Deux négations

***

Дождь лупил по лобовому стеклу так, будто хотел пробить его насквозь. Мир за пределами салона моей BMW превратился в сплошную акварельную муть — фары встречных машин расплывались оранжевыми кляксами, светофоры тонули в потоках воды, а «дворники» отчаянно сражались с водопадом, но, кажется, проигрывали. Я вдавила педаль газа в пол, и белая «немка» послушно рванула в ночь, разрезая лужи и взметая за кормой фонтаны грязной воды.

В салоне играло радио — какой-то бодрый поп-трек, который сейчас казался дико неуместным. Я нажал кнопку, и музыку сменил только шум дождя и надсадный вой мотора. Руки на руле дрожали. Мелко, противно, предательски. От злости, от выплеснутого адреналина, от того, что случилось пять минут назад на парковке у павильона. Я сжала руль так, что побелели костяшки, и выплюнула в пустоту салона: — Какого чёрта? Какого чёрта он вообще себе позволяет? Тот момент в коридоре, когда он прижал меня к стене… Я до сих пор чувствовала это физически — тяжесть его тела вплотную, обжигающее дыхание на своей шее, его шёпот, от которого по позвоночнику пробежал табун ледяных мурашек. Я хотела ударить его тогда. Честное слово, хотела. Ладонь сама занеслась для пощёчины, локоть пошёл вверх, я уже видела, как моя рука впечатывается в его наглую, вечно ухмыляющуюся физиономию. Но я не ударила. Замерла в сантиметре от его щеки. И просто смотрела в эти его чёртовы глаза — чёрные, глубокие, с хитринкой. А он смотрел на меня и улыбался. Не насмешливо, нет. Как-то по-особенному. Будто знал, что я не смогу. Будто видел меня насквозь, читал, как раскрытую книгу, и находил это чертовски занимательным. А потом — на парковке. Эта сцена с Катей. Цепочка, которую она привезла. Поцелуй. Её холёные пальцы, зарывающиеся в его волосы на затылке. И он смотрел на меня, пока целовал её. Смотрел прямо в глаза, через мокрое от дождя стекло моей машины. Прожигал взглядом. Бросал вызов. — Идиот! — выкрикнула я громче, уже не сдерживаясь,ударяя руками руль. — Наглый, самовлюблённый, невыносимый идиот! Дождь хлестал по стёклам с удвоенной силой, но я не сбавляла скорость. Мне нужно было уехать. Как можно дальше. Убраться подальше от этого места, от этих людей, от него. От его навязчивого образа, который, кажется, отпечатался на внутренней стороне моих век. Я влетела во двор своего дома, припарковалась, чуть не зацепив бампером чью-то припаркованную «Ладу», и заглушила двигатель. Долго сидела в темноте, глядя на мокрое, стекающее разводами стекло. Дышала глубоко, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. В голове навязчивой пластинкой крутилось одно: он целовал её, глядя на меня. Он хотел, чтобы я видела. Чтобы я злилась. Чтобы я ревновала. Что ж, чёрт возьми, у него получилось. И это бесило больше всего. Я вышла из машины, хлопнула дверью так, что она жалобно пискнула, и, насквозь промокшая под ледяным ливнем, вбежала в подъезд. Душ, горячий чай с лимоном, мягкая кровать. Завтра съёмки. Завтра новый день. Завтра я снова увижу его наглую физиономию. Засыпая и глядя в серый от уличного света потолок, я горько усмехнулась: — Отлично, Маша. Просто отлично. Влипла по самые уши.

***

Я приехала за сорок минут до официального начала смены. Парковка перед павильоном была почти пуста — сиротливо маячили лишь несколько машин осветителей и рабочих. Его чёрный Mercedes, как всегда безупречно чистый, даже после вчерашнего ливня, стоял на привычном месте — ближе к служебному входу. Я усмехнулась, чувствуя привычный укол раздражения, и демонстративно припарковалась в самом дальнем углу, под огромным рекламным щитом.

