love and lust (wanna be yours)

Стекла машины запотели повсюду за исключением размазанного отпечатка ладони, который Шейн оставил. Слышно только их сбившееся дыхание — грудные клетки поднимаются и опускаются в унисон, пока они пытаются прийти в себя. Руки Ильи плотно сжаты вокруг Шейна. Сердце колотится так быстро, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Всего на секунду есть только он и Шейн — вместе, соединенные во всех возможных смыслах, — и все равно Илье мало. Всегда мало. Никогда не будет достаточно. Он разглаживает помятую и расстегнутую рубашку. Половина пуговиц на месте, а другая, вероятно, разбросана по машине. Илья поглаживает затылок, переходит к веснушкам — не глядя, знает, что они на месте, — скользит вниз к плечам, спине, бедрам, проводя ладонью по следам от своих же пальцев. Добирается до растяжек на ягодицах и бедрах, несмотря на то, что не видит их. Илья чувствует покой и умиротворение, совершенно противоположные боли и тревоге последних недель. Тело больше не содрогается от мысли, как сильно хочется изрыгнуть содержимое желудка. Но во рту сушит, и на задворках сознания мелькает мысль, что он забыл что-то важное. Кто-то говорит ему это издалека, чуть приглушенным голосом, но он не слышит ни слова. Он хочет спросить, есть ли у Шейна влажные салфетки, но замечает пару обычных и обходится ими, думая, не стоило ли тщательнее поискать презервативы, потому что сейчас Шейну придется ехать домой с тем, что из него будет вытекать. Да, сама эта мысль достаточно горячая, чтобы Илья начал снова возбуждаться, но он знает, что Шейн ненавидит беспорядок. С другой стороны, Шейн должен был подумать об этом раньше. Он буквально залез Илье на колени и взял то, что хотел. Что ему нужно было сделать — отказать? Он извиняется, когда Шейн морщится от шершавой текстуры салфетки на коже, и попутно шепчет: «Мой любимый, мой хороший». Илья успевает заправиться обратно в джинсы, умудряется натянуть на Шейна белье — тот обмяк мертвым грузом, упрямо не двигаясь, пока он пытается привести их в порядок. «Мелкий засранец», — думает Илья с нежностью, проводя пальцами по его влажным от пота волосам и зачесывая их назад. А затем слышит всхлипы. Сначала совсем тихие, сдержанные, не привлекающие внимания. Но потом ощущает горячие слезы на шее, пока Шейн пытается спрятать лицо. — Шейн? — спрашивает Илья, пытаясь сморгнуть звезды перед глазами. Опускает взгляд и пытается приподнять лицо Шейна, но тот упрямо отворачивается и всхлипывает ещё громче. — Шейн? — более настойчиво повторяет Илья. Руки сами тянутся к нему. Утешить, заземлить. — Шейн, ты в порядке? Мой хороший. Что с тобой? Шейн, пожалуйста, позволь мне… Тебе больно? Где? — умоляет он. Шейн тихо смеется ему в плечо, а затем снова сдавленно всхлипывает, и сердце Ильи разрывается на части. — Везде больно, — шепчет Шейн срывающимся голосом. Илья снова чувствует прилив тошноты к горлу. Сразу же отпускает Шейна и прижимает руки к себе, словно боится, что разрушит все, к чему прикоснется. В груди оседает душащая тяжесть, и ему снова трудно дышать — совсем не так, как раньше, когда он жадно ловил воздух. Теперь его пронзает холодом. — Шейн. Я… Блядь. Где я… Дай мне… — Илья лихорадочно пытается понять, что происходит; в голове воют тревожные сирены. — Тебе так нравится эта идея, что я сплю с кем-то еще?  