love and lust (wanna be yours)

— Ты правда будешь не против, если я займусь сексом с кем-то другим? Первое, что говорит Шейн в трубку после трёх дней тишины. Ни звонков, ни вестей, ни даже двух галочек под сообщениями Ильи, подтверждающих, что их прочитали. До этого Илья сказал, что если Шейн хочет, то может заниматься сексом с другими людьми. Они постоянно в разъездах — и на друг друга почти не остается времени. Он не верит в понятие «измены» — Шейн же ему не принадлежит. Илья не имеет такой власти.  Шейну так и не довелось по-настоящему исследовать свою сексуальность вне собственных фантазий и опыта наедине с собой. И Илья не хочет даже представлять, что однажды Шейн пожалеет о том, что слишком рано связал с ним свою жизнь. Как Шейн вообще может быть уверен, что ему достаточно Ильи? Они не совсем ванильные, но в их сексуальной динамике есть определенные рамки. Каким бы ни был обширным список того, что они уже попробовали или вписали в свои границы, есть вещи, которые они не будут делать и за пределы которых не станут выходить. Просто потому что ни Илье, ни Шейну неинтересно заниматься этим друг с другом. Но что, если желания Шейна подвержены влиянию Ильи? Что, если где-то есть партнер, который больше увлечен пассивной ролью, и этого достаточно, чтобы Шейн понял, что ему, возможно, понравится быть сверху? Он любил Шейна все эти годы, любил с тех самых пор, когда спал с людьми, чьи имена стерлись из памяти. Секс — не то же самое, что любовь. Это не две стороны одной монеты. Он доверяет Шейну — так же, как и себе — в том, что тот способен переспать с кем-то еще, но при этом продолжать любить Илью. Оставаться верными в том смысле, который действительно имеет значение. Любовь и похоть могут существовать отдельно друг от друга. Он много об этом думал. Верил в это. Убедил себя, что поступает самоотверженно — делает это ради Шейна, чтобы тот не чувствовал, будто что-то упускает. Будто оказался в ловушке чего-то, на что никогда по-настоящему не соглашался. Ты правда будешь не против, если я займусь сексом с кем-то другим? Оказывается, Илья еще как против. Услышать это, произнесенное вслух, почти заставляет его вздрогнуть — будто рядом с самым ухом раздается резкий, ломкий звук, от которого он не успевает отпрянуть. ​​ Илья не знает: Шейн спрашивает потому, что уже с кем-то переспал, или только собирается. В ухе зудит, в барабанной перепонке глухо пульсирует — и все же Илья врет: — Конечно, нет. Если ты этого хочешь. Вот чего ты хочешь? Он слышит, как Шейн резко выдыхает в трубку, а затем замолкает. Илья ждет, сидя на диване в гостиной, прижав телефон к уху и сжимая колени так сильно, что костяшки пальцев белеют. Сердце бешено бьется о ребра, пульс подскакивает. Разум бьет тревогу: «Почему Шейн ничего не говорит?» Это самое оглушительное молчание, которое он когда-либо переживал, пока Шейн не прерывает его: — Хорошо. Илья моргает, уставившись в телевизор. И даже не может сказать, что происходит на экране. Что, блядь, это «хорошо» значит? Шейн сказал это, потому что… у него был кто-то на уме? Кто-то ждал его? Или… Следующая мысль встает костью поперек горла. Проглотить ее, кажется, невозможно. Внутри зудит еще сильнее. Шейн уже с кем-то спал? Вот почему он ничего не писал три дня? Нет, это просто смехотворно. Шейн не такой спонтанный. Он планирует, проводит исследование, работает целенаправленно. Невозможно, чтобы он нашел кого-то за три дня по дороге из Филадельфии на сегодняшнюю игру. Невозможно. Слишком мало времени. Недостаточно пространства, чтобы тщательно все обдумать. Шейну нужно его пространство… «Ваша первая встреча не была запланирована. Ты спросил его номер в отеле и появился там», — нелестно подкидывает мозг. «Это другое! — отвечает он самому себе. — Все было иначе!» Правда