love and lust (wanna be yours)

Дорога до Монреаля занимает два часа, и Илья делает все, чтобы уложиться — даже когда трасса начинает сливаться в одно сплошное пятно, а огни машин впереди расплываются большими мутными кругами из-за слез, которым он упрямо не дает пролиться. Даже когда тело каждые несколько минут судорожно дергается, будто пытаясь избавиться от последних остатков еды, пока его не начнет трясти от пустоты. Пайк написал ему полчаса назад: Шейн все еще где-то в городе, но он тоже не мог до него дозвониться. Илья едва не уводит машину в кювет, когда до него доходит, что это значит. Уже далеко за два часа ночи. Илья вынужден припарковаться в двух кварталах на какой-то отвратительной полупустой стройке, потому что улицы переполнены машинами. Он чуть ли не решается оставить свою посреди дороги, но делает глубокий вдох, чтобы не принимать поспешных решений. Илья не идет, не ускоряет шаг, не бежит — он мчится к клубу. Без какого-либо плана. Даже не знает, там ли Шейн или уже уехал домой. Уехал с кем-то другим… Он спотыкается на пути ко входу, стараясь не поскользнуться на льду. Порывистый ветер режет щеки, легкие протестуют, призывая замедлиться. Когда Илья замечает его, то впервые за день — что уж тут, за последние несколько недель, — чувствует облегчение. Шейн. Выходит из клуба, один. Он выглядит — господи — потрясающе. Волосы падают на лицо, белая рубашка чуть заправлена в брюки, потому что, конечно же, только Шейн чертов Холландер мог одеться в клуб полуофициально. Он обнимает себя одной рукой, дрожа от холода, выдыхает видимые клубы холодного воздуха и, нахмурившись, смотрит в телефон.  За его спиной грохочет музыка, неоновая вывеска отбрасывает вокруг светящийся ореол, фонарь отражается в волосах и прорисовывает тени на скулах. Красивый. Прекрасный. Потрясающий. Каждое прилагательное будто высечено в его имени. Илья мог бы любоваться им часами, полностью погрузившись в момент, завороженный загадкой, которой является его парень. Chudo.  А затем звук, раздавшийся позади Шейна, лопает этот пузырь. — Шейн, — зовет кто-то на выходе из клуба. — Эй, чувак, это твоя? Нашел девушек, которые украли. Мужчина — точно кто-то не из его команды, отмечает Илья — высокий, выше Шейна, выше самого Ильи, подходит к нему почти вплотную, вторгаясь в личное пространство, с кожаной курткой Шейна в руках. — Ох, спасибо, Зейн. Не стоило утруждать себя поисками… — Да ну, чувак. Не могу поверить, что девушки Монреаля уже до такого опустились, — мужчина — Зейн — дразнит ослепительной улыбкой. Шейн тихо посмеивается и смотрит вверх-вверх-вверх на Зейна. Что-то уродливое закручивается в груди Ильи, пока он наблюдает, как Шейну приходится запрокидывать шею, чтобы посмотреть на него. Дурацкий высокий мужик. Шейн тянется за курткой, но замирает, когда Зейн предлагает помочь надеть ее обратно. Вот где Илья теряет последние остатки разума. — Холландер! — кричит Илья, шагая вперед. Две головы резко поворачиваются к нему. Недоумение на лице Шейна сменяется шоком, а затем тревогой. «Блядь. Успокойся. Не глупи, не сделай чего-то, из-за чего Шейн тебя возненавидит…» — Розанов? — выдавливает Шейн, широко распахнув глаза. Илья игнорирует его и встает между ними, пряча Шейна за своим телом, будто так легко скрыть эти мускулистые девяносто килограммов. — Твой друг, Холландер? — спрашивает Илья с самой фальшивой улыбкой, на которую только способен, бросая оценивающий взгляд на парня. Хотя тот выше его на пару сантиметров точно. Шейн за его спиной что-то бормочет, прежде чем хрипло выдавить: — Эм, Зейн, это… Илья Розанов. Он… — Друг, — заканчивает Илья за него, прищуриваясь, и пристально смотрит