Шейн наконец отрывает голову от его шеи и смотрит на Илью. В глазах блестят слезы, рот опущен. Когда он смотрит на Шейна в ответ, в голове на короткий миг становится тихо. Панику сменяет замешательство. — Что? — выдыхает он сухо. В горле — выжженная пустыня. — Какой-то твой чертов кинк? — продолжает Шейн. В его голос просачивается остаток прежней злости — под той болью, которую он тщетно пытается скрыть. — Это тебя возбуждает? — Нет, — с ужасом отвечает Илья. Он колеблется, но все же касается лица Шейна, с облегчением выдыхая, когда тот его не останавливает. Илья проводит по щекам, дрожащими пальцами ловя слезы. Его собственные глаза предательски щурятся, и к уголкам подступают слезы, готовые пролиться. — Шейн, ты правда думаешь, что причина, по которой я… — А что еще мне остается думать? — зло спрашивает Шейн. — Ты сказал, что я могу спать с другими людьми. Ты ответил на этот тупой опросник. Ты появился из ниоткуда после того, как игнорировал меня весь день. Чтобы… Что? Поставить свою метку собственничества? Скажи мне, Илья, потому что тебе придется мне объяснить. Что еще я должен думать? Кроме того факта, что мой парень не хочет меня так же сильно, как я хочу его… — Нет, — перебивает Илья отчаянно; по щекам уже текут слезы. Он притягивает Шейна еще ближе, их лбы сталкиваются. Ему важно видеть его, поймать его взгляд, убедиться, что Шейн смотрит в ответ и понимает. — Я был не прав. Я ошибся, когда сказал, что меня это не беспокоит, — признается Илья. Слова, которые он так отчаянно хотел сказать Шейну неделями, наконец вырываются из груди. Они оставляют синяки, хоть он наконец и чувствует облегчение. — Меня это вымораживает… блядь, Шейн… как это описать?.. Я убью любого, кто коснется тебя. Я думал, что… что забочусь о тебе. Думал, что меня… недостаточно. Может быть, — заканчивает Илья. Эти оправдания звучат жалко даже для него самого, особенно теперь, когда он произносит их вслух. — Мне достаточно тебя, — отвечает Шейн сразу же, скользя пальцами по его лицу. — Илья. Илья, мне не нужно спать с кем-то еще, чтобы знать… мне достаточно только тебя. Илья закрывает глаза. Звук застревает где-то в горле. Он кивает и расслабляется под прикосновениями Шейна, позволяя стереть последние сомнения и тревоги. — Ты говорил, что я тебе не принадлежу, — тихо произносит Шейн. — Вот что ты по-настоящему чувствовал все это время? — Шейн… — Когда я… Это даже стыдно, я никогда не понимал, что люди имеют в виду, когда говорят, что кто-то — их. А потом ты сказал, что любишь меня, и я подумал, что ты наконец ничей, только мой? Печаль и неуверенность в голосе Шейна оказываются последним ударом, и Илья чувствует, как рушатся остатки его стен. Никакой защиты не остается, только обломки и пыль, такая густая, что ею можно захлебнуться. — Извини меня, — с трудом выдыхает Илья, стирая слезы. — Прости меня. Прости меня, Шейн. Мой, ты мой. А я твой. Никогда… Никогда, никогда не было момента, чтобы я этого не хотел. Шейн… Илья тянет его вперед, и Шейн с легкостью подается навстречу, будто их притягивает друг к другу невидимыми нитями. Шейн больше не может сдержать рыдания, вырывающиеся из груди, и дает им волю — он редко позволяет себе такое.  Его руки кружат на голове и шее Ильи, пытаясь зацепиться, будто он боится, что Илья вдруг неожиданно исчезнет. Илья в ответ обнимает его сильными руками — даже если они дрожат — стараясь унять дрожь Шейна, заставить боль стихнуть. Ему хочется спрятать его навсегда в этом пространстве между ними, созданном только для двоих. «Rodnoj moj. Только мой». Он хочет прикоснуться к Шейну везде и сразу, но ему не хватит ни рук, ни пальцев. Хочет утешить, приласкать; хочет жадно присвоить себе его нежность. Его голод по Шейну не имеет конца; близко — все равно недостаточно близко. Он хочет покрывать поцелуями кончики его пальцев, местечко на шее, где бьется пульс, линии челюсти, румянец на щеках, веснушки, рассыпанные под глазами, его губы… Илья неожиданно вздрагивает, когда понимает кое-что. Странный зуд, который он до этого ощущал на губах. Они не целовались. Он не поцеловал Шейна за все это время. «Мы даже не целовались…» — Что? — бормочет Шейн, слегка ерзая. Илья даже