Coup de Grâce

      В последнее время Маомао сомневается, существует ли у безумия Джинши какая-либо граница.       После вскрытия своей настоящей личины он изменился до неузнаваемости. Она видит всё то же лицо, что и прежде, и всё тот же голос зовёт её по имени. Однако его импульсивные поступки никак не укладываются в её голове, словно всё, что она знала о Джинши, выдумала сама.       — Необязательно было клеймить себя, чтобы уединиться со мной.       Ожог она перевязала сразу же, как они остались вдвоём, и сейчас наблюдает за Джинши, расслабленным на кровати чуть поодаль. Освещение от лампы окрашивает его глянцевую кожу в тёмно-оранжевый. Маомао скрещивает руки на груди и облокачивается о прохладную стену, чтобы ослабить головокружение — и это не то чувство приятной лёгкости, как после вина, а прибивающее к полу.       — Мои поступки оказались напрасны.       Он вздыхает как мученик, на что Маомао впивается ногтями себе же в локоть. Если кто из них и может драматизировать, то только она.       — То, что вы сделали с собой, — грань глупости и смелости. В вашем случае — грань тоньше нити.       — Конечно, конечно. Дави меня окончательно.       Если бы она оказалась рядом с ним, наверняка бы отвесила звонкую пощёчину. Так, чтобы он наконец пришёл в чувство и понял, что натворил. Уж слишком Джинши спокоен для человека, который за один вечер чуть не разрушил императорскую иерархию.       — У меня нет цели раздавить вас.       — Подойди.       Она отпихивает ногой их скомканную верхнюю одежду. Идёт к изголовью кровати, вкладывая в шаги злость (может, так он поймёт?) Смотрит сверху в его бесстыжие глаза. Те блестят, как две хрустальные капли.       — Подумай сама. Если мне нужно лишь твоё тело, ставил бы клеймо раба на себе?       — Что бы я ни подумала, мои мысли будут отличны от ваших. И то, что я думаю на самом деле, вы даже воспринять не способны.       Джинши берёт её за запястье. Щекочет кончиками кожу, касается тонких, как травинки, вен. За его убийственную нежность Маомао ненавидит Джинши больше, чем своё сердце, которое вдруг трепещет от его ласки.       Она вздыхает: пальцами Джинши может расплавить не только воск.       — Расскажи, что думаешь на самом деле.       Маомао выдёргивает руку из его хватки. И лучше бы она никогда не узнала его волшебных прикосновений: после них сквозняк в комнате обжигает кожу, как лёд.       Но Джинши упёртый. Не её рука, так рёбра оказываются в его власти. Он сжимает пальцами, как щипцами, её грудную клетку и давит к себе, будто ему уже не терпится уронить Маомао в шёлковое забвение.       — Что вы безалаберный принц. В вашей голове не иначе как опилки, а в сердце — эгоизм, да и только.       Его лицо трогает надломленная улыбка. Тень селится в ямочку. Он поднимает брови, слегка наклоняет голову, надувает разбитую губу. Точно воплощение непорочности. Маомао еле сдерживает себя, чтобы не закричать. Стискивает зубы до скрежета.       — Зачем так жестоко, Маомао?       — Видимо, у вас лихорадка, раз плохо доходит. Иначе я не могу объяснить вашу блаженную мину.       — Когда смотрю на тебя, другой быть не может.       — Достаточно, господин Джинши. Прекратите находиться в спектакле, который разыграли сами для себя.       — Надо же. Ты и вправду разозлилась.       Джинши касается её щеки. В его мозолистых ладонях — ничего, кроме нежности, которая рассеивает мысли Маомао, словно ветер хмурые облачка. Он обводит пальцем контур её нижней губы. Задерживается на сердцевине. На миг в её голову приходит совершенно неуместная идея, которую она тут же отталкивает.       — Теперь ты знаешь, что я чувствую почти постоянно, — шёпотом говорит он.       — Не понимаю, о чём вы.       — Понимаешь. И всё равно зачем-то продолжаешь играть в кошки-мышки. Я думал, в тот раз мы с тобой всё выяснили.       — Лекарь не может появляться в ваших покоях, когда вздумается. Остальные ночи слишком неподходящие.       Взгляд Джинши тяжелеет и гаснет.       — При чём тут... Ах, Маомао. Моя милая Маомао...       Он прислоняет ладонь ко лбу. Его угрюмое выражение напоминает ей человека, не спавшего вечность. Одним глазом Джинши смотрит на неё и спрашивает:       — Ты правда не понимаешь?       Маомао поджимает губы. Конечно, она всё понимает. Даже лучше, чем хотела бы. Только она боится: если озвучит правду, то Джинши снова сделает глупость. Хотя ей сложно вообразить что-то хуже клейма.       Она качает головой, но он настаивает:       — Ответь честно.       Сколько же ему нужно времени, чтобы осознать, какие ломкие у него крылья?       — Единственное, чего я не понимаю, — почему до сих пор не ушла из ваших покоев. И уходить не хочу.       — Наклонись ниже. Пожалуйста.       Маомао слишком хорошо чувствует, что будет дальше. Его губы будто бы уже сомкнулись на её. И она оттягивает этот момент, пока его пальцы опаляют её подбородок, скулу, мочку. Джинши в самом деле решил расплавить её оболочку. Когда он сжимает раковину, внутри Маомао, как дождь в ясный день, разливается приятное ощущение, против которого у неё есть последнее возражение:       — У вас ожог во весь бок. Любите боль?       — Только тебя.       У него такой яркий румянец на щеках, что Маомао чувствует этот жар на себе. В его глазах вновь мерцают искры. Потрескавшиеся уголки губ приподняты в нежной улыбке — не очаровательной, но уютной. Весь его вид — словно обещание спокойного сна после тяжёлого дня.       — Ну же, Маомао. Ложись рядом. Я не кусаюсь.       — Кусаетесь. Ещё как.       Джинши закрывает веки и смеётся, приставляя тыльную сторону ладони к губам. Его тихий смех развеивает напряжение, скопившееся в комнате. Маомао улыбается.       — Так сильно не буду.       Он поднимает край одеяла, кивком приглашает Маомао лечь со стороны здорового бока. Гладит её волосы, когда она кладёт голову ему на плечо. Прислоняется носом к её щеке и трётся, будто вечность Маомао не касался. Прикрыв глаза, она чувствует, как её тело размягчается в его объятиях.       — Поцелуемся?       Его шёпот сжигает злость Маомао без остатка.       — У вас губа разбита, будет болезненно. Кровь потечёт.       — Ничего. Толику боли я потерплю.       Маомао открывает глаза и встречается взглядом с чистой влюблённостью, горящей внутри его широких зрачков. Вдыхает пряный запах вина, которое Джинши пил по её наставлению. И даже не касаясь губами, ощущает жар его тела.       — Вы очень горячий, господин Джинши.       — Грейся. Морозная ночь.       — Серьёзно, вам станет хуже.       — Никакой жар не сравнится с воспоминанием о тебе. Той ночью на мне.       Джинши целует её, проникает языком в рот, заполняет собой, как только может. Маомао уже позабыла, насколько пустеет голова, когда он скользит своим языком по её. Все сомнения и обиды обращаются в колючие импульсы, которые приливают к низу живота. И ей хочется, чтобы Джинши скорее коснулся её между ног.       — Я очень скучал. Готов выпить тебя целиком.       Несмотря на всё, что случилось, Маомао кивает. Отвечает на его сахарный поцелуй — уже более сдержанный, будто Джинши вкладывает в него извинения, которые вряд ли выразит словами.       Его язык, ласкающий губы, пальцы на скулах, шёпот о том, что без неё его жизнь — чёрная клякса, — рождают внутри Маомао хрупкую, как лепесток, надежду в его красивую сказку.       Кровь попадает ей на язык. Маомао разрывает поцелуй и стирает рукавом тонкий ручей с его подбородка. Рана поблёскивает в свете лампы ярче, чем губы Джинши от слюны. Он задерживает её запястье возле своего носа и прикусывает, как ящерица, кожу предплечья.       — Извини, Маомао. Я такой дурак, когда злюсь.       — Я заметила.       Она смахивает чёлку с его лица, прислоняет ладонь ко лбу, схожему с нагретым мрамором. Джинши потряхивает то ли от озноба, то ли от желания. Или боли. Он старается прятать последнюю, но всё-таки глаза подводят его: когда терпеть невозможно, он закрывает их, как если бы внезапно увидел солнце. Маомао плохо представляет, как им двигаться дальше. В постели и в жизни.       — Не хочу причинять вам лишнюю боль.       Его улыбка такая простая, словно он и впрямь не планировал сбежать из Империи. Словно всё, что случилось за ужином, — не более, чем недоразумение. Каприз перед сном. Она смотрит в глаза тому наивному Джинши, которого потеряла будто бы ещё в прошлой жизни. Его личность раскалывается в голове у Маомао на чёрного и белого лисов.       — Я сам себе её причинил. Надо же додуматься... жахнуть себя кочергой, ха...       — Это больше чем обычный ожог.       — В последующие дни — да. Но не сегодня. Сегодня ещё прежняя жизнь.       — Вы так уверены, что император никак не накажет вас ночью?       — Он уже наказал. Самым страшным для меня способом: мы до сих пор в этих стенах.       Сквозь его манерный тон Маомао слышит глубокую печаль. Задуматься о том, что сейчас чувствует Джинши, — словно сжать собственное сердце, пока оно не перестанет биться. Все его старания не привели ни к чему, кроме позора. От этой мысли у Маомао холодеют ладони.       — Лучше поцелуй меня ещё, Маомао. Хватит самоедства для одной ночи.       Она целует его не в губы, а рядом. Сначала в уголок, затем в ямочку, которая появляется, только когда он улыбается. Гладит его затылок, кончиками касается пушистых волос, тянет Джинши к себе, как бы желает, чтобы в её ласке он отпустил все печали. Растворился в тепле её губ и языка, целующих его солёную шею. И для Маомао нет сейчас звука лучше, чем его сдавленный, совсем уязвимый выдох на ухо.       — Может, продолжим в следующий раз? Когда ожог заживёт.       Расслабленный на её плече, он хнычет и кусает, кусает, кусает её шею от ключицы до уха. Кусает вовсе не больно. Играючи. Сейчас каждый его поцелуй приносит Маомао только любовь и жар, которые обжигают тело, как пчелиный яд.       — Какая у тебя нежная шея... словно воздушный рис надкусываю.       — Понятно... Господин Джинши, если станет слишком больно...       — Скажу.              Маомао садится на него, как и в тот раз. Сразу же чувствует, как время повлияло на них: в руках Джинши, поглаживающих её бёдра, от робости ничего не осталось. Его уверенность успокаивает Маомао: словно всё происходящее — правильно. Что по-другому и быть не может.              Балдахин опускается. В тусклом свете, проходящем сквозь плотную ткань, она развязывает рубашку. Снять хлопок с тела ей помогает Джинши. Он гладит её оголившиеся плечи и руки, сцепленные внизу живота. Локти прикрывают соски. И Маомао не знает, от чего расплавится быстрее: от стыда или эйфории.              — Выпрямись.              Даже когда рассудок как пепел, Маомао смекает: Джинши недостаточно только трогать её. Насытиться видом он хочет не меньше, чем чувствовать её губы на своей шее.              Он рассматривает её, облизывая губу. Дотрагивается до груди и сжимает, как кот в лапе добычу. Касается пальцами ключиц и сплетения. И в каждом его неспешном действии и тёмном взгляде Маомао читает лишь одну мысль: «Моя».              — Грудь умещается в ладонях, словно создана для меня. Твёрдые соски.              Говорит ли он это для себя или для неё — понять сложно. Сейчас она вообще мало что понимает. Впитывает, как почва влагу, его касания, которые анализировать вовсе не хочется.              — Нежный живот.              Он ведёт пальцем до пупка и чуть ниже. Из-за трепета между рёбер Маомао кажется, что она вот-вот выкашляет своё сердце.              — Косточки лезут из кожи. Нехорошо, но всё равно прекрасна.              Касания к тазовым выступам для неё особенно острые, ведь Джинши так близок к самому сокровенному.              Он обхватывает её ягодицы и прижимает к себе. Так, чтобы она чувствовала, насколько восхитительно выглядит.              — Вкусные формы... Весь день только и целовал бы тебя. Всю. Ты красивая. Клянусь, только моя.              — Хотела бы ответить вам тем же.              — Отвечай. Теперь никто не смеет думать, что я принадлежу кому-то ещё. И ты в том числе.              — О вашем клейме знают всего лишь три человека. Для остальных я по-прежнему заноза. Дурнушка, которую жалеет милосердный Джинши.              — Не хочу слышать это. Ни одна из них не достойна даже видеть нас вместе.              — Вряд ли увидят.              — Маомао! О, Маомао... Ну почему ты считаешь себя никем? Почему преуменьшаешь мои намерения? Я говорю искренне: красивая и только моя.              — Ваша влюблённость туманит вам голову. Боюсь, ваше сердце разобьётся от правды.              Он ухмыляется. Маомао хочет поцеловать его бледные губы, чтобы стереть хитрое выражение.              — Так ты переживаешь за моё сердце?              — Конечно. От вашей жизни зависит моя.              Джинши хмыкает и сам тянется за поцелуем. Пальцами он заползает под шов её штанов, гладит кончиками лобок, отчего у Маомао окончательно сбивается дыхание, а руки смыкаются на его шее.              — Твои непокорность и ум возбуждают меня. Только ты можешь спорить со мной, даже оказавшись почти что на члене.              Его слова и ласки зажигают Маомао как спичку. Её разрывает желание впечататься в кожу Джинши, стать с ним наконец одним целым. Его выдержка в самом деле стальная, если всё время рядом с ней он испытывает подобное чувство.              — Моя жизнь может измениться, как только... приму тебя в себе. Понимаешь, Джинши?              — Я буду рядом.              — Надеюсь на твои мечты.              — Думаю, мои скромные знания помогут тебе отбросить сомнения.              Чему научился со времени их последней близости, Джинши показывает с гордостью, будто сочащейся через всё его тело. Он целует соски, пальцами давит на её второе маленькое, но такое чувствительное сердце. Перекатывает напряжение с нежностью, не схожей ни с чем, что ощущала Маомао. Её ноги хотят свестись сами по себе, голова падает на плечо Джинши, громкий выдох тает в его взъерошенных волосах.              Выше её сил — думать только о том, насколько твёрдый член упирается ей между ног. Маомао хочет скорее почувствовать его внутри; снять тянущее, сладкое ощущение, размывающее силуэты вокруг.              На её глазах собираются слёзы, когда он целует мочку и вместе с тем раздвигает припухшие губы. Распределяет секрет по всей промежности. Впервые Маомао чувствует себя такой мокрой и податливой. Везде.              Она больше не может терпеть.              — Хочу, Джинши...              — Что? Скажи.              — Тебя. Внутри.              Если бы он мог, то, наверное, замурчал бы — настолько его поведение напоминает кошачье. Маомао целует его в губы. Натягивает край его штанов, когда он убирает пальцы, чтобы раздеть её полностью.              Прохлада касается её голой кожи, а затем и ладонь Джинши. Он шевелит пальцами, как если бы манил её к себе. Жар, берущий начало внизу, обволакивает Маомао повсюду. Тело будто масло на солнце.              Когда он припадает губами к её шее, Маомао рукой отодвигает его бельё, чтобы коснуться сначала жёстких волосков, а потом — бархатистой, горячей кожи. Внутри Маомао всё замирает, и она задерживает дыхание на секунду. Джинши упругий, тяжёлый, приятный. Настолько, что ей даже хочется коснуться его губами. Оставить сухой поцелуй.              В следующий раз.              В следующий раз она точно сделает это.              — Нравится?              — Да.              — Мне очень приятно. Можешь сжать сильнее.              Джинши расслабляется, облокотившись о спинку кровати. Сквозь его полуприкрытые веки Маомао чувствует на себе хищный взгляд, а в нескромных прикосновениях — нетерпение. Своё и его.              Низ живота сводит тянущая боль; Маомао прикусывает губу и жмурится, насаживаясь на член. Однако Джинши дарит ей всем своим телом те ощущения, о которых она грезила с момента их поцелуя. И мимолётная боль гаснет. Сердце же вот-вот выпрыгнет из груди из-за нового чувства.              