на Зейна. Друзья. Ну, если друзьями называют своих любовников и бойфрендов. — Я его друг. Приехал забрать — трезвый водитель, да, Холландер? — О, эм… — Зейн переводит взгляд с одного на другого и приподнимает бровь, глядя на Шейна, который начинает заметно чувствовать себя неуютно. — Приятно познакомиться, мистер Розанов. Я брат одного из игроков Монреальской команды. — Я возьму куртку, — говорит Илья, полностью игнорируя предыдущую фразу. — Холландеру действительно пора домой. Зейн встречается взглядом с Шейном и снова медленно протягивает куртку, которую Илья забирает с большей силой, чем требуется. Он поворачивается, чтобы надеть ее на Шейна. Тот бросает на него неодобрительный взгляд, вырывает куртку и натягивает сам.  — Пока, Зейд, — выдавливает Илья, подталкивая Шейна вперед. — Зейн… — Увидимся. Спасибо, Зейн. Приятно познакомиться, — бросает Шейн напоследок через плечо. Всегда такой вежливый канадский мальчик. Они отходят достаточно далеко — грохот клуба затихает и становится лишь отдаленным воспоминанием, — и напряжение между ними растет с каждым шагом. Илья наконец прерывает тишину: — Шейн… — Ты на своей машине? — спрашивает Шейн сухо, его челюсть сжимается. Он идет рядом с Ильей, но мгновенно отстраняется, стоит тому попытаться слегка задеть его плечом, будто каждое прикосновение обжигает. — Да, пришлось припарковаться подальше. Глупые дороги, никаких парковок в два ряда… — Почему ты здесь, Розанов? Какого хуя, — шипит Шейн, бросая на него испепеляющий взгляд, и тут же отводит его в сторону — словно боится, что кто-то посмотрит ему в глаза. Плечи Ильи напряжены, но с губ слетает саркастический смешок. — А что, ты не рад видеть своего парня? «Слишком поздно? Господи, я хочу забрать свои слова назад. Я приехал, чтобы сказать тебе…» — Мой парень должен быть в Оттаве сейчас. У тебя перелет через шестнадцать часов, так что уж извини, если я немного запутался… — Расстроен, что я прервал твой вечер с Зейдом? — перебивает Илья, и в его голосе сквозит неподдельная ревность. Они заходят на тускло освещенную стоянку, где он припарковался. Шейн резко вскидывает голову. Брови взлетают вверх, рот приоткрывается. — Что? Они останавливаются в нескольких метрах от машины, наконец повернувшись друг к другу, и застывают, встретившись взглядами. — Я приехал с сюрпризом к своему парню, а он очень зол, что я поймал его с другим мужчиной… Это совсем не то, что он собирался сказать. У него был план — пусть и довольно примерный, расплывчатый, — и он должен был поступить иначе. Извиниться. Сказать Шейну, что не хочет, чтобы тот спал с кем-то еще. Но теперь все это кажется далеким. Илья не способен думать трезво, когда переполнен эмоциями, и Шейн, продолжающий отдаляться от него, даже не рад его видеть и… — Боже, замолчи. Закрой свой рот, — срывается Шейн. Его лицо пылает красным. — Прежде всего, его зовут Зейн… На лице Ильи проступает раздражение, и он закатывает глаза. Его разрывает от ужасного желания спросить, почему Шейн краснеет. Из-за кого. — Мне похуй, как его зовут, я… — И не говори «поймал», как будто ты застал меня с поличным, — выплевывает Шейн, делая шаг вперед. С каждым словом расстояние между ними сокращается. Илья не может отвести взгляд от его пронзительных глаз. В зрачках пылает огонь, и ему хочется одного — сгореть в нем дотла. — О, так как же мне это называть? — выпаливает Илья. — Когда ты игнорируешь меня целый день, и, когда я наконец нахожу тебя, ты… — Я что? — требовательно спрашивает Шейн, сжимая кулаки, и подходит ближе, почти касаясь его груди.  