Переломы костей сердца

Сатору Годжо был раздражающим с самого начала: у него была обеспеченная семья, прекрасные отношения с родителями, выдающаяся внешность и он всё схватывал на лету. Учителя хвалили его, ставили в пример. Пусть он изредка получал от преподавателей за легкомыслие, но его любили. Вся школа только о нём и говорила. И это злило. С мелких лет, у него были его неизменные друзья и товарищи - Сугуру Гето, Нанами Кенто и девчонки - Сёко и Утахиме. Однако меланхоличного Нанами утомляла энергичность Годжо, поэтому, повзрослев, он нашёл подработку и отдыхал от бесконечной болтовни друга. Расслабился, так сказать. В то время, к ним в класс перевёлся новенький, некий Наоя Дзэнин. Колючий и нелюдимый, словно тоько из лесу вышел. Сатору сразу проявил свойственное ему дружелюбие и ребята стали общаться. Сатору хоть и был из хорошей семьи, он знал, какие проблемы могли сопровождать его одноклассников вне школы, проявлял сочувствие и оказывал посильную поддержку. Одним словом: Сатору Годжо был идеальным и за это его презирали некоторые ребята из школы. Сукуна Рёмен считал, что лучшие цветы растут из грязи, но Сатору был ухоженной, тепличной розой, обласканной лучами общественного восхищения. Идеальный Сатору, которого почитали, как небожителя какого-то, а всё потому, что ему всё легко давалось с момента рождения: учёба, коммуникация... Он был весь такой до скрипа чистый, незапятнанный. Но его взгляд выдавал его с головой. Это высокомерие, говорящее всем "я - лучший". Однако окружение почему-то прощало ему его возмутительную гордыню. Однако не все готовы были терпеть нарциссический образ Сатору Годжо. Образ, который придумали себе сами, лишь бы рассмотреть в нём червоточину, которой не было. *** Наоя пришёл в себя в больнице, обмотанный бинтами, словно мумия. Голова гудела так, будто вместо мозгов ему в череп запихали пчелиный улей. Он оглядел нечётким зрением белоснежные стены своей палаты и обнаружил, что на соседней койке спит Годжо. Рядом с ним сидел Сугуру с капельницей, лицом его занавешивали длинные, тяжёлые волосы. — Я рад, что вас нашли, — сказал Наоя слабым голосом. Сугуру повернул голову в его сторону. – Ну, наконец-то, а то оказалось, что я тут самый выносливый, — беззлобно пошутил Гето. — Ты как? – Как будто прокрутили через мясорубку, — честно признался Дзэнин. — А ты? Как Годжо? Он приходил в себя? — Вообще-то да, приходил. И полиция тут была, но ты был в жёстком отрубе, не слышал, наверное. — Нет, не слышал. Сугуру вздохнул: — Что-то они сильно разошлись в этот раз, ты им что-то сказал? – Я с ними вообще не разговаривал, они сами налетели снихуя. – Понятно, – вздохнул Гето. — Ну и какая собака их укусила тогда? — Годжо, — буркнул Наоя. — Они только о нем и говорили. Сугуру коснулся ладонью горячего лба друга, затем провел по белым волосам. — Да, как они заебали, вот что он им сделал, а? – Сугуру упёрся локтями в колени и сжал голову пальцами. — Я, блять, не могу... — Эй, – окликнул друга Сатору, будто почувствовал его состояние. — Не раскисай, это всего лишь небольшая трудность на длинном жизненном пути, будь выше этого. Сугуру согласно кивнул: – Ты прав. Наоя фыркнул. Как можно быть выше тех, кто тебя отмудохал в мясо? Да никак. Просто Годжо снова пытается продемонстрировать свою снисходительность, будто только всякий мусор способен испытывать ненависть к своим обидчикам. Почему-то Наоя не верил в этот напускной образ "святого", возможно потому, что оказался свидетелем того, как Годжо чуть холоднокровно не всадил Сукуне циркуль в глаз. Как-то это действие расходилось с его понятиями. Уставившись в окно с отсутствующим видом, Дзэнин сидел молча до самого вечера. Пока не пришёл он. Брат появился на пороге совершенно внезапно. Наоя его не ждал. Но стоило ему увидеть Тоджи, как сердце вновь сократилось, будто его стиснули чьи-то грубые пальцы. Сугуру и Сатору уже перешучивались между собой, но настороженно