ли? Да. — Что значит «хорошо»? — прочистив горло, спрашивает Илья. Он проводит ладонями по коленям, пытаясь согнать лишнее, беспокойное напряжение, прежде чем встать; ноги недовольно ноют после долгого сидения. — Это значит… Ладно. Я… понимаю, откуда это идет, — просто отвечает Шейн. В его голосе звучит странная нотка, которую Илья не может распознать — тот самый тон, которым Шейн говорит, когда старается не выдать ни одной части себя. И слышать его, обращённым к себе, одинаково больно и неожиданно. — Ты выглядел грустно, когда уехал, — осторожно напоминает Илья. — Думаю, я это переживу, — резко отвечает Шейн. Глаза Ильи сужаются, и вопрос срывается с губ быстрее, чем он успевает затормозить себя. — Ах, Холландер. У тебя есть кто-то на примете? Кто-то… Есть ли кто-то? Ты уже спал с ним? — Нет, — отвечает Шейн, но это никак не успокаивает Илью. — Ладно, так что… — Мне нужно идти, — перебивает Шейн, и Илья слышит шорохи на фоне. — Скоро игра. Илья кивает, но затем вспоминает, что Шейн не видит его, и издает подтверждающий звук. — Поговорим позже. Я лю… — Шейн прерывается на полуслове. Илья ждет, затаив дыхание, с тяжестью, камнем лежащей в животе. Неужели Шейн больше не может сказать ему, что любит его? — Я люблю тебя. Пока, — шепчет Шейн тихо, будто не хочет, чтобы Илья слышал. Прежде чем Илья успевает поймать эти слова и вернуть их в десятикратном размере, укутанными теплом, прежде чем он вообще успевает ощутить хотя бы крошечное облегчение, Шейн вешает трубку. Связь прерывается, и Илья прижимает телефон к уху дольше, чем готов признаться.

***

Илья уже несколько дней живёт как в подвешенном состоянии — вынужден все время быть настороже рядом с людьми и будто выпадать из собственного тела, когда остается один. В животе у него что-то мечется — это не назовешь ни танцем, ни бабочками. Эти слова слишком лёгкие, слишком приятные для того, что он чувствует. Нет. По внутренностям расползается паразит, который шепчет: что-то не так. Это неприятное волнение, возникающее, когда ты знаешь, что тебя вот-вот вырвет, и ты склоняешься над унитазом, готовясь к неизбежному. Илье кажется, что это хуже, чем внезапный приступ тошноты. Ожидание того, что вот-вот случится, только усиливает нарастающий страх. Сказать, что это ужасно — ничего не сказать. Он перегибает палку в раздевалке, надеясь, что никто не заметит его зеленеющего лица. Высмеивает Дайкстру за любовь к кантри-музыке. Раздает Хейзи непрошеные советы о том, как стать вратарем получше, и в ответ получает выставленный средний палец. Будь громким. Смотри куда угодно, только не туда. Не дай им подумать, что что-то не так. Все в порядке. Даже тренер Вибе смотрит на него с тихой тревогой — тем самым взглядом, каким он обычно окидывает игроков, которые упрямо пытаются выйти на лёд, хотя очевидно начинают заболевать. Это не отражается на его игре настолько, чтобы провал команды можно было списать только на то, что у Ильи был неудачный день. За последние несколько дней их с Шейном переписка будто застоялась и превратилась в бесконечный цикл из: «привет, ты как?», «хорошо, а ты?», «хорошо, отличная игра», «спасибо, и у тебя», а затем снова: «привет, как твой день?» Даже эмодзи с поднятым большим пальцем, которым Шейн реагирует на его глупые мемы и гифки, ощущается иначе. Будто он ставит ее на автопилоте, а не с тихой улыбкой или с тем самым закатыванием глаз — с раздражённой нежностью, о существовании которой Илья раньше даже не догадывался. Илья слишком боится позвонить, чтобы не усугубить ситуацию. И вообще не знает, должен ли. Он едва понимал, что делать, когда Шейн так разозлился на самое первое предложение, что уехал из дома Ильи и вернулся обратно в Монреаль. А теперь он якобы «в порядке» с этим? Что вообще его «хорошо», черт