В павильоне уже вовсю кипела работа, пахло деревом, краской и кофе. Осветители с криками «Свет!» выставляли софиты, рабочие в спецовках проверяли надёжность декораций больничной регистратуры, ассистенты носились с папками и рациями, натыкаясь друг на друга. Кто-то громко смеялся над шуткой, кто-то ругался на упавший софит — привычный, родной хаос съёмочной площадки. Я прошла в свою гримёрку, маленькую, но уютную комнатку с огромным зеркалом в лампочках. Переоделась в форму Нарочинской — идеально выглаженный белый халат, волосы убрала в небрежный, но красивый пучок, выпустив пару прядей у висков, сделала лёгкий, естественный макияж. Взглянула в зеркало. Из зеркала на меня смотрела Мария Куликова — актриса, которая знает себе цену. Которая никому не позволяет себя использовать, играть с собой или делать больно. Сегодня я была в боевой готовности. В руках — сценарий, на губах — лёгкая, холодная усмешка. — Посмотрим, что ты сегодня выкинешь, Максим Викторович, — прошептала я своему отражению, поправляя воротничок халата. В дверь коротко постучали. — Да, — отозвалась я, принимая рабочую позу. Вошел Антон. Сияющий, как начищенный самовар, с двумя стаканчиками кофе в руках. — Мария Григорьевна, привет! Доброе утро! — выпалил он, ставя один стаканчик на мой столик. — Это вам капучино с миндальным сиропом, как вы любите. Юлия Сергеевна просила передать, что через пятнадцать минут начинаем. Сцена у стойки регистратуры. Максим Викторович уже на месте, репетирует. — Репетирует? — я иронично приподняла бровь, беря кофе. — С утра пораньше? Чудеса, да и только. Спасибо, Антон, — кивнула я, делая глоток ароматного напитка. — Передай, что я скоро буду. Он выскочил. Я допила кофе, ещё раз посмотрела на себя в зеркало, мысленно пожелав себе удачи, и направилась в павильон.

***

Юля уже была на месте — настоящий ураган в кедах и джинсах. Она носилась между осветителями и операторами, раздавая указания направо и налево, энергично размахивая сценарием, свёрнутым в трубочку.