притихли, стоило им увидеть грозный силуэт, нависший прямо над их другом. Наоя молчал, опустив голову, испытывая лишь стыд и вину, что снова оказался ему обузой. Затем Тоджи посмотрел на парней. Всё это время, что он разглядывал их, он будто молча оценивал ущерб. Сатору быстро понял это, потому что вся зловещая сущность этого мужчины была на поверхности. Затем он снова повернулся к брату, приподнял его лицо за подбородок и твёрдо спросил: – Кто? Наоя промолчал, в глазах его стояла пелена. — Дяденька, — обратился к Тоджи Сатору. — А Вы не якудза ли, случаем? — Годжо, закрой пасть! — рявкнул Наоя. — Да что я сказал? Просто предположил, — проморгался светловолосый, не видя ничего плохого в заданном вопросе. — Ладно, сам разберусь, восстанавливайся, малой, – бросил напоследок Тоджи и оставил на прикроватной тумбе, где лежали лекарства и стакан воды, новый телефон. Наоя хотел было что-то сказать ему вслед, но не смог, из-за того, что его глотку, будто снова обожгло кровью. Приходила медсестра, зафиксировала у всех троих температуру. К ночи она стала такой высокой, что Годжо на соседней кровати скулил, как подстреленная псина. Сугуру успокаивающе гладил его волосы, ждал, когда антибиотик подействует. — Открой окно, – просил Сугуру, весь мокрый от пота. Живот скрутило так, будто вместо кишок у него находилась колючая проволока. Наоя взглянул на него и сказал: – Охринел? Нас тогда ещё и продует и мы отсюда вообще больше не выйдем. Сугуру весь сжался от изнуряющей его тело боли. Дзэнин заметил состояние друга и нажал на кнопку вызова врача. Вскоре появилась дежурная медсестра и Наоя потребовал для ребят обезбол. Сам он боли не чувствовал. Уже нет. Всё его тело было охвачено тревогой, она буквально сжирала его живьём. Так он едва ли пережил эту ночь, тупо разглядывая осколк луны на небе, как ночная синева поглотила всё вокруг, а, затем, отступила, когда на горизонте забрезжил рассвет. Телефон, который оставил ему Тоджи, молчал. Ни звонка, ни сообщения... Утром их по очереди отправляли на всякие процедуры. Сугуру делали узи, затем он посетил нефролога. Сатору тем временем осматривал хирург. — Я уже второй день кровью ссу, это нормально? – возмущался Сугуру, запивая водой очередную таблетку. — Терпение, скоро всё пройдёт, — мягко уверял Сатору. — У меня-то пройдёт, — фыркнул Сугуру, затем сместил взгляд на перебинтованную и зафиксированную руку друга. – А твоя боль пройдёт? Не отвечай, я слышал, что сказали врачи... Сатору улыбнулся. — Могло быть и хуже. — Долбаный оптимист, — покачал головой Гето. — Пусть эти твари только мне попадутся, я в школу тесак буду таскать, всех в фарш изрублю! Взгляд Сатору вновь сделался снисходительным, будто он выслушивает не ровесника, а капризы ребёнка. — Будь выше этого, – посоветовал другу светловолосый. – И думай о том, как побыстрее поправиться. Сугуру потемнел лицом и сжал ладони в кулаки. Нет, он не собирался быть выше. Если надо будет опуститься на самое дно, то он сделает это. У него до сих пор стояла картина перед глазами, как Сукуна хочет скинуть Годжо с крыши, как водит лезвием по его лицу, целясь в ненавистные ему глаза. Эти картины остались на изнанке век, отпечатались на подкорке. Сугуру не знал, куда от этого деться. Даже физическая боль не причинала ему столько страданий, сколько то, что Годжо отхватил тупо по прихоти одного завистливого гондона. Вскоре Гето осознал, что не может уснуть. Что его мысли превратились в какую-то навязчивую идею и если он не реализует задуманное, то его голова взорвётся нахер. — Чего не спишь? – обратился к Наое Сугуру. — От брата нет никаких новостей, – шепнул Дзэнин в ответ, чтобы не разбудить Сатору. — Объявится, — твёрдо заверил Гето. – Видно же, что ему не плевать. *** Следующим утром пришли родители Сатору. Привезли много всякой щадящей еды, отдельную сумку со всякими книгами и учебниками, чтоб не скучали. Наоя кривил лицо, наблюдая, какие бережные у него