не осознает, что говорит вслух, но ему все равно, не тогда, когда его сердце бьется в агонии. И все равно каким-то образом чувствует себя бесконечно далеким от Шейна — даже когда тот прижат к нему вплотную, так близко, что их сердца, кажется, бьются в такт. — Мы не целовались… Я не поцеловал тебя, — хрипло выдыхает Илья, осторожно поворачивая лицо Шейна так, чтобы снова посмотреть ему в глаза. — Любимый, я даже… Шейн сокращает последнее расстояние и отчаянно прижимается к его губам. По ощущениям — это как глоток свежего воздуха. Илья притягивает его еще ближе, плотно прижимая к себе, и хочет дышать только Шейном, Шейном, Шейном. Со стороны, наверное, они выглядят удивительно: с красными, мокрыми от слез лицами, они цепляются друг за друга, как после разлуки длиной в годы. Шейн на вкус как соль. В их поцелуях нет ни ритма, ни логики — лишь хаотичное движение губ. Но им все равно. Каждый поцелуй, как первый: разжигает желание и заканчивается тем, что они не хотят отпускать друг друга. ​

***

— Я не получал от тебя звонков. Все твои сообщения пришли, когда я был в «Сиэле». Поэтому я и вышел на улицу, — говорит ему Шейн позже той ночью.  Они уютно устроились в постели Шейна, его голова прижата к подбородку Ильи. Он рассеянно гладит спину Ильи, обводя родинки, словно созвездия. Ладонь Ильи покоится на затылке Шейна, как и подбородок. Их ноги переплетены под одеялом, и Илья едва удерживается от того, чтобы поддразнить его из-за волос, которые щекочут кожу. Илья тяжело вздыхает и отвечает: — Чертов Bell, — ворчит он, проводя свободной рукой по линии челюсти Шейна. Тот довольно мычит. Следующие слова Шейна звучат тихо, но уверенно: — Я не собирался заниматься сексом с кем-то другим… даже если… даже если ты… с этим в порядке. Илья тяжело сглатывает. Горько улыбнувшись, он наклоняется вперед и целует Шейна в лоб — извинение за то, что заставил его волноваться. Он колеблется, прежде чем задать вопрос, который кажется несправедливым, но все же произносит: — Почему ты не сказал об этом? Что не хочешь? Ты отправил это… — он замолкает, неопределенно махая рукой. Опросник, посланный сатаной. Шейн кусает губу, обдумывая вопрос, выдыхает и говорит: — Я действительно думал, что ты этого хочешь. И я… просто не мог понять… Илья моргает, уставившись в стену. Скрытый смысл этих слов очевиден для него. Я воспринял твои слова слишком буквально. — И может… тебе не нравилось, что я не такой же опытный, как ты, — заканчивает Шейн с грустной улыбкой. Илья чувствует, как у него перехватывает дыхание, и быстро опускает взгляд, поднимая лицо Шейна и обхватывая челюсть пальцами; сердце разрывается от его выражения. Он яростно качает головой, прежде чем выдавить: — Нет. Никогда. Никогда… об этом не было даже и мыслей. Шейн. Я люблю все твои первые разы со мной. Я эгоистичный человек… — Неправда, — прерывает Шейн, берет его за руку и крепко сжимает. — Ты не эгоистичный. Он говорит так уверенно, что Илья мог бы поверить. — Я бы тоже хотел быть твоим первым во всем. — Так и есть, — уверяет Илья и притягивает его ближе, вдыхая запах кожи, мягкий после душа и цитрусового геля. — Все разы, которые имели значение. Первый парень. Первый человек, которого я люблю, — он улыбается, а затем шепчет: — Первый человек, с которым я хочу провести всю жизнь. Всю жизнь. Лицо Шейна озаряется мягким светом после признания, и он улыбается Илье в грудь. — Первый любовник? — Ты первый, кого я люблю. Так что, да, первый любовник, — отвечает Илья так же серьезно, как когда они пришли объясняться к Дэвиду и Юне. Шейн больше не поправляет его, объясняя значение слова на английском. И даже не испытывает прежней неловкости. Только чувствует себя застенчивым, когда Илья произносит его. — Прости, — говорит Шейн спустя