Жар его злости пульсирует между ними, и Илья не может не почувствовать, как он разжигает голод у него в животе — искры поднимаются вверх по позвоночнику. — Ты видишь, как я с кем-то говорю, и сразу предполагаешь, что я с ним спал? — А это так? — спрашивает Илья низко. Он наклоняет голову, задерживая взгляд на упрямо сжатых губах Шейна, затем поднимает глаза и встречается с его взглядом — словно бросая вызов: попробуй отведи. Он вздрагивает, когда понимает, что Шейн уже смотрит на него — и, судя по всему, заметил, как Илья уставился на его губы. Илья знает этот взгляд, знает маршрут, по которому движутся его глаза: сначала останавливаются на губах, затем скользят к скулам и только потом поднимаются к глазам. Словно ему нужно мгновение, чтобы собраться. По лицу Шейна пробегает сложное, трудно читаемое выражение, когда он наклоняется ближе — их лбы почти соприкасаются. Его глаза сияют чем-то, что Илья не может назвать: злость, боль, желание, переплетенные друг с другом.  Когда он наконец говорит — это шепот, лишь для Ильи:  — Ты же ответил на опрос. Я думал, ты не хочешь знать, с кем я трахаюсь? Затем Шейн вдруг вырывается из его орбиты, забирая с собой все тепло, будто наказывая Илью за то, что он посмел приблизиться. Он проходит оставшиеся метры до машины, сжав кулаки по бокам. В Илье вспыхивает что-то горячее и рваное, толкает его вперед — он идет следом. Вцепляется в Шейна отчаянной хваткой, разворачивает и прижимает спиной к холодной металлической двери машины.  Илья нависает над ним, взгляд темнеет. Тело вздрагивает от малейшего прикосновения. Пульс грохочет в ушах, когда он замечает, как пылает лицо Шейна, как ярко проступают веснушки даже в тусклом свете, как расширяются зрачки при взгляде на него. — О, — горько смеется Илья. — Это заводит тебя, да? Что твой парень поймал тебя прямо в процессе? Шейн что-то рычит, а затем толкает Илью в сторону. На мгновение кажется, что он собирается обойти машину и сесть на переднее сиденье. Но вместо этого он открывает заднюю дверь, без всяких прелюдий хватает Илью и заталкивает его внутрь. Илья издает ошарашенный, растерянный звук, когда падает на сиденье, пытаясь понять, что тут, черт возьми, происходит. Но Шейн уже резко двигает передние сидения и перебирается назад, неловко устраиваясь на его коленях. Из легких Ильи будто выбивает весь воздух, кровь шумит в висках, когда Шейн оседает на его бёдрах, удобно устраиваясь сверху своим весом. Bozhe moy. — Что… — начинает Илья, но замолкает на полуслове, когда руки Шейна находят его пояс и стягивают с него джинсы и белье до колен. Куртка летит в сторону следом, отброшенная резким движением. — Холландер… — Илья пытается остановить эти суетливые движения, но Шейн лишь шлепает его по рукам. — Ты выглядел так, будто был готов трахнуть меня прямо там, перед Зейном. Что же случилось? — говорит Шейн, дразня его взглядом. Прежде чем Илья успевает ответить, Шейн продолжает. Его голос сбивается: — Тебя возбуждает, что я занимался сексом с кем-то, кроме тебя? Поэтому ты хотел, чтобы я снова с кем-то спал? Весь оставшийся самоконтроль испаряется. В этом нет ничего возбуждающего. Его глаза наливаются красным от ярости; хочется разодрать собственную кожу, содрать ее до оголенных нервов, чтобы Шейн остался единственным, кто сможет собрать его обратно. Желание — это слово, предназначенное для Шейна. Илья хочет только его — никого другого. Сухожилия на его шее — первое, к чему он тянется, подаваясь вперед, пока Шейн не упирается спиной в сиденье. Пальцы вплетаются в его темные волосы, оттягивают голову назад, и Илья впивается в его кожу зубами. Шейн издаёт ошарашенный вздох и срывается на шипение, когда зубы Ильи царапают и терзают чувствительную кожу, стирая грань между болью и удовольствием.  