Джинши гладит её щёку и обращает взгляд на себя. Но Маомао не выдерживает его глаз, мерцающих, как солнечные блики. Прижимается своей грудью к его, обнимает руками шею, целует за ухом. Принимает Джинши целиком.              Он содрогается и быстро, как в агонии, шепчет:              — В тебе очень узко, у меня по всему телу мурашки зудят. Обнимаешь меня так тесно со всех сторон. Никогда не чувствовал себя лучше.              Когда он подхватывает Маомао за ягодицы, она хочет возразить. Хочет напомнить ему об ожоге. Сказать о том, что лучше она всё сделает сама. Но как только Джинши поднимает её и насаживает вновь, все ненужные мысли вылетают из головы, словно осы из банки.              Наверняка он даже не ощущает её вес, в отличие от удовольствия. Маомао дышит в его шею, хрипя и постанывая, сплетает свои пальцы друг с другом. И ей сложно ласкать Джинши как-то ещё, ибо каждое его движение выбивает воздух из лёгких. Вдруг Маомао чувствует, что из неё совсем скоро вырвется ощущение, скребущее чуть ли не душу.              — Никому тебя не отдам. И коснуться не позволю тоже. Только моя.              — Джинши...              Запах его кожи опьяняет Маомао, как не опьяняет ни один алкоголь. Жар его тела, вид мышц, сбивающихся в крепкие бугры, налитые вены распаляют, как шоколад. Глаза Джинши закрыты, рот приоткрыт, губы пересохли.       Она целует Джинши, но тут же сама отрывается от его губ: хочет, чтобы её мысли и ощущения занимал только его толстый член.              Возвращает голову на его плечо, прижимается носом к открытой шее, губами касается вены, пульсирующей, как и её сердце. Соски трутся о его грудь, пальцы путаются в волосах, рваные выдохи всё громче и громче — Маомао едва узнаёт себя, словно внутри неё всё время жила другая личность, о которой она даже мысли не допускала.              И всё же это она — всё та же Маомао, но впустившая Джинши в своё сердце. Позволившая ему изучить самую сокровенную сторону души. От осознания, или, скорее, от ритма, сжигающего и мысли, и дыхание, её тело пронзают мурашки, будто ожившее удовольствие царапает вдоль позвоночника. Внутри груди пляшут тысячи искр.              — Маомао... не могу больше.              Она чувствует Джинши глубже, острее. И его дрожь сильнее, чем после ожога. Ресницы так же подрагивают, глаза под закрытыми веками будто закатываются. Его протяжный выдох звенит в тишине комнаты. В этот миг Джинши настолько беззащитен, что Маомао внезапно осознаёт, насколько хрупкую жизнь он доверяет ей.              — Мне так хорошо и плохо одновременно. Какое странное чувство...              Он улыбается, изнеженный и расслабленный, и прислоняет ладонь ко лбу. Вероятно, у него разболелась голова, и лихорадка усилилась. Но с румянцем на щеках и блестящими глазами он такой красивый, что Маомао откладывает порицания. Только гладит его шею с обеих сторон.              — Похоже, мне получилось удивить тебя?              — Да. Сумел несколько раз за сегодня.              Он смеётся:              — Ох, Маомао, неужели всё ещё злишься?              Джинши сгребает её в объятиях, как кипу из цветов, и целует в подбородок. У Маомао кружится голова от того, насколько его много. Словно он затекает вместе с потом в каждую её пору.              — Нужно принять ванну.              — Прикажу завтра. Не против?              Маомао кивает и спускается с него. Между ног теперь болезненная пустота.              Ложится рядом. Сонливость накрывает её, словно шёлковое одеяло. Её глаза закрываются, но она кое-как смотрит на бинты, скрывающие под собой страшную тайну. Поверхность чистая. Пион по-прежнему спрятан.              — Болит? — спрашивает она, когда Джинши поворачивается, чтобы обнять её.              — Конечно.              — Вот ведь... Джинши.              — Ну, ну. Не смотри на меня так. Я очень счастлив в эту секунду. И мгновения назад тоже был.       Она улыбается в ответ и признается:              — Я тоже.