Vere factum est

Весна в том году выдалась злой. Обычно май в Хогвартсе пах молодыми яблонями в Запретном лесу, тёплой землёй после дождя и чем-то сладким, что тянуло бросить учёбу и уйти гулять к Чёрному озеру. Но не в этот раз. В этот раз весна смотрела на замок ледяными глазами и дышала холодом. Гарри бежал по Большой лестнице, и в разбитые окна врывался ветер — не ласковый, майский, а колючий, будто март решил вернуться и напомнить, что зима ещё не до конца отпустила свои права. Воздух пах гарью, кровью и мокрым камнем. Где-то на верхних этажах взорвалось окно, и осколки стекла, смешанные с первыми незадачливыми почками, которые всё же посмели распуститься на подоконниках, градом посыпались вниз. Весна не понимала, зачем люди убивают друг друга, когда самое время жить. Рон схватил Гарри за руку. Лицо друга, перепачканное сажей, было чужим в этом холодном свете. В рыжих волосах запутались не только осколки камня, но и сухая прошлогодняя трава — кто-то из Пожирателей взорвал теплицы Спраут, и теперь остатки растений, которые Невилл так любовно растил к майским праздникам, горели синим пламенем где-то во дворе. — Волдеморт в Большом зале! — прокричал Рон, и голос его сорвался на хрип. — Он требует тебя! Говорит, что будет убивать по одному, пока… Рядом с ними рухнула колонна. Известковая пыль смешалась с запахом весны, который всё никак не хотел уходить, и получилась мерзкая, тошнотворная взвесь. Гарри закашлялся, прикрывая рот рукавом, и сквозь мутную пелену увидел, как тени сражаются с тенями. Красные вспышки «Экспеллиармуса» рвали холодный воздух. Зелёные лучи «Авады» врезались в каменные стены, оставляя на них тёмные, обугленные отметины. Кто-то упал на лестнице и больше не поднялся. Гарри не разглядел, кто. Он запретил себе смотреть. — Я знаю, — ответил он, и голос его прозвучал пусто, как эхо в пустом коридоре. Он знал. Знал, что это конец. Что весна для него, возможно, так и не наступит по-настоящему.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Большой зал встретил его сквозняками. Окна были выбиты все до единого, и ветер гулял по каменным плитам пола, трепля обгоревшие края шпалер и волосы павших, которые лежали прямо на холодном камне. Майский свет — бледный, нерешительный, какой бывает только в начале месяца, когда солнце ещё не набрало силу, — пробивался сквозь тучи и ложился на лица убитых бледными, призрачными пятнами. Потолок, обычно отражавший мирное небо, сейчас горел багровыми сполохами. Где-то снаружи полыхал Запретный лес, и весенние птицы, сошедшие с ума от ужаса, метались в небе, не находя места, где можно спрятаться. Волдеморт стоял в центре зала, возвышаясь над телами защитников Хогвартса. Весенний свет падал на его змеиное лицо, и Гарри вдруг подумал, что даже самая тёплая погода не способна согреть того, у кого вместо души — осколок тьмы. Беллатриса кружила рядом с ним, рассыпая истеричный смех. Её чёрные волосы растрепались, мантия была забрызгана чужой кровью, и в этом холодном, пронзительном свете она казалась не человеком, а чумным призраком, вороной, прилетевшей питаться падалью. Но Гарри смотрел не на них. Чуть поодаль, прижимая к себе бездыханное тело Фреда, сидела миссис Уизли. Она не плакала. Весенний ветер трепал её рыжие волосы, выбившиеся из пучка, и она не замечала. Она смотрела на Беллатрису. И в этом взгляде не было ничего, кроме ледяной, концентрированной ненависти. Такой холодной, что даже майский ветер казался рядом с ней тёплым. Весна оплакивала своих детей молча. Только ветер выл в разбитых окнах, да где-то далеко, на подоконнике, бился о стекло забытый кем-то первоцвет, пытаясь выжить в этом аду. — Гарри Поттер, — голос Волдеморта разрезал гул битвы, как нож. В зале воцарилась тишина. Даже ветер, казалось, замер, прислушиваясь. — Вот и всё. Сейчас ты умрёшь. Гарри сделал шаг вперёд. И в ту же секунду мир взорвался. Визг Беллатрисы, бросившейся на миссис Уизли, смешался с рёвом Волдеморта. Какое-то дикое, шальное заклятие — то ли рикошет от щита, то ли случайный выстрел с балкона — ударило Гарри не в грудь, не в голову, а сквозь. Боли не было. Вместо неё пришла белизна.