возьми, значит? «Хорошо» в духе: «Я понимаю, о чем ты»? «Хорошо» в духе: «Спасибо, что сказал, но я не буду этого делать»? «Хорошо» в духе: «Я согласен…» В конце концов Шейн разрывает этот странный цикл неловких сообщений. Отправляет ссылку с простой подписью «в удобное тебе время», будто они коллеги в каком-то скучном офисе. Он переходит по ссылке, попадает на форму от «Майкрософт» с названием «Установление Границ для Поиска Сексуальных Партнеров вне Отношений» и сразу же закрывает ее. Что это нахуй такое? Затем нерешительно возвращается к вкладке в браузере, молясь всем богам, что глаза его обманывают. Но нет. Шейн на самом деле отправил ему опрос, чтобы выяснить, что он может делать, а что нет, если собирается переспать с кем-то еще. И там дюжина вопросов. Каждый половой акт сопровождается дополнительными уточнениями. Илья собирается покончить с собой сразу после того, как подорвет штаб-квартиру «Майкрософта». Вторая база (то есть активные ласки, прикосновения через одежду). Изображения мелькают в голове без разрешения: руки больше его собственных касаются Шейна; руки меньше его собственных и мягче ощупывают Шейна сквозь одежду, пока не запомнят очертания тела. Прокладывают маршрут, который Илья открыл. Сам проделал. Провел часы, дни, годы, изучая красоту и тонкости тела. С любовью, заботой и преклонением. Как вообще кто-то может пытаться… Он, пошатываясь, отступает к краю кровати; ноги подламываются, а тяжесть внутреннего дискомфорта становится слишком невыносимой для его тела. Третья база (стимуляция гениталий) Могут ли они заняться со мной оральным сексом? Могу ли я заняться оральным сексом с ними? Нет, нет… Не могут! Они не знают, что делать. Они не знают, когда тебе нравится, чтобы тебя дразнили, а когда нужно, чтобы тебя брали полностью. Не почувствуют разницы между тем, когда ты хочешь, чтобы тебя использовали, и тем, когда предпочитаешь сам доводить до предела — пока другой человек не окажется в твоей власти. Не найдут тот самый выступ, который ты любишь, когда я дразню его нижней стороной языка… Он вытирает влажные ладони о простыню, чувствуя, как их сводит судорогой, будто кто-то вонзает острые иглы в мягкие участки рук. Хоум-ран (анальный секс, полное проникновение) Могут ли они проникать в меня? Могу ли я проникать в них? Могут ли они проникать в меня игрушками? Могу ли я проникать в них игрушками? Могу ли я подготавливать себя, или разрешено проникновение пальцами? Сколько пальцев можно? Живот болезненно сжимается. Кислота будто разливается по внутренностям, обжигая и разъедая все на своем пути. Желчь поднимается по пищеводу, и Илья резко прижимает ладонь к горящей шее, пытаясь не дать ей пройти выше. Есть позы-исключения? Могу ли я целоваться? Могу ли я использовать язык? «Нет. Нет! Не можете! Ничего из этого! Иначе я вырву им руки прямо из…» Илья чувствует, как ноют коренные зубы от того, с какой силой он сжимает челюсть; взгляд прожигает экран, пока он яростно тычет пальцами в телефон. Нет, нет, нет — отмечает он напротив каждого вопроса. Пальцы дрожат к моменту, когда он добирается до последнего вопроса. Внутри все обрывается. Можно ли заниматься сексом без презервативов, если он предоставит доказательство отсутствия заболеваний, передающихся половым путем? Илья мечется по комнате и набирает Шейну, прежде чем успевает передумать. Шейн берет трубку после третьего гудка. — Алло? «Алло!» — хочется передразнить Илье, но вместо этого он рявкает: — Шейн, что за хуйня? Это какая-то шутка для тебя? Молчание на проводе прерывается раздражающе спокойным голосом: — Ты думаешь, что я потратил два часа на составление анкеты в шутку? Илья безрадостно смеется. — Я сказал, что ты можешь трахаться с другими людьми, Холландер. Мне не нужны… — Мне нужны, — сухо перебивает Шейн. — Мне