пару секунд. Пальцы замирают на груди Ильи, прямо там, где бьется сердце. — Я должен был четко сказать, что не хочу заниматься сексом с другими людьми. Должен был сказать, что мне это не нужно. Я ни о чем не жалею с тобой, Илья. Илья издает мягкий протестующий звук. — Нет, это моя вина, Шейн, я соврал. Прости. Я думал, что спокойно к такому отношусь, но на деле нет. Ты же не можешь читать мои мысли. Илья чувствует, как Шейн собирается что-то сказать, но замолкает, поэтому прижимается своим лбом к его и спрашивает: — Что такое? — Мы… — начинает Шейн, — в моногамных отношениях. — Да, — сразу же соглашается Илья, он знает это слово. — Только я, ты, и больше никто.   «Мой», — хочет добавить он, сжимая талию Шейна. — Я все еще верю в измены, — продолжает Шейн твердо. — Я не рассматриваю любовь и секс как… Будто ты можешь любить кого-то одного и заниматься сексом с другими людьми. Ну… я знаю, что существуют открытые отношения, но не уверен, что мне они подходят. — Никаких открытых, — говорит Илья. — Все двери закрыты, Холландер, — добавляет он решительно. Шейн фыркает от смеха, когда Илья, сам того не замечая, крепче сжимает его. — Хорошо, — соглашается Шейн. — Потому что если ты мне изменишь… — Ты убьешь меня? — Хейден поможет мне закопать тело. — Хоть один раз в жизни испытаю к нему уважение, — обреченно вздыхает Илья и добавляет: — Ты тоже не можешь мне изменять. — А что? Убьешь меня? — Убью себя. — Илья… — Шучу я, шучу, Холландер, — посмеивается Илья, когда Шейн окидывает его сердитым взглядом, слишком похожий на злого котенка. — Ха-ха-ха, очень смешно, — ворчит Шейн, вжимаясь головой в грудь Ильи, и устраивается поудобнее. Он медленно вздыхает, сворачиваясь калачиком, будто пытаясь забраться Илье под кожу. — Когда ты должен уехать? — сонно спрашивает он. — Ах, это, — говорит Илья, подтягивая одеяло повыше. — Я и забыл. — Илья. — Шейн. — Розанов. — Холландер. — Ты не должен был… — Не должен был что? Приезжать сюда? Позволить Зейну Малику украсть тебя? — Илья с невозмутимым видом тыкает пальцем в бедро Шейна, выводя раздражающие узоры, пока он не начинает ерзать и не отталкивает его руки. — Это не Зейн Малик. Зейн Малик не такой высокий. — Да пофиг. Погоди, — Илья поворачивает голову, чтобы получше разглядеть Шейна. — Откуда ты знаешь Зейна Малика? Шейн приподнимает бровь. — Он был в One Direction. — Откуда ты знаешь One Direction? — Все знают One Direction. — Не Шейн Холландер. Ты ничего не знаешь про… — Ой, завались, я же не в шапочке из фольги хожу, — фыркает Шейн, шлепнув его по груди. — Они были очень популярными… — Как же зовут других участников? — испытывающе спрашивает Илья, приподнимая брови. Шейн прикрывает рот, и Илья наблюдает, как он краснеет. — Ох, так ты знаешь только мистера Зейна Малика? — дразнится Илья, прищурившись. — Какое это имеет значение? — отвечает Шейн, отводя взгляд. — Ты помнишь только его имя, почему? — продолжает допытываться Илья. — Боже мой, Розанов, почему это… ты что… ревнуешь? — Шейн недоверчиво смеется. Да. — Нет, — отвечает Илья быстро, слишком быстро. Шейн смотрит на него, не в силах скрыть улыбку. Очевидно, не верит. Почувствовав себя чуть смелее, он пожимает плечами и говорит: — Ладно, хорошо… Я не знаю так много их песен, но помню его. — Ах, так он был твоим любимчиком? — Я бы это так не назвал. Я не знаю остальных участников. Но он… — Он? Шейн пытается сохранить нейтральное выражение лица. — Он тогда… Да и сейчас… Очень хорошо выглядит. Наверное, мне следовало понять это тогда… — Что у тебя была большая гейская влюбленность в Зейна Малика? — немного раздраженно уточняет Илья, охваченный иррациональной ревностью. «И тебе было окей, что он будет спать с другими мужчинами», — проскальзывает угрюмая мысль. «Отвали», — обиженно