frozen (burning)

      Нин Гуан оставила свое письмо на столе, запечатанное её личной печатью. Она уснула с чувством освобождения, впервые за долгое время предвкушая встречу. И именно в эту ночь, когда её «защита» была практически полностью снята, в её разум ворвался первый за долгие месяцы сон, высвобождающий весь поток ее подсознания в спутанные образы, смешиваясь с зудом на сердце от ожидания желанных слов и прикосновений.       Отдаленный причал в каменном лесу Гуюнь. Ночь, начинается настоящий тропический ливень. Сквозь водную завесу Нин Гуан видела тяжело надвигающуюся фигуру — всю в увечьях и открытых ранах.       Она была в ярости — за безрассудство Бэй Доу. — Хватит читать мне нотации! — капитан перекрывает шум ливня, её одежда насквозь промокла, по лицу стекает холодная вода, перемешанная с остатками крови. — Ты злишься, потому что не можешь застраховать мою жизнь, как свой проклятый дворец. Тебе невыносимо, что в твоем мире есть что-то, что может просто… исчезнуть, не спросив твоего разрешения!       Голос Нин Гуан дрожит от редкого, неконтролируемого гнева: — Да! Да, Бэй Доу! Именно так! Ты невыносима! Ты постоянно рискуешь тем, что я… что мне…       Нин Гуан замолкает, её дыхание сбивается. Она смотрит на Бэй Доу с такой смесью боли и ярости, что воздух вокруг кажется наэлектризованным. — Что тебе — что? — голос Бэй Доу смягчается, она делает шаг вперед. — Договаривай. Ты ведь всегда доводишь сделки до конца.       Нин Гуан отводит взгляд на бушующее море. Её плечи опускаются, а на сознание падает темнота. — Я потратила годы, чтобы построить мир, где ничто не сможет причинить мне боль. Мир, где всё имеет цену и срок годности. Но из-за тебя… мой мир ничего не стоит без этой вечной тревоги за твою жизнь, — она снова смотрит на Бэй Доу, и в её глазах — абсолютная, голая правда. — Это выше моих расчетов. Я люблю тебя. И это — самая страшная сделка, которую я когда-либо заключала, потому что в ней я — проигравшая сторона.       Тишина между ними длится вечность, прерываемая только ударами капель о камни.       Бэй Доу подходит вплотную, берет лицо Нин Гуан в свои мокрые, тяжелые ладони, ее взгляд становится торжественным и суровым: — Ты никогда не проигрываешь, Нин Гуан. Ты просто наконец-то нашла то, ради чего стоит сжечь все свои контракты. Я люблю тебя. Я знала это еще тогда, когда ты предложила мне ту партию в шахматы, а я хотела предложить тебе весь океан. Я не «актив» и не «переменная». Не «цифра» и не «счет». Я твой человек. И если я иду на риск, то только ради того, чтобы у меня всегда был повод вернуться к тебе.       Первые слова любви. Не как цепи, а как страховочный трос, который позволяет заходить еще дальше в своих стремлениях, зная, что на другом конце их всегда держат.       Нин Гуан закрывает глаза, чувствуя, как губы Бэй Доу почти коснулись ее.       Резко: какой-то официальный прием в павильоне Лунного моря. Выстроен непонятный тканевый купол — который никогда бы не поставили именно в этом месте, — вышитый золотыми нитями. Он, вероятно, скрывает знать от граждан. На Нин Гуан лишь легкое белое платье на бретелях самого примитивного кроя — без когтей, без грамма золота она чувствовала себя все равно что нагой. Она не видит себя, но понимает, что ее волосы полностью собраны шпилькой, ведь она совершенно не чувствует их гладь за спиной. Вокруг сотни глаз: купцы, дипломаты, аристократия, военный совет. Бэй Доу стоит посередине зала со скрещенными руками — в ее глазах она видит отражение собственной пустоты. Не было никаких писем. Никаких признаний. Лишь дистанция и холод, которые Нин Гуан все еще несет в себе — и верит в это.       Измотанная после битвы с морским чудовищем и скрывающая внутреннее кровотечение, капитан внезапно бледнеет. Нин Гуан видит это сквозь толпу, будто бы все вмиг расступились, создав людской коридор. Глаз Бога гаснет, теряя свой фиолетовый оттенок. На белой шелковой блузе — в районе солнечного сплетения — расцветает багровое пятно, и женская фигура начинает крениться вниз. Звон бокала, плотный стук живой плоти о холодный камень террасы.       Зал замирает. В глазах Нин Гуан на долю секунды вспыхивает ужас. Но она — Воля Небес. Она не вскрикивает. — Все вон, — раздается ее голос в пугающей тишине громкой лавиной, сошедшей с пика Драконьего Хребта, оставляя за собой звонкое эхо.       Она делает быстрые, властные шаги, пока ее сердце тяжелеет и опадает куда-то в ноги от настоящего первобытного страха. Она опускается за Бэй Доу в своем тонком платье, пачкая подол в разлитом вине. Она чувствует, как оно добралось через невесомую ткань до ее коленей, но ей совершенно все равно. Все быстро рассасываются, но, уходя, продолжают смотреть. — Дыши, проклятая ты женщина… — шепотом, только для Бэй Доу, произносит Воля Небес, пока охрана выставляет толпу. — Только дыши, — сильно, истерически сжимает ей щеки, опадая своим лбом к ее лбу. — Я всё сожгу, если ты не откроешь глаза.