— Так, свет дайте помягче, у нас же не морг, а драма! Операторы, готовность через пять минут! Маша, на исходную! Макс, ты в кадре, соберись! — Юль, я всегда в кадре собран, — донеслось лениво от стойки регистратуры, и в этом бархатном, чуть насмешливом голосе было что-то такое, от чего внутри у меня всё сжалось в тугой узел. Я сделала глубокий вдох и подошла ближе. Максим сидел за стойкой, развалившись на стуле с таким непринуждённым видом, будто это не декорация, а его личный трон. Белый халат сидел на нём безупречно, волосы, как всегда, слегка растрёпаны, на губах — лёгкая, дразнящая усмешка. Увидел меня — и эта усмешка стала чуть шире, а в глазах зажглись знакомые чёртики. — О, Мария Григорьевна! Явление народу! — театрально протянул он, окидывая меня откровенно оценивающим взглядом с головы до ног. — Вы сегодня прямо ослепительны. Это от предвкушения нашей совместной работы или просто от того, что дождь кончился? — Максим Викторович, вы бы лучше сценарий учили, а не погоду обсуждали и комплименты раздавали налево и направо, — холодно, как арктический лёд, ответила я, проходя мимо него к своему месту. — А я его уже выучил, — усмехнулся он, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. — Вчера ночью. Не спал, представляете? Всё думал о вас. О нашем завтрашнем диалоге. — Обо мне? — я резко остановилась и медленно повернулась к нему, приподняв идеально выщипанную бровь. — Странно. А мне вот показалось, что вчера у вас была совершенно другая компания для размышлений. Или я ошиблась? Он не смутился. Ни капли. Усмехнулся только шире, и в глазах заплясали бесячие искорки. — А вы, я смотрю, следите за моими компаниями? — он притворно всплеснул руками. — Мария Григорьевна, какая честь! Лестно, очень лестно. Но Катя здесь совершенно ни при чём. Мы просто… по-дружески развлеклись. Скучно было. — Знаете, есть такой негласный кодекс, — я подошла к стойке и облокотилась на неё, глядя ему прямо в глаза. — Неприлично думать об одной женщине, когда развлекаешься с другой. Вам бы правила этикета подучить, Максим Викторович. А то моветон получается. — А я никогда и не был паинькой и не стремился, — усмехнулся он, подаваясь корпусом вперёд, сокращая расстояние между нами. — И правила этикета, Мария Григорьевна, писаны для скучных людей. Я предпочитаю жить так, как чувствую. А чувствую я, что вы мне интересны. Очень. Даже когда… даже когда рядом со мной кто-то есть. От его близости, от его шёпота, от его слов, в которых правда мешалась с наглостью, у меня перехватило дыхание. Но я не отвела взгляда. — Вы невыносимы, — выдохнула я, почти беззвучно, одними губами. — А ты, — он тоже перешёл на шёпот, и это «ты» резануло слух своей интимностью, — обворожительна. Особенно когда злишься. Просто светишься изнутри. Глаза горят, щёки пылают…—съязвил Максим,улыбаясь со своими дурацкими ямочками — Тихо на площадке! — громыхнул голос Юли, разрушая магию момента. — Мотор! Начали! Я резко выпрямилась, одёрнула халат, сделала шаг назад. На секунду прикрыла глаза, прогоняя наваждение, и вошла в образ. Я подошла к стойке. Максим сидел, делая вид, что углублён в какие-то бумаги, шевеля губами. Я остановилась напротив, глядя на него сверху вниз, с вызовом. — Олег, снимок не посмотрите? — спросила я на