Шейн только сильнее его подстегивает: закатывает глаза, больше обнажая шею, пальцы крепче впиваются в кудри Ильи. Каждое движение резкое и безжалостное, будто просит: еще, еще, еще. Илья делает это целенаправленно, не волнуясь о том, как эти отметки будут смотреться на нем завтра. Его волнует только одно — чтобы синяки были видны издалека; чтобы каждый понял: Шейн отмечен. Шейн Холландер — его. Шейн ослабляет хватку в его волосах и спускается вниз по груди, к ширинке джинсов, подталкивая Илью двигаться быстрее. Илья не смог бы рассказать, что происходило дальше. Казалось, все затянуло туманом — как опьянение, в котором мир становится мягким, медленным, слегка плывущим.  На улице подмораживает, а они даже не завели машину, но Илья чувствует, будто закипает. Каждый раз, когда он движется, возникает ощущение, словно вот-вот соскользнет с кожаных сидений. Он не знает, насколько далеко Шейн готов зайти. Пытается сказать, что у них даже нет ничего под рукой. Но Шейн уже тянется к своему кошельку, который упал на пол, копается в нем, достает два квадратных пакетика с лубрикантом и сует ему в руки. Илья неловко пытается поймать их, и его накрывает еще одной волной раздражения, прежде чем Шейн напоминает ему с хмурым взглядом: — Это ты их туда положил, мудак. Затем Шейн разрывает один из квадратиков. Ладони уже скользкие от лубриканта, и он вводит в себя два влажных пальца. Морщится от прохлады, наклоняясь вперед, чтобы найти лучший угол. Илья мгновенно ловит его, впиваясь пальцами в бедра, полностью завороженный видом, не способный отвести взгляд, даже если бы хотел. Он хочет увидеть, как Шейн пылает всеми оттенками красного, как веснушки отчетливо виднеются на щеках. Хочет оставлять следы на шее. Хочет видеть припухшие от укусов губы. Но машина все еще выключена, и единственный свет, который у них есть, — блики луны, танцующие на стеклах. Он перехватывает контроль, раскрывая Шейна. Пальцы двигаются с отточенной легкостью — что-то, что никто другой никогда не узнает и не поймет, чему никогда не научится. Илья точно знает, куда нажимать, когда давить, когда раздвинуть пальцы или добавить еще один. Знает, когда слишком много, а когда недостаточно. Он по звукам понимает, когда Шейну хорошо, когда нужно больше; по тому, как срывается его голос между словами, чувствует, что тот почти находит свою сладкую точку. И знает, прямо как сейчас, когда Шейн глухо стонет и торопит его двигаться быстрее, что он не готов — что выталкивает себя за пределы собственных границ. Илья так сильно хочет дать ему то, что он просит. Хочет согласиться на все, но не может. Не станет, если это значит причинить ему боль. — Блядь… Готов, я готов, — стонет Шейн, зажмурившись, и сильнее насаживается на пальцы. Но Илья игнорирует его, добавляя третий, и Шейн издает раздраженный, глухой звук откуда-то из горла. — Я… — Нет, не готов, — рычит Илья, переставая двигать пальцами. — Я решу сам, или не буду делать этого вовсе. Шейн смотрит на него, тяжело дыша, впиваясь пальцами в плечи. Что-то в тоне Ильи заставляет его отступить, и он не продолжает спор. Как бы он ни злился, ни хотел огрызнуться в ответ, Илья знает: под всей этой маской Шейн жаждет быть хорошим для него и тут же расцветет, стоит Илье назвать его хорошим мальчиком. Moy horoshiy. Когда Илья наконец доволен своей работой, Шейн бормочет «не прошло и года, блядь». Илья тщательно смазывает его лубрикантом из второго пакетика, прежде чем он выпрямляется и опускается на его член со сдавленным стоном. Слишком быстро, слишком много. Илья чувствует себя в коконе чужого тепла. — Блядь, Шейн. Все хорошо? Шейн не замедляется, только лихорадочно кивает; он