нужно знать правила. Чтобы не ранить ни себя, ни тебя в конечном итоге. «Ты уже делаешь мне больно…» — И ты боялся обсудить это по телефону? Поэтому тебе пришлось отправить мне ебаную экзаменационную работу о… — Хорошо. Можем поговорить об этом по телефону. Я думал, вдруг тебе нужно время, чтобы обдумать, — говорит Шейн, повышая голос. — Начнем с первого вопроса? Вторая база… — Остановись, — выдавливает Илья, пытаясь унять дрожь в голосе. — Я не… «Я не хочу, чтобы ты это делал. Я не хочу делить тебя с кем-то». — Ты не… — осторожно отвечает Шейн. — У тебя появились какие-то сомнения? «Да!» — хочет выкрикнуть Илья в телефон. «Скажи это. Просто забери свои слова назад!» — умоляет сердце. — Нет, — врет он снова. Слышит, как Шейн вздыхает.  — Хорошо, — в голосе прослеживается нота разочарования. Сделав паузу, он спрашивает: — Ты хочешь заниматься сексом с другими людьми? — Нет, — мгновенно отвечает Илья, без малейших сомнений. — Нет, я не хочу кого-то еще. Это… это о тебе. Для тебя. У тебя не было опыта с другими людьми. — Ага, — тихо произносит Шейн. — Для меня. Желчь поднимается к горлу, сколько бы он ни пытался сглотнуть её обратно. Он чувствует, как она разъедает изнутри, лишая способности говорить. — Отправь заполненную форму. — Ладно, — хрипит Илья. Отрывает телефон от уха и бросает куда-то за спину. Слышит, как он отскакивает, а затем с грохотом падает с кровати, приземляясь с громким стуком, эхом разносящимся по комнате. Только когда он выкуривает половину пачки сигарет и легкие начинают протестовать, требуя остановиться, он наконец заполняет эту тупую форму и нажимает «отправить». Такое ощущение, будто он сам подписал себе смертный приговор — сам совершил преступление и сам же себя осудил. Может, он этого заслуживает.  Да, да, да — ставит он на все, лишь бы Шейн пошёл и сделал это, даже если от одной мысли он готов сгореть дотла. В анкете был только один вопрос, на который Илья по глупости ответил «нет» — хочет ли он знать о людях, с которыми будет встречаться Шейн: подробности, имена и что именно они будут делать. Он не уверен, что фраза американцев «счастье в неведении» уместна в этом случае.

***

Они снова возвращаются к бездумному водовороту сообщений, состоящих из «эм, привет, как дела?» Каждое мгновение бодрствования Илья борется с отчаянным желанием спросить: «Ты уже переспал с кем-то? Кого-то нашел? Нашел парня, который отсосет тебе в кабинке туалета в баре? Разрешил фанату подрочить тебе за ареной после игры? Позволил другому игроку пригласить тебя к себе домой? Он наклонил тебя через кухонный стол и…» Он просто хочет, blyad’, поговорить со своим парнем. По-человечески. Хочет услышать, как прошел его день. Узнать, какой птичьей диеты придерживается сегодня и когда собирается побаловать себя нормальной едой. Хочет, чтобы Шейн снова присылал ему видео на Youtube из серии «животные, которые вряд ли станут друзьями» с подписью «это мы». И отправлять миллион сердечек, как какой-нибудь влюбленный идиот из колледжа. Хочет обсудить с ним тот русский фильм «Аванпост», который Светлана уговаривала его посмотреть пару месяцев назад. Илья подозревает, что в основном потому, что там есть актриса по имени Светлана. Хочет вместе с ним перемывать косточки Скотту Хантеру и придумать уже сороковой способ назвать его древним, ни разу не используя слово «старый». Скотт Хантер такой древний, что, наверное, лично помогал хоронить Сталина. Скотт Хантер был еще жив, когда золото использовали вместо денег. Скотт Хантер наверняка дружил с Иисусом. Он хочет, чтобы Шейн присылал ему эмодзи с поднятым большим пальцем — и чтобы это было искренне. Илья всегда чувствует, когда в этом нет сердца. Они застряли в холодной и темной бездне. Один шаг — и фундамент, на котором они стоят, мгновенно