Шим-шам-шимми

В школе мисс Гиббс Мерси получила лишь поверхностное представление об изобразительном искусстве: спустя два года обучения она научилась отличать Тернера от Вермеера — и на этом ее художественное образование, по сути, закончилось. Однако узнавание не принесло любви: мисс Прайс равнодушно скользила взглядом по каталогам с картинами, одновременно приходя в восторг и растерянность не столько от мастерства художника, сколько от стоимости работ. Знаменитые импрессионисты ей виделись неумелыми любителями цветных пятен, от которых слезились глаза. Дадаистов она находила излишне претенциозными, и лишь Тулуз-Лотрек, воспевавший кафешантанных певичек, оказался ей мил. Барышни с его картин наслаждались жизнью с завидным бесстыдством — они бросали вызов обществу одним кивком хорошенькой рыжей головки, одним взмахом ножки в дырявом чулке. Мерси многое бы отдала, чтобы так же беззаботно отплясывать на сцене спикизи, поднимая пышные юбки. Но времена муз Тулуз-Лотрека давно миновали, оставшись в памяти только на холстах художника. Там, где наглая рыжая Барбара танцевала канкан, теперь звучали протяжные звуки саксофона и флапперы скользили по паркету в чинном фокстроте. Своей тоской по так и не случившемуся Мерси имела неосторожность поделиться с Монклером и получила в награду сухую усмешку. «Глупо гоняться за химерой, когда впереди ждет блестящее будущее», — только и сказал патрон, дав понять, что более не намерен возвращаться к теме. Но сейчас, разглядывая молочно-белый туман на картинах Тернера и девушек Вермеера, омытых мягким закатным светом, Мерси снова подумала о парижских кафе и о тайной жизни их посетительниц. Закурив, она выпустила колечки дыма в открытое окно и проводила их рассеянным взглядом. «Мечты развеялись как дым», — продекламировала Мерси и с чувством захлопнула ставни. Каталоги ждали ее, лениво шелестя страницами под дуновением ветерка. Сплошная приземленная основательность, пользующаяся спросом, — ничего больше, решила она презрительно. — Вы уже закончили? У Монклера была на редкость дурацкая привычка подкрадываться к собеседнику из-за угла, вот и сейчас он не преминул этим воспользоваться. Неслышно он приблизился к столу, рассмотрел отмеченные рукой Мерси лоты и отодвинул их, не сдержав раздраженного вздоха. — И это все? А где же Рембрандт? Мерси поджала губы. В горле пересохло, будто ее мучила сильная жажда, хотя всего с полчаса назад перед уходом Вольпе угостил ее стаканчиком недурного виски. — Мне не удалось договориться, — призналась она, сцепив пальцы в замок. — Лувр запросил слишком большую цену, и я подумала, что можно будет сделать пару замен. — Заменить Рембрандта? — фыркнул Монклер. — О чем вы говорите! На кого? — Вот. — Она ткнула карандашом в бледное изображение на бумаге. — По-моему, вполне неплохо. — "Ла Гулю в Мулен Руж", — с расстановкой прочитал Монклер. — Ну конечно, мне следовало догадаться. — Она прекрасна, — вскинулась Мерси. — Куда интереснее вашего замшелого Рембрандта. Посмотрите. — Она помахала страницей каталога перед патроном. — Картина дышит. Девушка на ней как живая, в то время как у Рембрандта его модели статичны до невозможности, и… — Мисс Прайс, — перебил ее Монклер. — Я просил вас заполучить конкретные лоты. Это не ваша выставка, не вам принимать решения. — Но вы не понимаете, — в отчаянии возразила Мерси. — Никому не нужно то старье, что вы заказали. Публика устала, ей нужно что-то яркое, что-то новое. — Как ваш любимый Лотрек? — холодно усмехнулся Монклер. — Но он давно не нов. Это дешевый эпатаж. Кич. Безвкусица, имеющая успех у самой невзыскательной публики. Каждое последующее слово он словно выплевывал, подступая к Мерси и вынуждая ее пятиться. — Вы думаете, что школа Гиббс сделала вас экспертом в искусстве и теперь вы вправе решать, что хорошо, а что плохо? — продолжал наступать Монклер. — Нет, но я могу отличить настоящее от подделки, — с горячностью произнесла Мерси. — Искреннее чувство от притворства. В отличие от вас. Он уставился на нее в изумлении, широко открыв рот. Мерси в запальчивости притопнула ногой, скользнув взглядом по картине, вызвавшей столько споров. Ла Гулю с ее ярко-рыжими волосами, забранными наверх в пучок-восьмерку, чувственно приоткрыла подкрашенные алым губы. Дерзким взглядом она смотрела на зрителя, ничуть не смущаясь полуоткрытых грудей в треугольном вырезе платья. Само движение, сама жизнь. Ни одна исчезающая во мраке девушка Рембрандта, будь то умершая от туберкулеза Саския или более крепкая Хендрикье, не могли с нею сравниться. Нужно быть слепым, чтобы этого не увидеть. Застыв, патрон рассматривал Мерси Прайс, будто видел впервые. Румянец на щеках, арабески ключиц, пятно света на округлом колене. Едва наметившаяся рубенсовская чувственность в сочетании с невероятным упрямством. — Вы… — произнес он, тяжело хватая ртом воздух. — Вы просто… Монклер резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Да что она о себе возомнила? Раздражающая девчонка, жужжащая над ухом надоедливой граммофонной пластинкой. Монклер устало прислонился к стене. Перед глазами мелькали юбки танцовщиц и слышались звуки канкана. Настоящие. Давно забытые. Живые.