Coup de Grâce

      Сосуды в её теле горят, словно измазаны гвоздичным маслом. Шея и грудь раскраснелись, щёки печёт, как на июльском солнце, в мыслях склеенные зёрна риса — экстаз, подаренный безоаром, имеет столько власти над Маомао, сколько никогда не сможет ни один человек.       Или всё-таки?..       Можно долго сопротивляться: внушать себе, что она — недостойная. Что волей случая получила кордицепс, растущий из головы мохнатой гусеницы, иссушенную медвежью желчь, а теперь и безоар, шероховатый, как обожжённая глина. С кем не бывает?       Со всеми, в кого не влюбляется лунное сердце.       — Господин Джинши, я... В общем, я рада, что вы остались живы. Сегодня.       Он расселся на полу, облокотившись о дверь, уставший то ли от сумасбродного дня, то ли от её наглого безразличия. Не следовало Маомао быть настолько жестокой: она чувствует чуть ли не в воздухе, как его грудь режут кинжалы.       — Вы уснули?       Конечно же, нет. Глупые вопросы соскакивают с её языка как бы непроизвольно, как кузнечики с листьев. Прикинуться дурой ей всегда проще, чем принять правду. И Маомао уже запуталась — невзрачный ли она мотылёк или пёстрая бабочка?       — Спасибо. Ещё раз. Вы исполнили одну из моих несбыточных до этого мечт.       Для человека, чьи грёзы стали явью, она не очень-то благодарна. Джинши оказался за дверью, даже не успев закрыть рот. Из её глаз сыпались искры будто мгновение, широкая улыбка украшала лицо и того меньше: словно Маомао нельзя радоваться дольше, чем она приказала себе в голове.              — Да-да, пожалуйста.       Даже его руки, с потёртыми костяшками и голубыми венами, словно погрузились в уныние, несвойственное миру. Несвойственное тому Джинши, которого знает Маомао. От этой мысли уже её вены закручиваются в завитки. Грустный Джинши если не вызывает жалость, то точно задевает струны её холодной души.       — Господин, вы не поняли.       За эти слова человеку, как Маомао, отрезали бы язык. Только она понимает, что Джинши — её самый редкий, совсем неисследованный цветок — на такое попросту неспособен, что одновременно пугает и расхолаживает.       Маомао наклоняется к нему, как к лисичкам. Убирает чёлку с ресниц, смотрит в глаза, внутри которых поблёскивает вселенская печаль. Джинши не двигается, будто обратился в красивую статую. Неужели слова действительно могут заколдовать?       — Спасибо. Я правда очень рада, что вы сейчас здесь.       — Говоришь это только лишь из-за жалости?       — Нет.       — Тогда я даже не понимаю, что чувствую.       Маомао и в своих-то чувствах разобраться не может, а в чужих — тем более. Её саму сейчас наполняет нечто странное: обжигающее и щёки, и стенки желудка. Словно все эмоции разом выплеснулись на её голову, как водопад.       — Словами я никогда не выражу ту благодарность, которую...       — Перестань. Перестань утешать меня, будто я что-то значу.       Когда Джинши не в духе, умирает малая часть его красоты.       Маомао молча встаёт, берёт руку — ледяную, почти что фарфоровую — и тянет к себе. Её силы едва ли хватает, чтобы хотя бы пошевелить килограммы мышц и костей. Зато она шевелит нечто большее: надежду Джинши, что он всё же не пустой сосуд для исполнения её прихотей.       — Пойдёмте. Моя постель выглядит чересчур роскошно, если спать в одиночку.       Из мешка с трупом Джинши тут же превращается в пушинку, летящую по комнате вслед за Маомао. Совсем как семена одуванчиков, приземляется он тоже мягко — белая простынь почти что не мнётся.       Маомао смотрит на него, опустившего голову под лунным лучом, и чувствует слишком много: чувствует ту же печаль, что обволакивает, как водная слизь, его кожу, чувствует нежность, исходящую из самого сердца, чувствует благодарность не столько за безоар, сколько за сдержанность. И смущение Маомао чувствует тоже: мужчина в её постели впервые. Она стоит перед ним так близко, что видит мелкие родинки на его оголённых плечах и ключицы, как две совершенные прелести тела.       