выдохе, дразняще, чуть растягивая слова. Протянула ему рентгеновский снимок через стойку. Он поднял голову. Взял снимок, но смотрел не на него — на меня. В упор. Его пальцы намеренно задержались на моих, когда он забирал бумагу. Короткое, обжигающее касание, от которого по руке побежали разряды тока. Я почувствовала это каждой клеточкой. — А что там? — спросил он, не отводя от меня тяжёлого, изучающего взгляда. В его глазах уже не плясали черти, там горел тёмный, опасный огонь. — Да так, ерунда, — я пожала плечом, кивая на снимок. — Перелом второй берцовой — Ай, яй, яй! — он картинно покачал головой, но в голосе не было и капли сочувствия к пациенту. — Вот же кому-то сегодня повезло! Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Воздух между нами, казалось, искрил и потрескивал от напряжения, как перед грозой. — После смены заняты? — выпалила я, сама не ожидая от себя такой смелости. Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Он моргнул, удивлённо, но быстро взял себя в руки. — Нет, — ответил он хрипловато. — А ты? — Я тоже нет, — сказала я тихо, отводя глаза, делая вид, что рассматриваю снимок, который он так и держал в руках. Пауза. Тягучая, как мёд, наполненная смыслом. Секунда. Две. Три. Четыре. — В гостинице, вечером, — сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. Забрала у него снимок. Наши пальцы снова соприкоснулись, и я почувствовала, как его рука чуть дрогнула. Он усмехнулся. Уголки его губ поползли вверх, и в глазах снова заплясали черти — заинтригованные, предвкушающие, опасные. — Приехать полы помыть? — спросил он с лёгкой, дразнящей усмешкой, но в голосе, в самой его глубине, звучало что-то гораздо большее, чем шутка. Жаркое, нетерпеливое. Я улыбнулась ему в ответ. Медленной, кокетливой, вызывающей улыбкой женщины, которая точно знает, что делает. Которая ведёт свою игру. — Адрес я пришлю, — пообещала я, чуть наклонив голову. — Читайте смс. И резко развернулась. Пошла прочь от стойки, прочь от него, чувствуя спиной его тяжёлый, прожигающий взгляд. Чувствуя, как он буравит дыру в белом халате, в коже, добираясь до самого сердца, которое колотилось где-то в горле. — Стоп! Снято! — заорала Юля так, что я вздрогнула и чуть не споткнулась. — Гениально! Ребята, вы просто космос! Этот взгляд в конце... Павильон ожил, зашумел. Операторы задвигали камерами, осветители начали переставлять тяжёлое оборудование. Кто-то из парней одобрительно свистнул, кто-то захлопал. Я шла к выходу из павильона, не оборачиваясь, стараясь дышать ровно. — Мария Григорьевна! — раздалось сзади, перекрывая общий шум. Я замерла. Медленно, через плечо, повернула голову. Максим стоял в двух шагах, засунув руки в карманы халата, и смотрел на меня с этой своей неизменной, сводящей с ума усмешкой. В глазах — жгучее любопытство и что-то ещё, глубокое и тёмное, чему я упорно не хотела давать название, боясь обжечься. — Адрес я жду, — сказал он тихо, одними губами, но я прочитала по губам. И услышала, потому что вокруг вдруг стало неожиданно тихо. — Получишь, — усмехнулась я в ответ. — Если повезёт. — Мне всегда везёт, — негромко, но уверенно ответил он, улыбаясь одними глазами. — Особенно с вами, Мария Григорьевна. Я фыркнула, пряча улыбку, и всё-таки вышла из павильона.