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Он падал. Или нет? Здесь не было ни верха, ни низа. Ни холодного майского ветра, ни запаха гари, ни криков. Была только белизна. Абсолютная, бесконечная, пугающая своей пустотой. Но в этой пустоте дышалось легко. Гарри сделал вдох — и впервые за долгое время не почувствовал в лёгких дыма. Ещё один вдох — и шрам на лбу перестал жечь. Ещё один — и он понял, что слышит только своё сердце. Оно билось ровно, спокойно, словно не было только что битвы, словно не лежали за спиной мёртвые друзья. «Я умер?» Странно, но мысль эта не вызвала ни страха, ни сожаления. Только лёгкое, едва уловимое любопытство. А потом белизна сгустилась. Сначала Гарри показалось, что это просто игра света — тени нет, но почему-то воздух стал плотнее в одном месте. Но пятно росло, обретало очертания, и через мгновение перед ним уже стояла Она. Девушка. На вид — совсем юная. Почти ребёнок. Лет шестнадцати, не больше. Но Гарри смотрел в её глаза и понимал: возраст измеряется не годами. Эта девочка видела рождение первых звёзд и гибель последних миров. Она была здесь всегда. Длинные, до пояса, волосы струились по плечам белоснежным шёлком. Такой белизны Гарри не встречал никогда — она не слепила, не резала глаз, но от неё было невозможно оторвать взгляд. Волосы эти напоминали первый снег, который выпадает в ноябре и лежит нетронутым до рассвета. Или иней на окнах Хогвартса в самые холодные зимние утра. Но была в них и весенняя нотка — та хрупкая, нежная белизна, какой цветут первые подснежники, пробиваясь сквозь ещё не сошедший снег. На ней был чёрный балахон. Не просто тёмный, а чернее самой чёрной магии, чернее беззвёздной ночи, чернее зрачка. И это траурное одеяние делало её белые волосы и бледную кожу ещё более неземными. Лицо — фарфоровое, гладкое, безупречное. Такое бывает у дорогих кукол, которые хранят в стеклянных шкафах и никогда не трогают руками. Ни одной морщинки, ни одной веснушки, ни одной несовершенной чёрточки. Только правильные, точеные линии, словно вырезанные великим скульптором из самого лучшего материала. А глаза... Глаза были ярко-зелёными. Точь-в-точь такого же цвета, как смертельное проклятие. Как молодая трава, которая только-только пробивается после долгой зимы. Как его собственные глаза, только чужие, холодные, бесконечно глубокие. Она улыбнулась. И вот тут весенняя хрупкость кончилась. Губы девушки раздвинулись, обнажив не ровные зубы, а тысячи мелких, острых, как иглы, клыков. Улыбка эта напоминала капель¹ — первые тёплые дни, когда снег тает и с крыш срываются сверкающие на солнце капли, но каждая такая капля может обернуться сосулькой, способной пронзить насмерть. В ней было что-то от ранней весны — манящей, тёплой на первый взгляд, но таящей в своих ласковых ветрах коварные простуды и лихорадки. И одновременно — от поздней, когда солнце уже припекает по-настоящему, когда хочется раздеться и бежать босиком по траве, но эта трава растёт на костях тех, кто не дожил. — Здравствуй, Гарри Джеймс Поттер, — произнёс голос. Он шёл отовсюду. Из самой белизны. Из пустоты. Из него самого. Это был не один голос. В нём звучал шелест страниц древних книг, которые помнят имена давно умерших королей. Звон песчинок, падающих в часах, отмеряющих чью-то жизнь. Тихий плач новорождённого, только что сделавшего первый вдох. И предсмертный хрип старика, делающего последний выдох. Многоликое эхо. И в этом эхе Гарри вдруг отчётливо услышал весну — ту самую, которая осталась там, за завесой. Капель. Пение птиц. Журчание первых ручьёв. И всё это вместе звучало как приговор. Гарри хотел спросить «Кто ты?», но девушка, не открывая рта, ответила первой. Улыбка из тысяч клыков так и застыла на её фарфоровом лице. — Меня называют по-разному. Магия, что течёт в твоей крови. Время, что утекает сквозь пальцы. Судьба, что плетёт нити жизней. Смерть, что стоит в конце каждого пути. Она склонила голову набок, и белые волосы скользнули по чёрному балахону, как тающий снег по тёмной земле. — Но для тебя я буду просто Госпожой. Ты заслужил это право, потомок. — Где я? — голос Гарри прозвучал тихо, но в этой пустоте разнёсся громогласным эхом, заметавшись между невидимыми стенами. — Там, откуда нет возврата для обычных смертных. За Завесой. В месте, которое волшебники называют Тайной, а древние маги — Изнанкой мира. — Она сделала паузу, и в тишине Гарри услышал, как где-то далеко-далеко поёт весенний жаворонок. Или ему показалось? — Здесь всегда весна, Гарри. Только она никогда не кончается. И никогда не переходит в лето. — Я мёртв? Госпожа шагнула ближе. Гарри не слышал шагов, но воздух уплотнился вокруг неё, и теперь он мог разглядеть каждую трещинку на фарфоровой коже, каждую искорку в зелёных глазах. От неё веяло холодом — тем особенным, апрельским, когда солнце уже