жила в собственном вихре встреч, поездок и дел, и просторный красивый дом всё чаще ощущался слишком тихим, слишком пустым, слишком большим для людей, которые почти перестали в нём жить. Но однажды вечером, выйдя из душа и лениво остановившись перед большим зеркалом в своей комнате, чтобы вытереть мокрые волосы полотенцем, Чонвон вдруг замер. Потому что впервые по-настоящему увидел себя. Плечи стали шире. Руки — рельефнее. Живот — заметно крепче, с проступающей линией мышц. Талия подтянулась. Бёдра стали сильнее. Ноги — красивее, точёнее, крепче. Всё тело выглядело… живым. Собранным и гибким, натренированным. Он медленно провёл ладонью по собственному плечу, по твёрдому предплечью, по животу, чуть удивлённо хмыкнул и тихо, почти с уважением к самому себе, пробормотал: — Ну… хоть какой-то плюс. И впервые за долгое время, глядя на своё отражение, он не почувствовал усталости. Только тихую гордость. И где-то глубоко — ощущение, что всё это зачем-то нужно. День мероприятия приходит не как обычное университетское событие, не как очередной пункт в длинном списке дел, которыми последние месяцы была забита жизнь Чонвона, а как что-то пугающе большое, почти судьбоносное, как день, к которому его тело, разум и сердце готовились задолго до того, как сам он это осознал, потому что ещё утром, открыв глаза в своей комнате и несколько долгих мгновений пролежав неподвижно, вглядываясь в потолок, по которому лениво скользили полосы осеннего света, он чувствовал не просто волнение, а странную, густую тяжесть под рёбрами, будто внутри него поселилась целая буря, тихая снаружи, но бешено кружащаяся где-то глубоко внутри, там, где жило всё, о чём он в последнее время старался не думать — о взгляде Джея, который всё реже ловил на себе, о бесконечных репетициях, от которых ломило мышцы, о Ники, который оказался куда сложнее, глубже и талантливее, чем Чонвон был готов признать, о родителях, которых он почти не видел, о Сонхуне, неожиданно ставшем таким взрослым, и о себе самом — новом, сильном, натренированном, повзрослевшем так резко, будто его прежняя кожа за это время просто треснула и осталась где-то в прошлом. За кулисами главного концертного зала университета кипела жизнь, красивая, шумная, нервная и до одури яркая, наполненная запахом лака для волос, дорогой косметики, свежей ткани сценических костюмов, горячих ламп, проводов, дерева сцены и крепкого кофе, которым запивали страх, усталость и недосып, визажисты летали между артистами с кистями и палетками, стилисты с отпаривателями и булавками, организаторы говорили сразу в несколько гарнитур, помощники носились с планшетами и бутылками воды, а студенты, сегодня на одну ночь ставшие артистами, выглядели так, будто их души одновременно готовы были взлететь и умереть от волнения. Свою речь Чонвон произносил уже в первом образе, который был частью общей концепции номера, потому что госпожа Кан Соён настояла на том, чтобы его появление на сцене уже стало началом истории, ещё до музыки, ещё до танца, ещё до того, как зал поймёт, что его ждёт, и потому на нём была лёгкая, почти воздушная рубашка молочного оттенка, ткань которой мягко струилась по его неожиданно крепкому, гибкому телу, красиво ложась на плечи, подчёркивая линию груди, тонкую, но уже сильную талию и длинные руки, а высокий алый ворот, плотно, но изящно охватывающий шею, делал её длиннее, благороднее, тоньше, превращая весь образ Чонвона во что-то тревожно прекрасное, почти невинное, почти святое, но при этом слишком чувственное, чтобы восприниматься просто как красивая одежда, рукава заканчивались мягкими чёрными манжетами, резко контрастирующими с белизной ткани, а узкие светлые брюки, идеально сидящие на длинных ногах, подчёркивали каждую линию его натренированного тела так безжалостно красиво, что он, поймав себя в зеркале за кулисами, сам на секунду замер, потому что отражение смотрело на него чужими, взрослыми глазами. И, возможно, именно поэтому речь его получилась не просто хорошей, а по-настоящему сильной, потому что, выйдя в свет софитов, он говорил не как мальчик, которому дали микрофон, а как человек, которому действительно было что сказать, с ровным голосом, красивой осанкой, удивительной внутренней силой и тем спокойным достоинством, которое всегда жило в нём, но теперь, после месяцев работы над собой, словно наконец вышло наружу, заставляя зал слушать его внимательно, искренне, почти затаив дыхание. До тех пор, пока с дальних рядов не раздался истошный крик Сону. Не просто крик. Настоящий вопль души человека, который слишком любит своего друга и совсем не знает чувства меры. А следом вверх взлетел огромный, нелепо яркий плакат, который они с Джейком, кажется, рисовали