***

Я сидела в своей гримёрке, развалившись на небольшом диванчике, и лениво листала сценарий к завтрашнему съёмочному дню. В руке дымилась кружка с остывшим зелёным чаем. За окном, выходящим во внутренний двор, моросил мелкий, нудный дождь, в павильоне за стеной гудели голоса — готовились к следующей сцене с участием Ани. Тишина, нарушаемая лишь моими неспокойными мыслями и редкими, приглушёнными стенами, выкриками Юли.

Я машинально перевернула страницу и замерла, как вкопанная.

***

Я пробежала глазами по тексту, и сердце пропустило удар. Диалог. Напряжение. Близость, которую можно резать ножом. А потом… ремарка. Чёрным по белому.

«Олег резко подхватывает Марину,прижимает к стене. Он целует её — страстно, долго, глубоко, без возможности остановиться. Её руки зарываются в его волосы. Звук прерывистого дыхания. И в этот момент раздаётся резкий, настойчивый звонок телефона — это отец Марины. » — Господи, — выдохнула я, откидываясь на спинку дивана и закрывая глаза ладонью. — Опять поцелуй. Да сколько же можно?! Я уставилась в потолок и театрально закатила глаза. Ну вот серьёзно? Сценаристы, видимо, решили, что лучший способ удержать зрителя у экранов — это заставлять наших героев целоваться в каждой второй серии, доводя химию между ними до точки кипения. А может, это Юля подсуетилась, чувствуя, как между мной и Максом искрит вживую? Или продюсерам позарез нужен высокий рейтинг любой ценой? Я перечитала описание сцены ещё раз, в деталях. Смакуя каждое слово. Как Нарочинская подходит к Брагину . Как они буравят друг друга взглядами и перепалкой. Как он прижимает её к стене, лишая возможности отступить. Как целует — жадно, требовательно. А потом — звонок. Резкий, неожиданный, как удар током, разрушающий магию момента. — Интересно, сколько дублей мы будем это снимать? — прошептала я в тишине гримёрки. — И сколько раз он опять будет делать вид, что это просто работа, просто игра, просто текст?Ну или же по-русски гвооря..Приставать? Я вспомнила прошлый раз. Восьмую серию. Тесноту его объятий, его руки на моей талии, которые сползли чуть ниже, на ягодицы. Его приглушённый стон, который я не услышала, а скорее почувствовала губами. И его взгляд после команды «Стоп снято!». Тяжёлый, тёмный, совершенно не «рабочий». И как мы потом смотрели друг на друга, тяжело дыша, не в силах выдавить ни слова. — Опять поцелуй, — повторила я, качая головой и глядя на своё отражение в потускневшем экране телевизора. — Господи, Маша, ну почему опять? Я резко встала, отложила сценарий на столик, подошла к большому зеркалу в лампочках. Включила подсветку. В глаза ударил яркий свет. Я всмотрелась в своё лицо. Глаза уставшие, под ними залегли синеватые тени — последствия вчерашней бессонницы, когда я ворочалась и думала о нём, и сегодняшнего нервного напряжения. Щёки, наоборот, горели румянцем только от одной мысли о завтрашней сцене. Завтра я снова буду целовать этого наглого, самовлюблённого, невыносимо притягательного типа. Буду чувствовать его сильные руки на своей талии, его прерывистое дыхание на своих губах, его жадный рот. И делать вид, что мне всё равно. Что это просто работа. Что моё сердце не выпрыгивает из груди, а внизу живота не разливается тягучее тепло. — Отлично, — усмехнулась я своему отражению, поправляя выбившуюся прядь. — Просто отлично, Мария Григорьевна. Вляпалась ты по полной. Я отошла от зеркала, снова села на диван и взяла сценарий. Перечитала несколько строк ремарок, впиваясь в них глазами. «Олег подходит к Марине, прижимает её к стене. Он целует её — страстно, долго, без возможности остановиться...» — Господи, — снова выдохнула я, чувствуя, как жар приливает к щекам. В дверь коротко и требовательно постучали. — Да, — отозвалась я, постаравшись придать голосу спокойствие. Дверь приоткрылась, и на пороге возникла голова Антона. — Мария Григорьевна, — выпалил он на одном дыхании. — Юлия Сергеевна просила передать, что следующая сцена через двадцать минут. Ваша с Аней. В коридоре у палаты. Она уже волнуется. — Хорошо, спасибо, Антон. Передай, что я иду, — кивнула я, закрывая папку сценария. Антон исчез так же быстро, как появился. Я снова посмотрела на сценарий, потом на своё раскрасневшееся лицо в зеркале. Я поправила халат, глубоко вздохнула, прогоняя наваждение, и вышла в коридор, навстречу новой сцене и новой порции рабочей рутины, за которой так хорошо прятаться от собственных мыслей.