Она так много чувствует, что у неё вот-вот расколется голова. Лопнет, как фонарик физалиса.       — Я помогу.       Дороговизна шёлка сразу ощущается кожей: ткань лоснится и скользит, как лепестки лютика. Падает на пол, словно вес не имеет. И даже вода, мох и грязь в пещере не испортили блестящий атлас.       — Что ты хочешь?       — Самое время мне задать вам этот вопрос, господин. Вы уже исполнили очень многое, что я хотела.       — Получается, дело только в подарках?       — Вовсе нет.       Про большее Маомао даже думать боится: откровенные мысли стряхивает в тот же миг, как паука с плеч.       — Хочу, чтобы я что-то значил.       — Уже.       — Врёшь.       Как же она хочет вцепиться пальцами в его божественное лицо. Оставить на худых щеках следы, больше схожие с дырами, чем с полумесяцами. Ещё никто никогда не поднимал столько злости внутри Маомао: жар накатывает волнами, словно цунами.       — Ваша воля — не верить. Я сказала достаточно.       — Я уже ничего не понимаю. Окончательно встрял в своих мыслях.       — Перекладывая из раза в раз одно и то же, вы ничего не измените.       — Это какой-то намёк, что я — глупый?       — Нет. Это о том, что время уже давно за полночь. Вы очень устали: ваши мысли лучше не станут. Вам нужен отдых.       — Мне нужен отдых другого характера.       — Я не знаю, смогу ли вам дать его в полной мере.       — Ну и ну, Маомао. В такой светлой голове, такие тёмные мысли.       Впервые после разочарования Джинши улыбается. И Маомао не знает: вздохнуть с облегчением от его лисьей мимики или вздрогнуть от жути. Отблески луны делают уголки его губ ещё острее.       — Разве тогда, в пещере, вы не думали о таком?       — Думал. Но не так, чтобы брать тебя силой. Тебе всего лишь нужно было закрыть рот и послушать.       — Вы же понимаете, что знания, которыми я безвольно владею сейчас, — сродни казни?       — Если только будешь говорить всем об этом. Я знаю, ты не такая.       — Не боитесь, что ошибаетесь?       — Я доверяю тебе, Маомао, как не доверяю собственной матери.       Ей не нравится слышать это, а ещё хуже — осознавать. Человек, раскалывающий красотой тысячи сердец, доверяет ей своё сердце, трепет которого она точно не вынесет.       — Так какого характера вам нужен отдых?       — Как же меня это выбешивает: твоя способность обесценить мои слова, словно они — просто-напросто ветер. Хотя для тебя, может быть, так и есть.       — Нет, господин. Вы не правы.       — Неужели? Всё, что я видел до этого, — безразличие. Даже сталь теплее тебя.       Разговаривать с обиженным Джинши — всё равно что спорить с ребёнком. Маомао вздыхает. Луна уже в самом зените.       — Послушайте, господин Джинши, я очень устала. Уверена, что вы тоже. Слова, брошенные мной в пещере... не значат ничего. Понимаете? Они такая же пустышка, как полая ракушка.       — Уж слишком легко ты кидаешься оскорблениями, раз я дорог тебе. Будто получаешь какое-то извращённое удовольствие от моей боли.       Маомао надоедает затянувшийся диалог о сложных чувствах. Она отшучивается:       — Мазохистка ли я? Возможно. Но садизм никак не возбуждает меня.       Джинши цокает:       — Ну почему ты такая, а? Как рыба, скользишь между темами, оставляя меня без ответов.       — Наверное, поэтому я и понравилась вам.       — Уже больше, чем нравишься. Мысли о тебе не дают мне покоя.       — Сейчас я здесь, рядом с вами, а вы продолжаете терять драгоценное время, оставаясь внутри своих размышлений.       — Разве то, что я кручу в голове, возможно наяву?       — К сожалению, я не читаю мысли, господин. Даже по губам изредка понимаю. Скажите прямо, чего вы хотите.       После короткой паузы, он говорит:       — Мне холодно, Маомао. Мне просто не хватает немного тепла.       Вновь Джинши оформил мысль, как узор на замёрзшем стекле. Его ответ Маомао может толковать как угодно: каждому в мире не хватает немного тепла, и каждому разное нужно.       — Пожалуйста, точнее.       — Обними меня. Коснись уже наконец. Чтобы я хотя бы на время перестал чувствовать себя сгнившей сливой.       Как же далёк Джинши от того мерзкого ощущения, которое озвучил ей. Ему холодно, однако кожа у него тёплая-тёплая, как первые лучи солнца весной. И вовсе не мокрая. Маомао обнимает его за шею. Её пальцы касаются контуров лопаток и позвоночника. Скелет можно изучать, трогая спину Джинши, настолько он исхудал.       Изголодавшийся по ласке, он трётся носом о её живот, складывает руки на пояснице. Обхватывает Маомао полностью, как плюшевую игрушку после кошмара. Она зарывается пальцами в его сыроватые на затылке волосы.       — Мне сложно верить, что от такого равнодушного человека может исходить такое тепло.       — У меня температура чуть выше обычного, господин. Не перегрейтесь.       — Ах, Маомао! — Он поднимает щенячий взгляд на неё. Глаза очаровательны, будто роса на побеге. — Какая же ты... несносная. Ведь прекрасно понимаешь, что я не о температуре.       — Понимаю. Только мне проще думать, что вам тепло из-за того, что во мне кипит жизнь.       — В такие моменты тебе не идёт притворяться глупышкой.       — Такие? Я впервые обнимаю вас, господин.       — Помолчи. Дай насладиться тобой.       И Джинши наслаждается. Прижимает её податливое, как воск, тело ещё ближе к своему — так, что Маомао чувствует его твёрдые грудные мышцы и, кажется, вот-вот ощутит биение сердца. Не то чтобы её собственное бьётся ровно как прежде.       — Поспишь со мной, м?       — Изначально я так и хотела. Говорю же: для меня одной такая кровать велика.       — Что, и никаких возражений?       Вновь перед ней привычный Джинши: со своей глупой, довольной улыбкой, которую в другой день она отвергла бы обыкновенной брезгливостью. Но сейчас она просто не способна на это: почему-то в этот миг он красив так, что дыхание застревает на половине пути. Неподражаемое чадо природы.       — Без возражений. Ложитесь — я следом.       Лунный свет, двое в постели, стрёкот сверчков — Маомао будто бы читает книгу Суйрен перед сном: так всё сказочно наяву, что поверить практически невозможно. И она бы не верила, если бы не чувствовала его руки на своей спине, не слышала дыхание перед собой, не видела глаза, сверкающие, как стёклышки, в полутьме.       — Я никогда не спал с кем-то.       Маомао моргает. Выдерживать его немигающий взгляд оказалось сложнее, чем она представляла, и касаться его голой груди — словно касаться оживающей нежности. Ощущения переполняют так, что она чувствует себя одурманенной ласточкой.       — Тебе хотя бы немного приятно? По твоему лицу понять невозможно.       — Да.       Прохладная ночь на улице помогает Маомао не сгореть от его несмелых касаний. И насекомые помогают не сойти с ума от низкого голоса.       — У тебя такая мягкая кожа. Косточки тонкие, как у перепёлки. Как можно в тебя не влюбиться? Ты же даже пахнешь весной: всегда нежно и сладко. Маленькая и беззащитная рядом со мной.       Спрятаться куда-либо Маомао не может. Ей остаётся только гореть, гореть и гореть от стеснения, как роща в бушующем пламени. И хорошо, что все свечи в комнате уже давно не мерцают.       — Сколько собираешься бегать от меня, м? Я так наигрался с тобой в безразличие. У тебя же есть ко мне что-то?       — Да. Только мне так страшно, что лучше прятать чувства, как драгоценность.       — Я понимаю. — Он дотрагивается пальцами до её щёк: ещё одно прикосновение, которое оставляет на её сердце ожог. — Мне страшно не меньше, но и держаться с каждым днём всё сложнее. Особенно в эти дни. И последующие. Теперь всё иначе.       — Вокруг вас много возможностей. Вы сами выбираете мучать себя.       — Глупая. Никого не хочу, кроме тебя.       Маомао гладит его крепкую шею от ключицы до уха и говорит:       — Глупость — ваша верность мне, господин. Рано или поздно ей суждено разлететься в щепки.       — Твои слова режут острее меча. Не вскрывай меня, хотя бы пока я дышу.       — Значит ли это, что вы даёте разрешение после смерти?       — Хитрая. И такая изворотливая. Лисица в капкане.       — Точнее и не сказать.       Впрочем, они оба — звери, запертые в золотой клетке. За прутьями — целый мир, до которого ещё бежать и бежать. И вдруг Маомао понимает, что без раздумий убежала бы вместе с Джинши, подальше от предначертанной жизни — так он смотрит на неё: через полуприкрытые веки и захмелевший взгляд, в котором разлился океан нежности.       — Поцелуешь меня?       — Как?       — Чтобы по-настоящему. Так, как хочется только тебе.       — Ну хватит, господин Джинши. Вы уступаете мне слишком много. Может, я вообще не хочу целовать вас?       — Тогда смысла нет.       — Даже если вам будет очень приятно?       — Я скоро свихнусь, представляя ощущения. Прекращай издеваться надо мной. Если желаешь — целуй. Нет? Откажи прямо.       — Хочу. Даже сильнее, чем разрешала в мыслях, погружающих в сон.       Его губы, сухие и бледные, расслабляются, когда Маомао придвигается вплотную. Улыбка исчезает с его лица, будто её и не было вовсе. Джинши часто и тяжело дышит: взволнован так сильно, что не решается убить сантиметр, задерживающий их поцелуй. Маомао чуть ли не дрожит в эти тянущиеся секунды. Между полураздетыми телами прыгали бы искры, если такое было возможно.       — Ближе. Пожалуйста, ближе. Не могу больше.       В лихорадке. Джинши словно находится в лихорадке: тело горячее накалённого песка, дыхание и голос колеблются, как листья на сквозняке, под прохладными ладонями — маленькие лужи, которые Маомао чувствует рёбрами. Он сдавливает её в тесных объятиях, как сову, которая вот-вот упорхнёт в окно, но с осторожностью, чтобы не сломать косточки.       Она робко целует его, едва ли касается: то ли пробует границы дозволенного, то ли боится запала, клокочущего в его сердце. Чувствует, как он отвечает: гладит пальцами её щёки, притягивает к своему лицу за челюсть, размыкает губы, на ощупь как сухоцветы, чтобы пустить её глубже. Маомао проводит по ним языком.       — М-м...       Мокрее и мокрее — ему недостаточно того, что Маомао целует снаружи. Да и ей самой недостаточно тоже. Языки сплетаются, и она ловит себя на губительном желании: утонуть в его тепле и слюне. Стук её сердца разрывает грудину, эхом отдаётся в ушах. Непослушные пальцы гладят то его шею, то подбородок и уголки губ.       — Осторожнее, Маомао.       Его шёпот хрипит, как рычащий тигр.       — Хотите ещё?       — Очень. У меня голова кружится сильнее, чем после благовоний.       — И у меня.       — Я на пике. Сама чувствуешь. И я не знаю, как поведу себя.       — Можно попробовать вот что.       Она вновь целует его. Джинши уже свободнее, чем в первый их поцелуй: тут же открывает рот, находит её язык, целует, как смерч. Маомао не хочет отпускать ни его губы, ни тело, пока у него не рассыпятся звёзды из недр души. Оказывается, Джинши очень послушный, когда возбуждён до предела: подминается под её тело с такой лёгкостью, как перина.       — Нет. Не заставляй себя делать это.       — Никакого принуждения. Только искреннее желание.       — Искреннеe желание? Решила прикончить меня посредством стыда?       — Стыд? Не узнаю господина Джинши.       