sloopy pet

12. Ирука проснулся рано. Потянулся за телефоном — шесть двадцать три, неприлично рано, особенно для него. За окном ещё не рассвело, утренние сумерки заливали комнату сероватым, невесомым светом, и сквозь тонкие занавески, которые они забыли задёрнуть, было видно, как небо постепенно светлеет, наливается. Какаши ещё спал. Он лежал на животе, лицом к Ируке, и во сне выглядел умиротворённым, дышал ровно, глубоко. Ирука лежал, не двигаясь, разглядывая его напротив, словно впервые. Линии скул, тени под глазами, которые даже во сне не исчезают, губы, чуть приоткрытые в размеренном дыхании. Ирука думал о том, что, наверное, никогда не устанет его разглядывать. В номере было тихо. Отель — старый деревянный рёкан, спрятанный в горах за полчаса езды от Хакими, — тоже, кажется, спал: ни звука из коридора, ни шагов, ни голосов, только тихое дыхание Какаши и шум ветра за окном. Они уехали два дня назад, оставив Токио с его суетой, неоновыми огнями и вечной спешкой. Паккун остался у хорошего знакомого с запасом корма и игрушками. Какаши взял пять дней выходных — впервые за долгое время, как заметил он сам, садясь в машину. Они не говорили об этом. Какаши никогда не праздновал день рождения. Очередная дата, очередной год, ничего не меняется, только очередное напоминание о скоротечности жизни. Ирука знал, запомнил и больше не возвращался к этому, потому что хорошо понимал. Эти пять дней выпали на ту самую дату. Какаши не называл, Ирука не напоминал. Они ехали по горным дорогам, где асфальт сужался до одной полосы, а потом и вовсе исчезал, уступая место гравию. Воздух здесь был совсем другим: свежим, прозрачным, пахнущим сосной и землёй. Они не строили планов. Внизу, в холле, стояла стойка с брошюрами — храмы, пешеходные тропы, старые чайные домики, магазинчики с керамикой. Администратор говорил, что можно взять напрокат велосипеды и доехать до водопада, что в соседней деревне по четвергам рынок, а к воскресенью, если повезёт, распустятся поздние хризантемы в саду при храме. Ирука хотел посмотреть, Какаши не возражал. Ирука лежал, чувствуя прохладу простыней там, куда не доставало тепло чужого тела. Постель была широкая, двуспальная, белоснежные простыни пахли едва земетно лавандой. Приятная утренняя прохлада обволакивала спину, бока, ноги, и он слегка потянулся, наслаждаясь этим контрастом, прежде чем честно попытаться заснуть снова. Но организм уже решил, что пора. Тело было слегка взбудораженным — то ли от утреннего света, то ли от воздуха, то ли просто от того, что рядом кто-то спал, и хотелось тепла, хотелось прикосновения, как это обычно бывает на рассвете, когда день ещё не начался, а ночь уже отпустила. Ирука тихо выбрался из постели, стараясь не скрипеть половицами, пол под ногами оказался прохладным, даже холодным, и это отрезвило, прогнало остатки сна. В номере была своя ванная и уборная, отделённые раздвижными перегородками, и оттуда тянуло лёгкой сыростью и древесным маслом. Он прошёл туда, не включая свет, вернулся уже без футболки. Боксеры сменил на другие трусы — тонкую полоску эластичной ткани, обхватывающую талию и исчезающую между ягодиц. В комнате было все же прохладно — осень в горах давала о себе знать, Ирукв ощутил это особенно, выйдя из ванной. Кожа быстро стала гусиной. Он забрался обратно под одеяло, подальше от края, ближе к теплу спящего тела. Не решался будить, просто лежал, глядя на Какаши, и ждал семи утра. Ирука смотрел ещё какое-то время на лицо напротив. Брови, чуть сдвинутые во сне, нос, родинка под нижней губой. Затем моргнул, снова, прикрыл глаза, проваливаясь в лёгкую, невесомую дремоту, в то пограничное состояние, когда уже не спишь, но ещё и не проснулся, когда время теряет счёт, а мысли становятся тягучими, как мёд. В очередной раз, когда он приоткрыл глаза, плавая в этом полусне, Какаши смотрел на него в ответ. Его глаза были полуприкрыты, ещё сонные, тёплые, и в них не было привычной собранности, только утренняя мягкость, которую Ирука видел так редко, что каждый раз казалось — это снится. Он