ждет ровно столько, сколько нужно, чтобы тело хоть немного привыкло к растяжению, и затем приподнимается и опускается сам. Он движется навстречу ему с жадностью, кипящей отчаянием: одна ладонь упирается в грудь Ильи, другая — в холодное стекло окна. Илья смотрит на него потемневшими глазами. Каждый нерв оголен. Каждое движение его бедер простреливает позвоночник разрядом удовольствия. Его накрывает — так, как может накрыть только от Шейна, когда одновременно ощущаешь все сразу, каждое малейшее движение, каждую искру. Он хочет этого. Жаждет, как кислорода. Слушать вздохи и стоны, видеть, как на лице появляется блаженство. Понимать, какой угол доведет его до предела, какое прикосновение заставит дрожать. Он хочет всего — хочет держать все под контролем и дать Шейну чувство безопасности, как никто другой. Его руки хватаются за все подряд. Он раздражен тем, что они еще наполовину одеты. Но ему нужно — хочется — добраться до каждой его части. Пальцы скользят под рубашку Шейна, касаясь жестких линий тела; кожа влажная, горячая на ощупь. Он обхватывает один бицепс, и Шейн стонет, кивая: еще, еще, еще. Двигаться тяжело. Ремень безопасности давит в спину, и Шейну явно не лучше, будучи зажатым между грудью Ильи и передним сиденьем.  Ему ничего не остаётся, кроме как держать голову рядом с головой Ильи — та зажата в его большой ладони, чтобы случайно не удариться о крышу. Он мысленно извиняется, понимая, что завтра кожа на бедрах и ногах Шейна будет болеть от того, как грубо джинсы терлись о голое тело. Когда он чувствует, как темп Шейна сбивается, как дрожат от напряжения его бёдра, слышит этот хриплый вдох — когда воздуха уже не хватает, потому что он весь израсходован, — Илья берёт инициативу на себя. — Все еще хорошо? — спрашивает Илья, когда Шейн останавливается.   Холландер выдыхает в ответ жадное «да», звуча совершенно измотанно; он наваливается на Илью всем своим весом, изо всех сил стараясь подстроиться так, чтобы позволить ему задавать темп. Илья крепко упирается ногами в пол и в ответ резко подается бедрами вверх, выбивая еще один стон — сразу из них обоих. — Думаешь, Зейн мог бы дать тебе это? — выдыхает Илья. Мышцы напрягаются от приближающейся разрядки. — Илья, — выдавливает Шейн; тон его голоса становится выше. Из горла вырывается похотливый стон, когда Илья меняет угол, ударяя по той самой точке, заставляя его жмуриться и сжимать пальцы ног от удовольствия. — Ответь мне, — требует Илья и затем полностью останавливается, борясь каждой клеткой своего тела с порывом поддаться безрассудной страсти. Шейн издаёт болезненный звук у его шеи, и Илья отстраняется; лицо Шейна мокрое от слез, глаза блестят — в них читается обида. — Никто, — шепчет он, качая головой; влажные волосы падают ему на глаза. — Илья, никто. Только ты, только ты. Пожалуйста, пожалуйста. — Только я, — Илья скрипит зубами и снова начинает двигаться, пытаясь создать это сладкое трение между ними. — Только я. Слышишь меня? Неважно, с кем ты будешь, никто никогда не сможет заставить тебя чувствовать так. Такой красивый, нуждающийся, разрушенный. Только для меня. — Никто. Никто, Илья, — голос Шейна срывается, когда его тело сжимается вокруг Ильи; он подаётся вперёд, распадаясь на части. Шейн оплачивает той же монетой, когда его рот впивается в левую сторону шеи Ильи, зубы смыкаются в укусе — как раз в тот момент, когда оргазм накрывает обоих. Для Ильи это слишком — жгучий укус рассыпает искры по коже, Шейн сжимается вокруг него, как тиски, кончая без единого прикосновения к себе. Темп сбивается, все распадается, и его самого накрывает горячей, ослепительной волной, прежде чем он кончает внутрь Шейна.