***

Смена закончилась в девять вечера.

Я вышла из павильона, глубоко вдохнула прохладный осенний воздух, пахнущий мокрым асфальтом, уходящим летом и почему-то дымом — то ли кто-то жег листву, то ли где-то неподалеку топили камин. Напряжение последних часов медленно отпускало, но вместе с ним уходили силы, оставляя после себя только выматывающую пустоту.

На парковке уже было пусто — только несколько машин съёмочной группы сиротливо маячили под фонарями, поблескивая мокрыми крышами. Его чёрный Mercedes стоял на привычном месте, безупречный, даже в этом тусклом свете выглядящий вызывающе дорого. Значит, ещё здесь. Может, с Катей. Может, с кем-то ещё. Может, просто разбирает сценарий на завтра. Мне-то какое дело? Я усмехнулась собственным мыслям, села в свою белую BMW и выехала со стоянки, даже не взглянув в сторону его машины. Хотя краем глаза, кажется, заметила какое-то движение — дверь со стороны водителя приоткрылась, и оттуда показалась знакомая фигура. Я вдавила педаль газа и вылетела с парковки, не давая себе возможности оглянуться. Показалось. Наверное. Домой не хотелось категорически. Абсолютно. До дрожи. В пустой квартире меня ждали только четыре стены, немытая посуда в раковине, остывший чайник и мысли, от которых хотелось сбежать на край света. Мысли о нём. О завтрашней сцене. Я кружила по вечерней Москве без особой цели, просто позволяя навигатору вести меня куда-то, просто позволяя колёсам мерно шуршать по мокрому асфальту. Огни реклам, неоновые вывески, фары встречных машин — всё сливалось в одно бесконечное, яркое, равнодушное полотно. Мокрый асфальт под колёсами отражал свет фонарей, создавая иллюзию, что я лечу над бесконечной звёздной рекой. Город жил своей жизнью — шумной, яркой, бесконечной и абсолютно равнодушной к одной актрисе в белой BMW, которая пыталась сбежать от самой себя. Я остановилась у набережной. Той самой, где мы гуляли с Денисом в самом начале, когда он ещё пытался казаться идеальным. Той самой, где я недавно... Хотя нет, неважно. Просто место, где можно побыть одной. Где никто не спросит, всё ли в порядке, и не придётся врать, что да, всё хорошо. Я заглушила мотор. Несколько минут просто сидела, глядя на тёмную воду сквозь лобовое стекло. Потом выдохнула, взяла себя в руки и вышла. Запахнула пальто плотнее — ветер с реки пронизывал насквозь, добираясь до самых костей. Подошла к чугунным перилам, холодным и влажным, положила на них руки. Москва-река текла лениво, тяжело, величественно. Тёмная, как расплавленный свинец, холодная, как моё сердце в последние месяцы. Где-то там, вдалеке, на другом берегу, гудел город — привычный, вечный шум, заглушающий мысли. Где-то смеялись люди, играла приглушённая музыка из прибрежного кафе, доносились обрывки разговоров, звон бокалов. Чужая жизнь. Чужая радость. Я смотрела на воду и ни о чём не думала. Вернее, старалась не думать. Просто стояла, чувствуя, как ветер треплет выбившиеся из пучка волосы, как холод пробирается под пальто, заставляя кожу покрываться мурашками, как немеют пальцы на ледяных перилах. В голове было пусто. И это нравилось. Пустота лучше, чем боль. Пустота лучше, чем мысли о Денисе, который вчера написал "давай поговорим", а сегодня уже не отвечал на сообщения. Пустота лучше, чем мысли о Максиме, который целовал другую, глядя мне в глаза. Рядом остановилась пара. Молодые, счастливые, лет двадцати пяти. Девушка звонко смеялась, запрокидывая голову, и смех этот разлетался над водой, лёгкий и беззаботный. Парень обнимал её за плечи, притягивал к себе, что-то шептал на ухо, отчего она смеялась ещё громче. Они смотрели друг на друга так, будто никого вокруг не существовало. Будто они были центром вселенной друг для друга. Будто завтра не наступит никогда. Я отвернулась. Физически больно смотреть на чужое счастье, когда своё... А было ли оно у меня вообще? Или я просто играла роль счастливой женщины все эти годы? — Красиво здесь, — раздалось совсем рядом, за спиной. Голос был тихий, но от него почему-то по позвоночнику пробежал холодок. Я замерла. Сердце пропустило удар. А потом ещё один. Максим? Здесь? Откуда? Зачем? Сердце забилось где-то в горле. Я резко обернулась, готовая увидеть его наглую, вечно усмехающуюся физиономию, готовая к очередной колкости, к очередному выпаду, к очередному раунду нашей бесконечной игры. Готовая к тому, что он каким-то невероятным образом выследил меня, нашёл, приехал... Но рядом стояла пожилая женщина.