всю ночь, и на котором блестящими буквами было написано: «ЯН ЧОНВОН — КРАСИВ, УМЁН И ОПАСНО ИДЕАЛЕН» А ниже, в сердечках, звёздочках и нарисованных мышцах: «ПОЖАЛУЙСТА, НЕ СМОТРИТЕ НА НЕГО — МЫ УЖЕ ВЛЮБЛЕНЫ» И пока Сону вопил это вслух, а Джейк свистел так громко, что на секунду перекрыл микрофон, весь зал взорвался смехом и овациями, а Чонвон, красный до ушей, всё равно улыбнулся, потому что в мире не существовало более невозможных, но более любимых друзей. И именно в этот момент его взгляд нашёл первый ряд. Нашёл Сонхуна, который сидел с такой огромной, сияющей улыбкой, что казалось, если выключить в зале свет, её одной хватит, чтобы осветить сцену, а рядом сидел Джей — безупречно красивый, взрослый, собранный, в чёрном костюме такой идеальной посадки, что ткань мягко очерчивала ширину его плеч, крепкую грудь, сильные руки и спокойную мощь тела, тёмные волосы были убраны назад, открывая красивый лоб, резкие скулы и тот самый взгляд, который даже издалека почему-то ощущался на коже, а рядом с ним сидели французские и японские представители крупных компаний, и Джей, легко переключаясь с языка на язык, мягко улыбался, переводил реплики, что-то пояснял, спокойно и естественно существуя среди людей власти так, будто сам был рождён для подобных мест. И, чёрт возьми, он был рождён. Но ещё больше сердце Чонвона сбилось с ритма, когда Джей поднял взгляд на сцену, посмотрел на него и улыбнулся той самой тёплой, мягкой улыбкой, которую, как казалось Чонвону, он теперь видел слишком редко. После официальной части время будто ускорилось. За кулисами он уже держал в ладони маленькую капсулу с фальшивой кровью, чувствуя её гладкую оболочку кончиками пальцев, и нервно смотрел на многочисленных бэк-танцоров в чёрных перчатках, чьи руки по задумке госпожи Кан Соён должны были стать частью постановки, создавая эффект множества теней, касающихся, удерживающих, направляющих, поклоняющихся, и это бесило Чонвона так сильно, словно в его личное пространство вторглись без приглашения. Рядом стоял Ники, удивительно спокойный в своём белом образе, почти зеркально перекликающемся с образом Чонвона, но более строгом, более холодном, более царственном, его белая рубашка с драматичным чёрным воротом красиво обрамляла шею и ключицы, чёрные акценты на рукавах добавляли фигуре остроты, а длинные серьги, влажные тёмные волосы и спокойный, почти ленивый взгляд делали его похожим на кого-то, кто пришёл не выступать, а равнодушно забрать всё внимание мира просто потому, что может. Но стоило объявить хедлайнера вечера, как его взгляд мгновенно потемнел. И сцена вспыхнула. Чонвон шагнул в свет первым, позволяя телу забыть обо всём, превращаясь в живое движение, в пластику, в напряжение мышц, в дыхание, в историю, а затем появился Ники, и зал буквально загорелся от восторга, потому что вместе они выглядели как что-то невозможное — белое, чистое, тревожно красивое, окружённое чёрными руками танцоров, словно сотканное из ритуала, желания и искусства, в какой-то момент Ники оказался позади Чонвона, длинные пальцы мягко легли на его плечи, одна ладонь закрыла глаз, другая скользнула по шее, а тонкая струйка фальшивой крови уже тогда появилась на губах Чонвона как обещание финала, и весь зал будто перестал дышать. А затем свет рухнул в темноту. Один удар музыки. Вспышка красного. И они переродились. Белое исчезло. На Чонвоне теперь был чёрно-красный образ, хищный, огненный, опасный, короткий жакет с алыми языками пламени на чёрной ткани подчёркивал плечи и линию груди, красный верх под ним обжигал взгляд, цепи блестели на шее, влажные волосы падали на глаза, делая лицо ещё красивее, ещё острее, ещё взрослее, а в этом образе он больше не выглядел ведомым — он возвышался над Ники, стоящим ниже, и вся сцена теперь смотрела снизу вверх именно на Чонвона, на нового, сильного, почти пугающе прекрасного Чонвона, который в эту секунду стал не частью номера, а его сердцем. Финал пришёл слишком быстро. Капсула хрустнула на зубах. Тёплая искусственная кровь медленно потекла по губам, по подбородку, окрасила шею, алыми мазками ложась на ткань, и в этот момент Чонвон поднял взгляд в зал. Нашёл Джея. И застыл внутренне. Потому что Джей смотрел только на него, с таким тёмным, густым, голодным взглядом, полным восхищения, желания и какого-то почти болезненного мужского притяжения, что у Чонвона подкосились колени, а переведя взгляд на Ники, он увидел другую правду — тот смотрел на Джея так, словно отдавал ему весь этот танец, весь этот номер, всю эту историю, но Джей не видел никого, кроме Чонвона. И именно в этот момент Чонвон понял страшную вещь. Он оказался в центре чувств, к которым совсем не был готов.