улыбнулся. Едва заметно, губы сами дрогнули, и он не стал их сдерживать. — Доброе утро. Какаши моргнул. Раз, другой, медленно, секунду он просто смотрел на Ируку, будто не понимая, где находится и почему тот так близко, а потом уголок его губ приподнялся в ответной полуулыбке. — Доброе, — голос хриплый, со сна, тихий. — Ты чего не спишь? — Уже выспался. Какаши поворочался, улегся на бок, меняя позу, все также лицом к Ируке. Он был так близко, Ирука чувствовал его дыхание на своей щеке, тёплое, ровное, и внутри разливалось что-то спокойное, почти щемящее, от чего хотелось замереть и не двигаться, чтобы не спугнуть. Но Ирука двинулся — протянул руку, пальцы коснулись плеча — легко, почти невесомо, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки. Какаши не шевелился, чувствуя, как чужая ладонь скользит по предплечью. Ирука рассматривал его лицо. Темно-каштановые волосы рассыпались по подушке, стекали на простыни, и Какаши ловил себя на мысли, что ему нравится, как Ирука смотрит на него. Как будто он был чем-то ценным. Как будто его разглядывали не просто так, а потому что хотели запомнить каждую черточку, каждую пору, каждую родинку. Какаши чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, не похожее на привычное желание. Просто хотелось, чтобы эти пальцы не останавливались. Чтобы это утро длилось как можно дольше. Чтобы Ирука продолжал смотреть на него так, будто он — единственное, что имеет значение. Какаши протянул руку под одеяло, отвечая на прикосновения. Ладонь легла на бок, осторожно притягивая ближе, скользнула по горячей коже, ощущая, как Ирука вздрагивает, когда пальцы добираются до поясницы, а потом ниже. Где-то на краю сознания мелькнуло, что Ирука ложился спать в футболке — теперь её не было. И белья, в котором он обычно спал, тоже. Вместо него пальцы нащупали тонкую полоску ткани, обхватывающую талию и исчезающую между ягодиц, и Какаши едва успел удивиться, потому что Ирука уже придвинулся ближе, прикрыл глаза, склонил голову к его груди, пряча лицо. Рука на плече Какаши сжалась, обхватывая, будто ища опору. Под одеялом стало жарко. Какаши чувствовал тяжесть в паху, то знакомое напряжение, которое утром приходит само, а сейчас подкреплялось ещё и близостью, и этими прикосновениями, и тем, как Ирука дрожит, когда его пальцы скользят по гладкой коже ягодиц, поглаживая, не торопясь. Какаши сдвинул руку, к паху, сквозь ткань трусов чувствовался утренний стояк — твёрдый, горячий, пульсирующий под пальцами. Какаши чуть сжал его, потирая, и ему выдохнули в шею, сбито, шумно. Ирука провёл ладонью по плечу Какаши выше, касаясь шеи, затем подбородка, и потянулся, чтобы поцеловать. Руки у него почти всегда были холодные, словно он вечно мёрз, и сейчас эта прохлада легла на разгорячённую кожу приятным контрастом. Какаши ответил на поцелуй — ленивый, неторопливый, совсем не похожий на те, жадные и глубокие, что обычно случались между ними, когда страсть накрывала с головой. Ирука прижался ближе, кожа к коже, и Какаши чувствовал его возбуждение — горячее, твёрдое, упирающееся в бедро. Своё собственное тоже давало о себе знать, утреннее, тягучее. Его рука сжалась на пояснице, обнимая, притягивая ещё теснее, и Ирука подался следом. Какаши знал это тело. Знал, как оно откликается, когда хочет, но не просит. Знал эти прикосновения — сначала робкие, пробные, а потом всё настойчивее, когда желание брало верх над неловкостью. И сейчас Ирука льнул к нему, пряча лицо в шее, дышал сбито, и в этом дыхании, в этом молчаливом, но таком очевидном движении было всё, что он не мог сказать словами. Под одеялом стало почти тесно. Какаши чувствовал, как собственное возбуждение наливается тяжестью, как пульсирует в такт сердцу. Он поддел пальцами тонкую полоску ткани, не скрывающую, подчёркивающую, приглашающую, отпустил ее — резинка тихо шлепнула по коже, и Ирука едва слышно выдохнул, прижимаясь ближе. Какаши чувствовал, как тот дрожит, мелко, нетерпеливо, как пальцы на его плече сжимаются и разжимаются, не находя покоя. Ему нравилось