Словно кошка, она вытягивается на его теле. Чувствует затвердевшими сосками вздымающуюся грудь, а между ног — крепкий член.       — Я серьёзно, Маомао. Достаточно на сегодня позора.       — Вы не хотите?       — Хочу. Больше, чем когда-либо. Именно поэтому тебе нужно слезть.       — Боитесь последствий?       — В том числе.       — Вы же понимаете, что сейчас будет? Даже если нет, за последствия переживать вовсе не следует. Или всё-таки боитесь чего-то другого?       — У меня опыта нет. Совсем. И выдержки — тоже. Воздержание накладывает отпечатки.       — Ничего.       Кожа на его шее всё ещё пахнет пещерной сыростью, а сдавленное мычание цепляет внутри Маомао что-то очень естественное, исключительно женское — ту часть, которую она прячет ото всех в самом дальнем углу. Запылившиеся ощущения из-за этого стократ ярче, чем в рассказах сестриц. Она двигает тазом, целует солоноватую кожу и чувствует, как с удовольствием приняла бы внутри член Джинши, если бы они сошлись вновь в более чистых условиях.       — Скажи, что это не сон. Такое и при смерти не приснится. Может, я всё-таки умер?       — Вы живой, господин Джинши. Я в самом деле трусь о ваш член. Немыслимая реальность.       Она наклоняется к его уху. Целует мочку и ведёт языком по раковине. Джинши водит руками по её бёдрам, будто хочет быть везде одновременно. Заползает под рубашку, зажимает соски между пальцев. Маомао не удерживает тихий стон, увядающий в мокром поцелуе. У неё мозги окончательно варятся в кашу.       — Замечательный член, господин Джинши. Твёрдый. Давящий так, как следует.       — М-м... Хочу, чтобы ты ощутила меня внутри. Хотя это уже сущая наглость.       Он улыбается в поцелуе. Растрёпанный и счастливый, глядит на Маомао из-под пушистых ресниц. Касается пальцами под грудью. Гладит так, будто запоминает мягкую форму навеки.       Знал бы Джинши, что у неё в голове...       — В другой раз наглостью не посчитаю.       — Значит, поскачешь на моём члене ещё?       — Всё верно. Только не раздуйтесь от спеси, вспоминая об этом.       — Поцелуй ещё. Я уже скоро.       Последний глубокий поцелуй — нежный, словно прощальный. И отчасти это действительно так. Маомао не знает, когда им удастся вновь забыть обо всём, чтобы получить такое быстрое, но желанное ощущение. И внутри неё разливается удовольствие, зажигающее всё тело сразу, когда она слышит довольный, самый протяжный выдох Джинши.       — Я бы хотел проводить с тобой каждую ночь.       Голос Джинши точно мурлыкающая колыбельная. Лёжа головой на его груди, Маомао чувствует, как кружится вся вселенная. Он берёт её руку и поднимает вместе со своей, словно хочет вцепиться в воображаемое созвездие.       — И я.       Его губы по-прежнему мокрые: оставляют след на тыльной стороне ладони. За этим нежным касанием Маомао наблюдала бы вечность.       — Могу я поцеловать тебя ещё раз?       — Бесконечно, пока длится ночь.       С языком или без — поцелуи Джинши приятные, проникают словно под кожу, растекаются дальше по венам, как горячий укол. Он целует её шею, в ладони сжимает ягодицу. Теснит её чуть ли не обмякшее тело как можно ближе к себе.       — Кажется, нужно заканчивать.       — Почему?       — Потому что иначе жить без этого не смогу. Зная себя, буду доставать тебя каждую ночь.       — Жаль, что об этом даже говорить будто бы невозможно.       — Спрятал бы тебя ото всех. Чтобы никто даже не думал, что происходит ночью за стенкой.       — У вас голос совсем ослаб, Джинши. Вам нужен сон.       Он вздыхает, как сама грусть. Маомао гладит его спокойное лицо, пока не слышит, как его дыхание выравнивается и углубляется. Всё-таки она чувствует к Джинши что-то очень тёплое, местами горячее, приятное, но другое — не такое, как с безоаром. Что-то куда более трепетное.       Чувствует в самом деле.