рухнет. Но Илья уже летит вниз. Он живет в той же стране, что и его парень. Путешествует в Штаты, затем летает обратно в Канаду, и они вынуждены проводить недели без встреч друг с другом. Эти украденные мгновения — все, что у них было. Все, чем он мог заполнять пустоту внутри, пока Шейна нет рядом. А теперь его лишили даже этого. Или это Илья безответственно все потерял. Позволил выскользнуть из пальцев. Илья не способен дать имя существу, которое завладело его телом. Оно развело в нем адский огонь и выжигает все вокруг себя. Спустя три дня команда понимает, что с ним что-то не так, потому что каждый раз, когда он приходит, в раздевалке повисает неловкая тишина. Он много огрызается; его командные речи перед матчами звучат так горько, что места для вдохновения не остается. Настолько, что тренеру Вибе приходится вмешиваться, чтобы смягчить яд его слов. Буд, который обычно бы отвел его в сторону и спросил «в чем твоя, нахуй, проблема», теперь ограничивается осторожными разговорами — почти как переговорщик с заложником, будто к груди Ильи примотана бомба. Похоже, влюбленность в него, которую Лука тайно лелеял, тоже на временной паузе. Никогда не знакомьтесь ближе со своими кумирами. Он играет зло, яростно, агрессивно. Если в первой игре это срабатывает — быть ещё большим засранцем, чем обычно на льду, — то уже в следующем матче его отправляют в штрафной бокс. И к тому моменту, когда его выпускают, даже такой опытный игрок, как он, не способен развернуть игру в свою пользу. Особенно когда вся команда так на него рассчитывает. Он испытывает своего рода извращенное удовлетворение, когда смотрит репортажи о матчах Шейна и его команды. Они все еще выигрывают больше в сравнении с его командой, но Шейн явно чем-то выбит из колеи. Это отмечают как фанаты, так и комментаторы. Знак… Ему нужен лишь знак, что происходящее влияет на Шейна так же сильно, как на него. Тот Шейн, который вылетел из его дома после ссоры — вот Шейн Холландер, которого он знает. Шейн Холландер, который прислал ему 25 вопросов в «Майкрософт» опроснике (пошел нахуй, Билл Гейтс), чтобы выстроить границы для односторонних открытых отношений, тоже, как ни неприятно, соответствует Шейну.  И Илья ненавидит это, хотя, казалось бы, тот факт, что Шейн способен смотреть на все так… клинически, должен был бы хоть немного унять его тревогу. В этой анкете нет ни заботы, ни любви; совсем не похоже, что Шейн просто скопировал их сексуальную жизнь и теперь аккуратно раскладывает Илью по строчкам рядом с другими людьми. И все еще ничего не помогает. Ничто не унимает зудящее чувство, что все покатилось к черту. Собственное тело ощущается чужим, словно кто-то его захватил. Кто-то младше, по-детски капризный, закатывающий истерику, потому что плохой дядя украл его любимую конфету. И он в полушаге от того, чтобы подбежать и разукрасить вора в синяки за то, что тот забрал его собственность. Он будто одержим и чувствует себя собственником. Жар внутри душит, только сильнее будоражит чудовище, которое бьется за грудной клеткой, рвется наружу — броситься за Шейном, вонзить в него когти и спрятать под ребрами. Никогда не выпускать из поля зрения. Никогда не позволять кому-то еще даже смотреть на него. Ему противно от того, насколько телесно, первобытно он это чувствует. Стыдно за собственное лицемерие. Это ведь он говорил Шейну: я не верю в измены, я не владею тобой. «Я не владею. Не владею. Не мой. Не так», — вдалбливает он себе снова и снова, надеясь, что однажды эта мысль закрепится. Он отчаянно хочет в неё поверить — чтобы она потушила огонь внутри, заглушила визг в голове, от которого раскалывается череп. Хочет, чтобы она распустила каждый напряжённый мускул в его теле, скрученный и застывший в ожидании удара, который так и не приходит.