Лет семидесяти, в старом, потёртом пальто неопределённого цвета, с седыми волосами, собранными в аккуратный, но жиденький пучок. В руках — деревянная трость, на которую она опиралась с видимым усилием. Морщинистое лицо, добрые, выцветшие глаза, в которых застыла вековая печаль и усталость. Она смотрела на воду с каким-то щемящим спокойствием, будто здесь, на этой набережной, прошла вся её жизнь.

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как отступает напряжение, как сердце постепенно возвращается на место. Глупая. Ну кто бы мог подумать, что он придёт сюда? — Красиво. Голос прозвучал хрипло, и я откашлялась. — Я здесь каждый вечер гуляю, — сказала женщина, не оборачиваясь, продолжая смотреть на тёмную воду. Голос у неё был тихий, но твёрдый, с хрипотцой, как у всех старых курящих людей. — Уже десять лет. С тех пор как мужа похоронила. Я посмотрела на неё внимательнее. Вроде бы обычная пенсионерка, каких тысячи гуляют по набережным вечерами. Но что-то в ней было... Какая-то внутренняя сила, что ли? Или просто усталая мудрость человека, прожившего долгую и, судя по всему, непростую жизнь. — Соболезную, — тихо сказала я. Банально, но что ещё говорят в таких случаях? — Да ничего, — махнула она свободной рукой, и жест этот был таким привычным, будто она повторяла его тысячу раз. — Жизнь продолжается, милая. Никуда она не девается, жизнь эта. Всё идёт своим чередом. А здесь хорошо. Спокойно. Вода течёт, огни горят... Думается. — О чём думается? — спросила я, сама не зная зачем. Просто хотелось услышать чужой голос. Просто хотелось отвлечься от своих мыслей, которые, как назойливые мухи, кружились вокруг одного и того же. Женщина повернулась ко мне. Взгляд у неё был цепкий, пронзительный, совсем не старческий. — О разном, — сказала она, внимательно меня разглядывая. — О прошлом. О том, что было. О том, что могло бы быть, да не случилось. О любви. О потерях. О том, как быстро летит время — не успеешь оглянуться, а жизнь уже прошла. Она помолчала, всё так же пристально глядя на меня. Мне стало не по себе под этим взглядом — казалось, она видит меня насквозь. — А ты чего такая грустная? — спросила она напрямую, без обиняков. — Молодая, красивая, явно не бедствуешь, раз на такой машине приехала. Я такие знаю — «BMW» называется, да? Сын в такси работает, рассказывал. Должна радоваться жизни, ловить момент, пока молодость не ушла. Пока сердце не разучилось любить. — Я не грустная, — машинально ответила я, отводя глаза. Привычная ложь, привычная маска. — Ну-ну, — усмехнулась она, и в этой усмешке было столько мудрости, столько понимания, столько горького опыта, что мне стало физически не по себе. — Я сорок лет с мужем прожила, милая. Сорок лет — это не шутка. Я научилась людей читать, как раскрытую книгу. Ты, может, и улыбаешься, когда надо, и говоришь правильные слова, и делаешь вид, что всё хорошо. А глаза не обманешь. Глаза у тебя тоскливые, девочка. Пустые. Такие глаза бывают у людей, которые разучились верить. Которых предали. Которые сами себя потеряли. У меня перехватило дыхание. Слова женщины попали прямо в цель, в самое больное место, в ту точку, которую я так тщательно прятала от всех, даже от себя самой. Я хотела что-то сказать, возразить, но язык не слушался. Комок подкатил к горлу. Женщина смотрела на меня и молчала. И в этом молчании было больше понимания, чем во всех словах психолога. — Ладно, — вздохнула она наконец. — Не хочешь — не говори. Чужая душа — потёмки, это я тоже знаю. Но ты это... вот что запомни. Она сделала шаг ближе, и я почувствовала запах старого пальто, табака и ещё чего-то родного, бабушкиного, забытого. — Не замыкайся в себе, — сказала она тихо, но с какой-то невероятной силой. — Жизнь одна, понимаешь? Одна-единственная. Знаешь, я когда мужа хоронила, думала — всё, конец. Жизнь кончилась, дальше только доживание. А потом поняла: пока ты живёшь, пока сердце бьётся, надо жить. Надо любить. Даже если больно. Даже если страшно. Даже если кажется, что больше никогда не сможешь доверять. Потому что потом... — она запнулась, перевела дыхание. — Потом может быть поздно. Оглянешься, а за спиной только пустота и сожаления о том, что не решилась, не рискнула, не открылась. А жизнь, она таких не прощает. Она развернулась, опираясь на трость, и медленно пошла дальше по набережной, осторожно переставляя ноги, шаркая подошвами по мокрому асфальту. Я смотрела ей вслед, не в силах пошевелиться. Её фигура становилась всё меньше, растворялась в полумраке, пока совсем не исчезла за поворотом. Я осталась одна. Ветер усилился, стало совсем холодно. Но уходить не хотелось. Ноги словно приросли к мокрому асфальту. Я снова перевела взгляд на воду. Тёмную, тяжёлую, бесконечную, равнодушную. — Жизнь одна, — повторила я её слова шёпотом. Голос дрогнул. — Надо любить. Даже если больно. Даже если страшно. И вдруг что-то внутри меня сломалось. Тот самый внутренний стержень, который держал меня последние месяцы, который помогал улыбаться на публике, играть на сцене, делать вид, что всё в порядке — он просто треснул и рассыпался в прах. Глаза защипало. Я пыталась сдержаться, пыталась дышать глубже, но слёзы уже подступили, горячие, предательские, душащие. Первая слеза скатилась по щеке. За ней вторая. Я отвернулась от реки, чтобы никто не увидел, хотя вокруг никого не было, прикусила губу, но было поздно. Слёзы хлынули потоком, и я зарыдала — беззвучно, судорожно, пряча лицо в ладонях. Плечи тряслись. Я плакала навзрыд, как маленькая девочка, которой сделали больно. Плакала по Денису. Плакала по себе, по своей гордости, которая не позволяла признаться, что мне больно. Плакала по Максиму, который ворвался в мою жизнь как ураган и перевернул всё вверх дном. Плакала от страха перед завтрашней сценой. Плакала оттого, что слова этой чужой женщины оказались правдой: я разучилась верить, я потеряла себя, я замкнулась в своей скорлупе и боялась оттуда вылезти. — Надо любить, — прошептала я сквозь слёзы, размазывая тушь по щекам. — Даже если больно... Я не знала, сколько так простояла. Минуту, пять, десять. Мимо проходили люди, косились, но никто не подошёл.

В Москве не принято вмешиваться в чужое горе.