***

      Сознание переносится в пустой зал переговоров, где стоит давно забытый всеми и списанный со счетов предприниматель Чэнь. На Нин Гуан — невидимые кандалы. Ей в затылок прилетает обвинение, заставляющее все внутри сжаться от страха: «Маскарад окончен. Теперь ясно, почему «Алькору» прощали такие долги по пошлинам. Это не политика, это… настоящая буря страстей».       Она слышит все. Слышит, как один из миллелитов шепчет другому: «Никогда не видел её такой… человечной. Даже страшно». Слышит: «Кто бы мог подумать, что между ними…».       Нин Гуан покрывается первыми каплями холодного пота, практически забывая дышать во сне.       В дверях кабинета Нин Гуан появился силуэт — безликая тень в одеждах лекаря. Голос тени был лишен сочувствия, он звучал как сухой отчет о налогах: — Капитан Бэй Доу скончалась десять минут назад. Скрытое внутреннее кровотечение. Вы доставили ее вовремя, но её сосуды были уже мертвы. Мы ничего не могли сделать.       Обрыв.       По венам вместо крови потек ледяной свинец.       Внутри у Нин Гуан что-то лопнуло с оглушительным, беззвучным звоном. Это было ощущение эмоциональной ампутации: будто у неё без наркоза вырвали позвоночник. Невозможность закричать, невозможность даже осознать масштаб потери превратилась в физический спазм в горле и тик в глазах.       Тишина кабинета внезапно взорвалась. Стены Нефритового Дворца начали обугливаться, как бумага в камине.       Нин Гуан моргнула, и реальность исказилась: она больше не стояла в кабинете. Она была в самом центре Гавани Ли Юэ, и на её руках лежала Бэй Доу. Ее тело было тяжелым. Слишком тяжелым для живого человека. В этот момент её горе трансформировалось в чистую энергию разрушения. Её крик, так и не вырвавшийся наружу, стал детонатором: город вспыхнул мгновенно.       Это не был обычный огонь — это было золотое пламя её собственной магии, вышедшей из-под контроля. Дома превращались в искры, море закипало, превращаясь в пар. Тысячи криков жителей слились в один гул, который вибрировал в её костях. Нин Гуан чувствовала каждую искру. Каждый горящий кирпич Ли Юэ был частью её существа, и теперь всё это горело, как и она сама. Она горела заживо, но не умирала. Она чувствовала, как пламя слизывает её кожу, обнажая кости.       «Это ты», — шептал ей ветер, пахнущий горелой плотью и кладбищенскими благовониями. — «Ты отвлеклась на пульс, позволив всему городу превратиться в могилу».       Воздух исчез. Огонь поглотил весь кислород в радиусе мили. Нин Гуан пыталась вдохнуть, но в легкие врывался лишь раскаленный пепел, который раньше был её народом, её законами, её трудом. Она ощущала это как абсолютную клаустрофобию души. Она была заперта в теле, которое предало свою главную миссию. Она смотрела на свои руки: они были в крови и в саже. Разницы больше не было. Её любовь и её ответственность смешались в одну кровавую грязь.       Нин Гуан вылетела из сна, как из ледяной воды, не в силах пошевелиться. Её шелковая сорочка прилипла к спине от холодного пота, а в ушах всё еще стоял её собственный голос. Сорванный, чужой, кричащий в пустоту: «Я всё сожгу, если ты не откроешь глаза». В её ушах всё еще стоял хруст горящих балок «Алькора» и домов Ли Юэ, перемешиваясь с истошными криками. Её плоть и кровь — все превращалось в пепелище. Огонь её горя был ярче солнца: он пожирал дома, корабли и людей только потому, что сердце Воли Небес не выдержало такого удара.       Она встала с постели, пошатываясь, и вышла на балкон. Ночной воздух на такой высоте был обжигающе холодным, но она его не чувствовала. Перед её глазами всё еще плыли багровые пятна.       Нин Гуан смотрела на спящую Гавань. Тысячи огней внизу казались ей тлеющими углями её собственного кошмара. В этот момент она осознала страшную истину: её любовь к Бэй Доу — это не просто слабость. Если её привязанность способна заставить город сгореть, значит, она — худшее, что может стоять во главе правительства. Она — бомба замедленного действия, заложенная в самый фундамент Ли Юэ.       Нин Гуан вцепилась пальцами в мраморные перила так сильно, что костяшки побелели.

***

      Она стояла на ветру несколько часов, пока её тело не занемело. Она методично, секция за секцией, закрывала шлюзы своего сердца. Она представляла, как внутри неё вырастает стена — толстая, непроницаемая, из матового стекла. За этой стеной осталась Бэй Доу, осталась страсть, осталась боль. Её кожа теперь казалась фарфором, из-под которого выкачали всю кровь.       Она больше не чувствовала холода.