родители, разговаривающие с ним на равных. Мать его не истерила, но было заметно по излому тонкой улыбки, как ей больно видеть своего сына в таком состоянии. Господин Годжо обсуждал что-то с Сугуру. Они говорили на отвлечённые темы, по крайней мере, старались. Но первой не выдержала госпожа Годжо и спросила: — Кто сделал это с вами? — Мам, – тихо вздохнул Сатору и улыбнулся. — Мы всё рассказали полиции, их найдут и накажут, тебе эта информация ни к чему, ты ничего не сделаешь, оставь это. Женщина сдержанно кивнула, обняла голову сына напоследок целуя его в макушку и попрощалась. – Хорошие у тебя предки, – прокомментировал Наоя. – Они всегда такие нормальные? Сатору пожал плечом. – Ну да, за что я им и благодарен. – Не знал, что за это надо благодарить, — фыркнул Дзэнин. — За всё надо быть благодарным, – холодно произнёс Годжо. – Даже за то, что кажется тебе базой или заводскими комплектующими. Этого всего могло и не быть. Допустим, не было бы у тебя брата, кто бы тогда позаботился о тебе? Сугуру уронил взгляд на свои колени, они дрожали от гребаных нервов, натянутых в нём, как тетива. Наоя подумал, что Годжо чёртов нарцисс. Он думает о себе так, будто он просветлённый Будда. Истовое милосердие со сломанной рукой, рассечённым лицом, избитыми в кашу внутренностями. Всепрощающий, всепонимающий, весь такой мудрый, аж тошно... Затем он вспомнил, каким Сатору может быть самоотверженным, переступающим черту, когда этот необходимо и что он не заслужил всех этих травм. Он никогда никого не обижал, так за что его ненавидеть? «Почему я сам ненавидел его всё это время?» Ответ был прост: банальная зависть. Если бы Наоя тогда не подружился с Годжо, а, например, с Сукуной, то тоже бы холоднокровно избивал бы его за всю его идеальность, к которой он не прикладывал собственных усилий. *** – О, Нанами! – увидев старого друга, обрадовался Сатору. — Тише ты, поосторожнее, – осадил Годжо Сугуру. – Не забывай про... – Сейчас я вряд ли способен об этом забыть, не беспокойся, – Сатору тепло посмотрел на друга. Нанами взял дополнительный стул и, с мрачным лицом, присел возле друзей. — У меня один вопрос, – Кенто сжал переносицу и вздохнул. — Как это могло случиться? — Да, повздорили маленько с Сукуной, с кем не бывает, да и ты знаешь, что у нас ним не ладится, — отмахнулся Сатору. – Как там в школе-то? – Все только о вас и говорят. — Замечательно, – обречённо закатил глаза Гето. – Мы теперь популярны, как трио инвалидов, которые не смогли за себя постоять. – Вообще-то нет, – возразил Нанами. — Всем очень жаль, что так произошло. Утахиме вообще всем классом откачивать пришлось, когда она узнала о произошедшем. – Пиздец, мы ещё и жалкие, – сокрушённо вздохнул Гето. — Не драматизируй, – попросил Нанами. — Сами хотели знать, как там в школе дела, вот я и ответил. — Я бы предпочёл этого не слышать, – Сугуру хотел было выйти из палаты, но поясницу скрутило от боли. Это почки так давали о себе знать, он уже научился разбираться в сигналах своего организма. — Расслабься, Сугуру, а то внутренности наружу полезут, – пошутил Годжо. — Тебе вторую руку сломать? — Сугуру встал усилием воли и навис над койкой друга, прессуя его разъярённым взглядом. Нанами смотрел на этот цирк и, внутренне, искреннее радовался, что друзья более менее в порядке, а не валяются в реанимации, в какой-нибудь коме. После того, как он узнал о произошедшем, он всю ночь не мог сомкнуть глаз. Винил себя за то, что отдалился, увлёкся подработкой и совсем забыл, что у него есть друзья, а у друзей - сопутствующие проблемы, которые надо было решать вместе с ними бок о бок. Сместив взгляд на Дзэнина, он понял, что там случай безнадёжный и доверять такому парню он бы точно не стал. Он всё время пытался гадко подшучивать над Годжо, совершенно не проникнувшись им по-человечески, поэтому Наою он винил в этой ситуации ничуть не меньше и был рад, что тому тоже хорошенько досталось. — Ладно, ребят, рад