это — чувствовать, как Ирука теряет контроль, даже когда сам ещё не сделал ничего, только касался, только дразнил. Он наконец приподнялся на локте, нависая, но не наваливаясь всем весом, поцеловал снова — медленно, глубоко. Ладонь Ируки скользнула с его щеки на затылок, пальцы запутались в волосах, притягивая ближе. Какаши снова накрыл рукой член Ируки, всё ещё сквозь ткань, не вытаскивая, только потирая, чувствуя, как тот твёрдый, горячий, пульсирующий под его ладонью. Ирука отстранился — припухшие губы, сбитое дыхание, облизал их. Какаши хотел его всего. Сейчас, сразу, целиком. Надавил на бедро, и Ирука послушно повернул таз вбок, влево. Какаши присел на колени, одеяло окончательно соскользнуло, собственное возбуждение натягивало ткань трусов, и он чувствовал каждое движение, каждое прикосновение кожи к влажной от пота простыне. Он снова положил руку на ягодицу — тяжело, горячо, чувствуя, как мышцы под пальцами напрягаются и расслабляются в такт дыханию. Другой рукой потянулся к тумбочке, нашарил среди вещей тюбик, и пока возился, открывая, краем глаза видел, как Ирука трогает себя сам — не спеша, почти лениво, но от этого движения в паху становилось только теснее. Матрас под ним прогнулся, Какаши устроился удобнее у его бёдер. Полоску ткани оттянули в сторону, освобождая. Между ягодиц скользнули пальцы — тёплые, смазанные, поглаживающие, не проникая, просто дразня, давая привыкнуть. Ирука выдохнул, и в этом выдохе было столько ожидания, что Какаши уже не мог медлить. Проник одним пальцем, затем вторым. Ирука принимал хорошо, весь он был расслабленный, словно с него еще не сошла утренняя нега. Он смотрелся почти чужим, непривычным в этих белоснежных безликих простынях, и от этого хотелось смотреть ещё. На коже, тут и там, бледнели следы — синяки, засосы, но на шее не было привычной тёмной кожаной полоски. Какаши опустился на правый локоть, устраиваясь с боку, левой рукой все еще неторопливо растягивая тугие мышцы. Ирука молчал, слегка подаваясь навстречу, насколько это было возможно, лишь иногда издавал едва слышные звуки, Какаши ловил каждый из них. Изнывающий член пачкал влагой чужое бедро, поясницу, оставлял влажные следы на коже, когда он наконец вытащил пальцы, добавил ещё смазки и взялся за себя, приставил между ягодиц, оттягивая полоску ткани в сторону. Ирука напрягся, одновременно расслабляя мышцы внизу, впуская. Какаши вошёл медленно, на пару сантиметров, выдыхая, двинул бёдрами назад, выходя, потом снова неторопливо продвинулся вперёд, вызывая тихие стоны. Ирука лежал, отвернув голову, полностью сосредоточившись на ощущениях, и когда Какаши наконец вошёл полностью, прижался всем телом к нему, тот инстинктивно повернулся следом, подстраиваясь под движение. Какаши замер, чувствуя, как член пульсирует внутри, как Ирука дышит, как его пальцы блуждают по его руке, ища опору. Он поцеловал его в плечо, в шею, в уголок челюсти — коротко, почти невесомо, оставляя на коже тёплые влажные следы. Прижался ближе, обхватывая рукой поперёк торса, наваливаясь ощутимее, заставляя его лечь на живот. Ирука подтянул левую ногу выше, к груди, открываясь больше, и Какаши воспользовался этим, входя глубже, медленно, почти лениво, чувствуя, как мышцы вокруг сжимаются в ответ на каждое движение. Он поднял левую руку выше, гладя кожу живота, груди, чувствуя учащённое сердцебиение под ладонью там, где ещё оставались незажившие отметины, которые он оставил несколько дней назад. Задержался на трапециевидной мышце, чуть сжал, обхватывая Ируку поперёк груди локтем, прижимая ближе к себе. Так близко, так тесно, так горячо, что казалось, они стали одним целым, одним дыханием, одним движением. Ирука лежал, прикрыв глаза, и тяжесть сверху была почти успокаивающей — не давящей, не пугающей, как раньше, а той, что удерживает. Запах лаванды от простыней смешался с запахом разгорячённой кожи, смазки, их дыхания. Какаши держал его крепко, и Ирука чувствовал каждый перекат мышц его руки, торса, каждое движение, которое начиналось где-то глубоко и