***

Последней каплей становится то, что Шейн перестает ему писать. Оттава играет с Нью-Джерси дома, Монреаль с Нью-Джерси — тоже у себя. В течение двух недель — даже когда общение между ними было, мягко говоря, ужасным, даже после того, как Шейн отправил эту форму, подписанную самим Сатаной, — они все еще переписывались. Хотя если бы кто-то увидел переписку со стороны, то просто бы решил, что они деловые партнеры. Но это все еще хоть что-то. Шейн не пишет ему целый день, и Илья не понимает, к кому еще он, блядь, может обратиться. Если Шейн не хочет с ним общаться, вряд ли Пайк знает, где он, или сможет убедить его парня поговорить. Он не хочет беспокоить Юну и Дэвида — а как объяснить, почему Шейн игнорирует его? Оттава выигрывает, и Илья едва это осознает, несмотря на то, что победы для его команды случаются не так уж часто. Но он просто не может заставить себя радоваться. Никто даже не удивляется, когда он отказывается праздновать. Монреаль тоже разбивает Бостон, и Илья с телефона смотрит, как их команда радуется, смотрит, как они говорят, что будут праздновать всю ночь, смотрит, как Шейн качает головой и с мягкой улыбкой выражает согласие. А затем местоположение Шейна перестает обновляться, и все рушится. Илья ждет секунду, минуту, полчаса. Шейн все еще не отвечает на его чертовы сообщения и не берет трубку. ЛИЛИ хорошая победа, холландер победный бросок впечатляет копируешь мои приемы? не на пятерку, но пойдет что-то не так с телефоном? не поздравишь меня? так по-канадски — быть вежливым геолокацию отключил? не обновляется? ты еще на арене? До боли сжав зубы, Илья набирает Пайку. Тот не берет трубку — гудки тянутся и обрываются. Он звонит снова. И еще раз. Пока Пайк наконец не отвечает. — Господи Иисусе, кто-то умер? Что за хуйня, Розанов, уже поздно и… — гремит голос Хейдена в трубке вместо приветствия. — Где Шейн? Он не отвечает на мои звонки, — говорит Илья, не теряя времени на приветствие. — Алло-о? Розанов? Это ты? — Пайк, — устало выдыхает Илья. — Давай без… — Розанов, я буквально не могу — ты звучишь, как будто под водой… — Где Шейн? — орет Илья в трубку, словно пытается докричаться до Монреаля. — Ты спросил, где Шейн? Шейн с командой празднует. Он резко замолкает. — Ты не с ним? — Господи, да где тебя носит, чувак? Алло? Я не с Шейном. Джеки приболела, я дома с ней. Шейн с командой в «Сиэле». Честно, удивлен, что он согласился — не в обиду, но это обычно не в его стиле, особенно если меня рядом нет… Илья сбрасывает, не дав ему договорить. Он яростно смотрит вниз, в глазах мутнеет. «Сиэль». Тот самый ночной клуб, где Илья однажды увидел Шейна с Роуз Лэндри. Вышедшего в свет, без тени стыда, прижатого к кому-то другому, окутанного фиолетово-синим светом. Он спотыкается, а затем, словно гравитация давит ему на плечи, начинает оседать вниз. Колени болезненно ударяются о твердый пол, и ему приходится резко выбросить руки вперед, чтобы не рухнуть окончательно. Шейн. В «Сиэле». Кто-то прикасается к Шейну. Кто-то танцует с ним. Кто-то гладит его лицо. Кто-то целует его веснушки. Кто-то, кто может быть опасным… Он пытается остановить поток, сдержать давление, которое сдавливает грудь, но не может. Плечи сгибаются вперед, горло сводит спазмом. Его один раз рвёт всухую, и изо рта вырывается резкий звук. Этот звук разрезает тишину пустого дома и возвращается эхом, заставляя Илью снова закашляться и судорожно хватать воздух, пока его не выворачивает желчью. Горло зудит и жжет от кислоты, глаза слезятся, и он пытается заставить себя дышать ровнее. Спотыкаясь и покачиваясь, он все-таки поднимается на ноги. Завтра вечером у него рейс в Буффало. Шейн не хочет с ним разговаривать. Шейн делает именно то, на что Илья дал разрешение. Он сам установил границы и будто подписал себе приговор, не поддался, когда Шейн пытался дать ему шанс отступить. Это не имеет никакого значения. Он не может этого сделать. Даже если Шейн никогда его не простит. Даже если унизит себя. Даже если Шейн прямо сейчас с кем-то исследует в себе ту часть, которую никогда не откроет с Ильей. Он будет умолять. Молить на коленях. Эгоистично попросит Шейна снова быть его. Полностью, без условий — принадлежать только Илье, до последней клетки.