был с вами повидаться, выздоравливайте, давайте. – Спасибо, что заглянул, – широко улыбнулся Сатору. – Я аж почувствовал, как мне стало легче. – Прям легче? – недоверчиво спросил Сугуру, наклонив голову к плечу. Его чёрные волосы стекали по его предплечью антрацитовым водопадом. — Недеюсь, до туалета ты теперь будешь добираться без помощи. — Вот и буду... Через несколько дней! – Тратье поменьше энергии на ваши глупости, – напутствовал напоследок Нанами. – Дзэнин, ты там тоже держись. Наоя слабо кивнул в ответ и махнул рукой. Вечерело. За окном сгущались краски и тьма, рассекаемая светом фонарей, ползла по узким улицам пролитыми чернилами. Наоя, наконец, взял в руки телефон, но так и не решился написать брату. Нервно крутил его в пальцах, ждал, когда тот напишет или позвонит сам. — Как твоя голова? – спросил Гето, заходя в палату с тремя бутылками воды. — Будешь? — Терпимо. Буду. Сугуру вновь присел возле Сатору и провёл пальцами по его бледной щеке. Наоя заметил то, что отказывался замечать прежде и прямо спросил: — Он тебе типа... Нравится? — В каком смысле? – враждебно уточнил Сугуру. — Ну... В "в том самом" смысле, не просто же так ты возле него ошиваешься. — А, — понял Гето. — Да и давно. – Взаимно или он не знает? — Тебя ебёт? – сдвинул брови Гето. – Да похуй мне на вас обоих, – отмахнулся Наоя с неприкрытой агрессией. Сугуру какое-то время молчал, затем признался: — Нет, он не знает, ну, может догадывается. – Вот и трещина в непогрешимом образе бесподобного Годжо, – лукаво заметил Дзэнин. – В него влюблён его лучший друг, а он его игнорит. Я то думал, чего тебя так корёжило тогда, аж нарывался на пиздюли, а у тебя, блин, чувства, оказывается. – Ага, знаешь, как бесит, когда ты ничего не можешь сделать, не можешь защитить близкого человека. Ты и представить себе не можешь степень моего отчаяния, – темноволосый парень хрустнул костяшками пальцев. — Я ничего не сделал, чтобы помешать. Я сделал только хуже, угробил его руку... Их не прощу и себя тоже. Наоя округлил глаза, когда рассмотрел в чёрных глазах Гето маниакальный блеск, как будто в один миг с ним стало опасно находиться поблизости. — Тебе бы голову подлечить, ты реально пережил ту ещё хуйню, зря, себя винишь, не надо, — выразил понимание Дзэнин. — Устрою им судный день, тогда мне точно полегчает. — Знаешь, — решил признаться Наоя. – Вообще-то я тебя прекрасно понимаю. В своё время я тоже был лишён возможности помочь кое-кому и карма теперь преследует меня, решив отыграться на моём друге. Сатору не заслужил того, через что ему пришлось пройти и, если ты не против, когда появится возможность отыграться на этих скотах, давай сделаем это вместе. Сугуру скривил губы в плотоядной ухмылке и медленно кивнул. – Вот и договорились. *** Сатору из начальной школы пошатнулся от грубого толчка в грудь, но устоял, только глупо почесал затылок, просто не понял, что он сделал не так. — Дай пройти, коротышка, — рявкнул на него Сукуна, выпрямив спину. – Вообще-то мы одного роста, — безобидно отметил Годжо. Сугуру вышел в коридор и заметил, как прессуют одноклассника. Разве он мог пройти мимо такой несправедливости? — Эй, тебе места мало? Ты такой широкий, что ли? Тогда, Сугуру Гето впервые вмешался и они с Годжо стояли плечом к плечу против, тогда ещё, одного единственного противника. — А ты его друг, значит? — ощерился Сукуна, презрительно взглянув на Гето. — Да, друг, поэтому отвали уже, идиот! – Гето впервые почувствовал себя таким уверенным, хоть они с Сатору вообще ещё толком не общались, он видел, какой искренний и добрый мальчишка попал с ним в один класс. В тот день, Гето смог спугнуть Рёмена и подружиться с Годжо. Это был прекрасный, солнечный день. Солнце беспощадно грело асфальт, жарило крышу и стены школы. После уроков, они впервые пошли домой вместе. — Спасибо, что заступился. — А как иначе... – Сугуру смутился, но не показал этого. — Не каждый на это способен, поэтому