отвечает Илья сам себе. — Это не была большая гейская влюбленность, — Шейн делает паузу для пущего комедийного эффекта и добавляет: — Ну, может… я просто думал… Я тогда не понимал, что мужчины могут быть хорошенькими… Илья фыркает, и на его лице появляется очаровательно возмущенное выражение. — Ах, так теперь он стал хорошеньким, да? — саркастично уточняет он. — Почему бы и нет? — Ты не называешь меня хорошеньким. — Потому что ты называешь меня хорошеньким, — поправляет Шейн. — А что, если я тоже хочу, чтобы меня так называли? — спорит Илья. — Тогда тебе придется соответствовать, — Шейн смеется, когда Илья возмущенно ахает, открывая и закрывая рот, как рыба. — О, так кто из нас двоих еще засранец? Намекаешь, что твой парень уродливый? — Я не называл тебя уродливым. Я лишь сказал, что чтобы тебя называли хорошеньким, нужно быть хорошеньким. Илья щиплет его за бедро, а Шейн только смеется еще громче, явно забавляясь, даже когда его парень изо всех сил старается не дуться. В качестве извинения Шейн оставляет легкий поцелуй на его груди и добавляет: — Ты вообще-то все остальное, понимаешь? Когда я впервые тебя встретил, я подумал, что ты самый горячий мужчина из всех. Илья пытается не слишком зазнаваться, и вся его прежняя раздражительность быстро улетучивается. Но все же добавляет: — Но ты все еще не считаешь меня хорошеньким… — Я не говорю, что ты не хорошенький. Просто есть другие слова, которые тебе больше подойдут. — Холландер, что… — Ну ведь есть разные категории красоты, да? Например, я считаю, что Пайк милый, но никак не сексуальный. — О боже, — стонет Илья — звучит так, будто он готов захныкать. — Холландер, перестань нести чушь и проверь зрение. Называть Пайка «милым»… — Заткнись, он мой лучший друг, ага? Объективно он… Он наклоняется рыча, чтобы поцеловать его и не слышать, как Шейн называет других мужчин «хорошенькими» и «милыми». Шейн издает тихий удивленный стон, поддаваясь и позволяя исследовать свой рот размеренными движениями. Илья целует так, словно хочет оставить свой след. Прижимается сильно и страстно, выбивая все мысли не о нем из головы Шейна. Илья отстраняется, когда ему перестает хватать воздуха, и соединяет их лбы. Шейн выглядит абсолютно развратным: тяжело дышит, весь залитый румянцем. Илья замечает следы на коже, которые оставил в машине. Те самые, которые Шейн заметил только в зеркале в ванной и сухо спросил: «Тебе что, правда нужно было так уродовать меня?» Илья указал на отпечаток зубов, который Шейн сам оставил на его шее, и на синяки на плечах после ногтей. Он выглядел немного (слишком) довольным своей работой. Глаза Шейна полуприкрыты, он смотрит на него с удивлением. Илья не может сдержаться и оставляет неспешные, мягкие поцелуи на коже. Шейн отвечает ему с тем же пылом. На мгновение Шейн прижимается к нему, и их дыхание будто сливается воедино, пока они пытаются успокоить бешено бьющиеся сердца. И, не в силах сдержаться, желая его успокоить, Шейн говорит: — Ты разносторонний. Привлекательный, горячий, сексуальный… Илья недовольно стонет, откидывая голову на подушку, словно в него выстрелили. — Но не хорошенький, только Зейн Малик хорошенький… — Этого слова просто недостаточно, чтобы тебя описать, не та категория. Если уж совсем объективно, у Зейна Малика совсем другой… — Потому что он азиат? «Твой тип»? — Мы вообще-то разные азиаты. — Он… как это говорится… «Азиатская гламурная малышка»?  