Постепенно слёзы иссякли. Осталась только пустота и странное, непривычное облегчение. Я достала из сумочки зеркальце, посмотрела на себя — и ужаснулась. Глаза опухшие, красные, тушь размазана чёрными потёками по щекам. Настоящая ведьма. Хорошо, что темно. Я привела себя в порядок, насколько это было возможно, промокнула глаза салфеткой, поправила волосы. Снова посмотрела на воду. Потом на телефон. И вдруг вспомнила голос. Тот самый, который почудился мне в начале. Голос Максима. Теперь слова женщины почему-то накрепко сплелись в голове с его образом. Я закрыла глаза и отчётливо представила, как он говорит мне это. Не с наглой усмешкой, не с вызовом, а серьёзно. Глядя в глаза. Вплотную. Почти касаясь губами моего уха. Шёпотом, от которого по спине бегут мурашки. «Надо любить, Мария Григорьевна. Даже если больно. Даже если страшно. Даже если кажется, что больше никогда не сможешь доверять». От этого воображаемого шёпота по телу снова пробежала дрожь. Но уже не от холода. И не от страха. Что-то другое, тёплое, разлилось в груди, там, где только что была ледяная пустота. Я тряхнула головой, прогоняя наваждение. С ума сойти. Влюбиться в собственные фантазии? В голос, который существует только в голове? Это уже клиника. Я постояла ещё немного, глядя, как по тёмной реке проплывает прогулочный катер, сверкающий огнями, как новогодняя ёлка. Смех, музыка, чьи-то голоса — чужая, весёлая, беззаботная жизнь проплывала мимо, даже не замечая меня на берегу. А я стояла и смотрела, как уплывают огни, и чувствовала, что вместе с ними уплывает что-то важное. Или, наоборот, приближается. Потом развернулась и пошла к машине. Пора домой. К пустой квартире, к остывшему чайнику, к завтрашнему дню, который обещал быть очень странным.

***

Дома было тихо и пусто. Я включила свет на кухне, зажгла чайник, села с кружкой горячего чая у окна. За стеклом шумел город — где-то сигналили машины, лаяли собаки, кричали запоздалые прохожие. Обычный вечер. Ничего особенного. Только щёки всё ещё горели после слёз, а в груди было непривычно легко.

Я смотрела в окно, на огни соседних домов, на редкие проезжающие машины, и ни о чём не думала. Вернее, опять старалась не думать. Просто сидела, пила чай, смотрела в ночь. Но мысль не уходила. Фраза не отпускала. Она крутилась в голове, как заевшая пластинка, въелась в подкорку, застряла в сердце. — Надо любить. Даже если больно. Даже если страшно, — прошептала я вслух в пустоту кухни. И снова — чей это голос? Бабушкин? Или его? Или уже мой собственный? Я усмехнулась. Вот уж кто точно не стал бы давать таких советов. Максим Викторович — последний человек на земле, который скажет что-то подобное. Он скорее пошутит, сострит, скажет какую-нибудь колкость, переведёт всё в шутку. Но чтобы вот так, серьёзно... Нет, не его стиль. Хотя... Я допила чай, убрала кружку в раковину, долго стояла, глядя в тёмное окно. Потом пошла в душ. Горячая вода обжигала кожу, стекала по телу, смывала усталость, смывала этот бесконечно длинный день, смывала мысли о набережной, о бабушке, о его голосе, который преследовал меня даже здесь, под струями воды. Я стояла под душем, закрыв глаза, и позволяла воде делать своё дело. Я легла в кровать, укрылась тёплым одеялом, свернулась калачиком. В комнате было темно и тихо. Завтра новый день. Новые съёмки. Новая сцена. Та самая, двадцать четвёртая. Гостиница. Номер. Поцелуй. — Завтра, — прошептала я в темноту, чувствуя, как сон накрывает меня мягкой волной. И уже проваливаясь в дремоту, сквозь полусон, снова услышала этот голос. Мягкий, обволакивающий, до боли знакомый. Он говорил те самые слова, медленно, с расстановкой, будто вкладывая в них весь смысл мира: — Надо любить, Мария. Даже если больно. Даже если страшно.

Я улыбнулась во сне, прижимая подушку к груди, чувствуя, как тепло разливается по телу. Мне снилось что-то тёплое, светлое, что-то, от чего на душе становилось легко и спокойно.

Что-то, чему я пока боялась дать название.

Что-то, похожее на надежду.

***

Выше радуги над крышей,

выше даже самолетов

Сердце прыгает, как мячик —

«Кто ты? Кто ты? Кто ты? Кто ты?»

Как магниты по железу, так и мы с тобой навстречу

Невозможно оторваться

Не смотри на меня

—

я читаю на раз

Водопады волос и

бессмысленных фраз

Позволяй мне тонуть за себя и меня

Если хочешь спастись

—

не смотри на меня

***

Диана Арбенина — не смотри на меня