я благодарен тебе. Сугуру улыбнулся в ответ, а потом... А потом он перестал ностальгировать и вернулся в актуальное настоящее. Теперь он друг, который не спасает, а создаёт проблемы. Он снова бросил лихорадочный взгляд на искалеченную руку Сатору и злость вскипела в нём. У него не так сильно болели избитые селезёнка, почки, кишки и печень, нет. У него болело чувство вины. Он стал старше, но разве он стал сильнее? И когда он готов был разреветься от переполняющей его душу бессильной злобы и обиды на себя самого, он услышал вибрацию. — Эй, — окликнул он Наою севшим голосом. — Там, кажется, теб... Он взглянул на Дзэнина, а тот уже сжимал в руках телефон и немигающим взглядом разглядывал текст сообщения. Сугуру сразу понял, что что-то случилось. Звуки бригады скорой помощи окончательно его разбудили, но не Сатору, тот спал, как убитый. Протерев лицо ладонями, Гето подошёл к окну и увидел каталки, на которых кого-то везли, детально рассмотреть пострадавших зрение не позволяло. — Брат написал? — предположил Гето. — Угу, – кивнул Дзэнин, сжимая телефон в пальцах. — Ясно. Всё нормально? Только без пиздежа, пожалуйста, если не хочешь, то просто не отвечай. Наоя молчал. И только когда Сугуру снова сел на край постели Сатору, готовясь вновь заняться отравляющей руминацией, снова и снова прокручивая, переваривая тот миг, когда он не смог помочь, не смог защитить близкого человека, как к нему обратился Наоя. Сугуру поднял на него воспалённый взгляд. Наоя молча вручил ему телефон с сообщением от брата и когда он осознал написанное, то в его глазах заблестело нечто, напоминающее воскрешение, будто сломленная душа вновь ожила в мёртвом теле. Гето молча поднялся, нашёл резинку для волос, туго стянул их на затылке и подхватил подушку со своей койке, нервно смяв её в трясущихся от нетерпения пальцах. Сообщение, которое прислал им Тоджи, гласило: «Теперь они ваши.» Это читалось, как призыв. Им оно и являлось. — Стой, — окликнул друга Дзэнин. — Ещё слишком рано. Ими же сейчас врачи занимаются, а тут мы такие заявимся "опа, здрасьте". — Да, ты прав, — хищно улыбнулся Гето. — Дождёмся, когда с ними закончат и тогда появимся мы. – Надо будет узнать, в какой палате они находятся, явно же в разных, – Дзэнин нервно почесал ожог на шее. Стало как-то волнительно и дискомфортно, будто он всё ещё понимал, что обязуется сделать что-то неправильное, противоречущее своим принципам. А какой принцип то? В очередной раз затерпеть и спрятать голову в песок? Снова проявить слабость? Подленько свалить всё на Гето и сделать вид, будто это его никак не касалось? Наою, как пламя, охватило отвращение к себе. Он снова вспомнил избитого отцом Тоджи. Вспомнил, что никогда не вмешивался, потому что боялся. Теперь он взрослый и он разучился бояться. Весь битый-перебитый, перебинтованный, словно гребаная мумия, он принял обезбаливающее и уставился на часы. Необходимо было сделать это ночью, в крысу, пока эти ублюдки совсем слабы и беспомощны. *** Бросив последний взгляд на Сатору, Сугуру взбил в руках подушку, проверяя её то ли на упругость, то ли на жёсткость и вышел из палаты. Вслед за ним выскользнул и Наоя. Люминесцентные лампы на потолке изредка потрескивали, вызывая лёгкую дрожь, как будто их сейчас резко заметят и упекут в тюрьму за одну только мысль о мести. Миновав участок медсестры, они мягко шагнули в палату, в которой, по мнению Сугуру лежал Сукуна. Уж ему-то он хотел отомстить сильнее всех прочих. На соседней койке лежал Махито с разбитым носом и внушительными отёками. Дзэнин лукаво ухмыльнулся, глядя на это зрелище. И такой подарок преподнёс ему его брат. – А я не говорил, что ненавижу насилие? — сказал вслух Наоя, нависнув с подушкой над лицом Махито. — Нет, не говорил, – откликнулся Гето вынимая иглу из катетера на руке Рёмена. — Эх, а ведь мне так не нравится причинять кому-то боль. И подушка осторожно легла на лицо Махито, перекрывая дыхательные пути.