греет, но ветер всё ещё напоминает о зиме. И одновременно теплом — обещанием настоящего тепла, которое обязательно придёт, если дождаться. — Смерть — понятие растяжимое, — эхо голосов заставило Гарри поморщиться. — Твоё тело, израненное, но живое, сейчас лежит среди руин Хогвартса. Твоя душа перешагнула порог. Ты собрал Дары, Гарри. Ты потомок Певереллов по прямой линии. Ты нёс мою метку с младенчества, сам того не ведая. Она коснулась своего лба там, где у Гарри горел шрам. Холодные, невесомые пальцы не принесли боли, только странное, щемящее чувство узнавания. — Ты был Жнецом все эти годы. Просто не знал об этом. — Жнецом? — переспросил Гарри, чувствуя, как реальность ускользает от него, как вода сквозь пальцы. — Тем, кто имеет власть над гранью. Тем, кто может выбирать, кому уйти, а кому остаться. Госпожа взмахнула рукой — жест получился плавным, как движение ветвей под первым весенним дождём — и в белизне возникла картинка. Гарри увидел Большой зал. Время там замерло. Волдеморт стоял с поднятой палочкой, и зелёный луч застыл на кончике, не сорвавшись в полёт. Миссис Уизли склонилась над телом Фреда, и слеза, не успевшая упасть с её ресницы, висела в воздухе хрустальной каплей. Беллатриса замерла в диком прыжке, и её перекошенное криком лицо напоминало маску. А в центре зала, на холодных каменных плитах, лежал он. Гарри смотрел на собственное тело со стороны. Грязные волосы, разбитые очки, мантия, пропитанная кровью (своей? чужой?), и чьи-то руки, уже тянущиеся к нему. Рон. Гермиона. Они кричали, но звука не было. — Твой мир замер в ожидании твоего возвращения, — голос Госпожи прозвучал совсем близко, почти над ухом. — Но ты не можешь вернуться туда, откуда пришёл. Временная петля захлопнулась. Твоё «сейчас» осталось там, где ты сделал этот шаг. Картинка исчезла, рассыпавшись белыми хлопьями, похожими на цветение вишни. — Однако у тебя есть выбор, — Госпожа улыбнулась, и тысячи игольчатых клыков блеснули в белом свете. — Любое время. Любая эпоха. Прошлое, где можно всё исправить, начиная с той самой ночи в Годриковой Впадине. Будущее, где можно увидеть плоды своих побед и своих потерь. Ты волен выбрать, Гарри Поттер, Жнец, потомок мой. Гарри молчал. Перед глазами проносились лица. Сириус, падающий за арку, и в разбитое окно врывается тёплый июньский ветер — последнее, что Гарри запомнил в том коридоре, запах цветущих садов, долетающий с улицы. Для него это всегда будет весна. Весна, которая оборвалась, не успев стать летом. Седрик. Мёртвый на кладбище, и вокруг него — высокая трава, пахнущая свободой. Конец июня, последние дни перед каникулами, когда природа уже пьяна от зелени и солнца. Самая пора жизни — и самая пора смерти. Дамблдор, слетающий с башни. Июньский ветер бьёт в разбитое окно, холодный, как сама неизбежность, и где-то внизу, в Запретном лесу, поют птицы, которым нет дела до того, что рушатся судьбы. Добби с затухающим взглядом, и последнее, что он видел — небо. Мартовское, голубое, свободное. Чистая, ранняя весна, когда снег уже сошёл, а трава ещё только-только пробивается. Фред. Чьё тело сейчас прижимает к себе обезумевшая от горя мать, и майский ветер треплет её волосы, и где-то за стенами замка цветут яблони, которым всё равно, кто победит в этой войне. Все они ушли весной. Или в июне, который пахнет весной. Или в марте, когда весна только начинается. Для Гарри теперь это не имело значения. Война украла у него способность различать месяцы — осталось только чувство: время потерь, время цветения, время смерти. Весна. Гарри сглотнул ком в горле. Мысли путались, сердце билось где-то в горле, но в самой глубине души, там, где жила его собственная магия — древняя, унаследованная от тех, кто когда-то обманул Смерть, — уже зрело решение. Он вспомнил, как пахнет Хогвартс в мае. Сырая земля, молодая листва, шоколадные лягушки из тележки с сладостями. Как светит солнце над Чёрным озером, и вода искрится так, что глазам больно. Как профессор Спраут выводит студентов в теплицы, и Невилл светится от счастья, копаясь в земле. Вспомнил и другое. Как пахнет смерть. Гарь. Кровь. Страх. Он посмотрел прямо в глаза Смерти, Магии, Времени и Судьбы. В глаза весне, которая никогда не кончается. Губы его дрогнули. — Я выбираю...

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Капель — это как раз то самое весеннее явление, когда тает снег и с крыш падают капли. В русском языке это слово очень поэтичное, оно часто используется в описаниях ранней весны.