Шейн давится воздухом, закашливается и, наконец, выдыхает: — Где ты это откопал? Илья уже собирается ответить, но вовремя прикусывает язык. Он быстро прикидывает, рассказывать ли всю историю или все-таки сохранить сегодня свои конечности. — О-о, — протягивает Шейн, прищурившись. — У тебя тоже есть типаж, м? — Да, и его зовут Шейн Холландер, — сладко отвечает Илья и звонко чмокает его в кончик носа. Шейн закатывает глаза, потирая лицо. — Конечно-конечно. — Один типаж: Шейн Холландер, моя азиатская гламурная малышка. — Я не малышка. — Азиатский гламурный малыш. Шейн корчит недовольную гримасу. — Я не малыш, — бурчит он и тут же еще глубже зарывается лицом в грудь Ильи, как детеныш выдры. — Мой азиатский мальчик? — предлагает Илья. Шейн тяжело вздыхает, будто собирается с силами. — Ладно. Сойдет. Ты и так уже называешь меня своим «уэйжианом». — Забавное слово. — Только не вздумай называть меня так на людях. В комнате на мгновение воцаряется тишина — только шорох простыней, их дыхание в унисон и ровный гул вентиляции.  Через пару секунд Шейн буднично замечает: — Мог бы отправить мне имейл, если не мог дозвониться. — Ага, надо было отправить письмо: «Дорогой Холландер, пожалуйста, не трахайтесь с другими мужчинами. Искренне ваш, русский любовник из Оттавы». — Отвратительно. — Тема письма «Вернись, сладкий», срочно, в копию добавить Юну. — Боже мой. — Или сделать тебе опросник от «Майкрософта». Один вопрос: «Извинения приняты»? Варианты ответа: «да» и «да». Шейн фыркает, а потом тихо смеётся ему в грудь, плечи под одеялом подрагивают. — Я еще Пайку звонил, — добавляет Илья, будто это самое ужасное в истории. — Он сказал, что ты с командой в «Сиэле». Илья на секунду замолкает, а затем продолжает: — Впрочем, неважно, где ты был. Я бы пропустил игру и улетел в Америку, будь ты там.  — Все это очень романтично, но я бы очень переживал, если бы ты пропустил игру из-за меня… — Ты важнее хоккея, — отвечает Илья и тут же морщится от собственных слов. Не потому что это неправда. Как раз наоборот. Просто знает, что для Шейна все немного иначе. Для него весь мир — это хоккей. — Ого, — шепчет Шейн, — это, пожалуй, самое романтичное, что мне говорили. Илья нежно улыбается, совсем не удивленный его ответом. — Могу общаться с тобой только на хоккейном языке. Да-да, я знаю, — шутит он. И, заметив, что Шейн слишком глубоко уходит в свои мысли, Илья тихо добавляет: — Тебе не нужно говорить этого в ответ, moyo solnyshko. Я знаю, что ты видишь это иначе. Шейн виновато улыбается, но улыбка смягчается. Он кладет ладонь на грудь Илье, прямо поверх креста, который он еще носит. Илья вздрагивает от контраста: холодный металл прижимается к коже, а сверху — теплая ладонь Шейна. — Хоккей всегда был моим, — тихо говорит Шейн, будто отдавая кусочек себя, чтобы разделить его только с ним. — Но я все время пытаюсь ему соответствовать. С тобой мне это не нужно. Я уже принадлежу тебе. Я твой. Илья резко втягивает воздух, совсем не ожидая этого. Он тут же притягивает Шейна ближе, вместе с одеялом, прячет лицо у него в волосах и крепко зажмуривается, пытаясь сдержать давление под веками. — Шейн, — выдыхает он. — Мой. Всегда. И я твой. Навсегда, родной мой, — выдыхает он, вкладывая всю любовь в эти слова. Шейн буквально тает в его объятиях, словно хочет раствориться, слиться с ним полностью. Мысли наконец перестают метаться — остается только тихое, приятное гудение где-то внутри, будто он плывет по поверхности воды.  Ему не нужно бесконечно разбирать мир по частям и пытаться  соответствовать. Можно просто не думать. Просто быть. И знать, что он не потеряется, потому что Илья всегда вытянет его обратно. Его якорь. Он понимает, что им еще есть о чем поговорить. Но сейчас этого достаточно. Глаза наконец сдаются усталости, дыхание выравнивается. — Я тебя люблю, — произносит он в последний раз, чуть сонно, надеясь, что не улетел слишком далеко и Илья его услышит. — Ya tebya lyublyu. «Похоже, услышал», — думает Шейн отстраненно. Мысли отступают, и раннее утро наконец утягивает его в сон. Илья, его Илья, засыпает совсем рядом.