заканчивалось внутри него. Ощущение растяжения было вязким, как патока, — налившимся, почти без боли, только полнота, только то, как мышцы внизу живота сжимаются и разжимаются в чужом ритме. Он не трогал себя, вжатый в матрас, натянутая ткань трусов впивалась в кожу у самого основания, и он чувствовал это, чувствовал, как влажно от смазки на бёдрах, в паху, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что он запачкал простыни, но тут же утонула, когда Какаши снова двинулся. Он стонал — низко, сдавленно, когда Какаши плавно проскальзывал глубже, и эти звуки, казалось, рождались сами, не спрашивая разрешения, вырываясь из груди, потому что сдерживать их не было сил. Чужие пальцы отпустили его плечо, скользнули по груди, нащупали сосок, потерли, сжали, обхватили мышцу, и Ирука простонал снова — выше, откровеннее, чувствуя, как всё внутри сжимается в тугой, пульсирующий комок, как тело уже не слушается, живёт само, в чужом ритме. Какаши что-то прошептал — то ли его имя, то ли не слова вовсе, просто выдох, обдавая кожу горячим дыханием. Задвигался чуть чаще, чувствуя, как с каждым проникновением Ирука сжимает его — нарочно или инстинктивно, уже неважно. Он опустил руку на матрас, перестал сдерживать вес, обрушив его полностью на тело под собой — пластичное, расплавленное, отзывающееся на каждое прикосновение. Опустил подбородок на чужое плечо, уткнулся носом в шею, вдохнул — от Ируки пахло шампунем, маслом, чем-то приятным, душистым, и этот запах смешивался с его собственным. Тонкая полоска ткани снова соскользнула между ягодиц, мешаясь, но Какаши давно перестал её держать, ему было плевать на это сейчас, когда весь мир сузился до тела под ним, такого отзывчивого, такого живого. Каждый толчок отдавался в нём, каждый вздох, каждая дрожь — он чувствовал это каждой клеткой, и это пьянило. Какаши почувствовал, что уже близко. Глубоко толкнулся несколько раз, прежде чем излиться внутрь, когда Ирука в очередной раз сжался вокруг него — словно нарочно, словно знал, когда именно нужно. Какаши обмяк, лёг на него всем телом, тяжело дыша, чувствуя, как внутри всё затихает, как постепенно возвращается вес, время, реальность. Ирука лежал, прикрыв глаза, ощущая чужое сердцебиение так, будто у него в груди было не одно, а два сердца. Он потерял себя, растворился в этой тяжести, которая не уходила, грела, вдавливала в матрас, не давала дышать полной грудью — и он не возражал. Какаши всё ещё был в нём, растягивая, наполняя, всего так много, что казалось, он заполнил его целиком, до самого горла. Собственное возбуждение изнывало, напоминало о себе глухой пульсацией в висках, в горле, в каждой клетке, которая требовала разрядки, но не получала. Они лежали так, пока Ирука не пошевелился первым. Какаши приподнялся на локтях, давая ему свободу, но не отстраняясь, всё ещё близко, всё ещё касаясь. Простыни под ними сбились, промокли. Какаши осторожно вышел из него, пачкая бедра спермой и смазкой, и Ирука, опершись на левую руку, медленно перевернулся на спину, вдыхая полной грудью. Стало так пусто, что заныло внутри, и он зажмурился на секунду, привыкая. Какаши взялся за ткань его трусов, опустил их, освобождая член — набухший, влажный, пульсирующий. Обхватил рукой, сжал, и Ирука толкнулся бёдрами в ладонь, не в силах сдерживаться, не в силах ждать. Какаши двигал рукой медленно, не торопясь, глядя на него сверху вниз — на его лицо, на приоткрытые губы. Ирука застонал, когда пальцы сжались у основания, потом снова скользнули вверх, сжимая, дразня, чувствуя, как внутри нарастает, как всё тело превращается в один сплошной нерв, натянутый до предела. И когда Какаши наконец ускорился, сжимая, доводя, он кончил — беззвучно, выгибаясь, теряясь в этой вспышке, в этой пустоте. Салфетки были где-то в ванной, идти за ними было далеко и лень, тело ещё слегка потряхивало после разрядки. Какаши поднёс руку ко рту, слизал то, что попало на ладонь — солёное, терпкое, ещё теплое. Потом протянул руку Ируке, и тот приоткрыл губы, высунул язык, слизывая остатки, не отводя взгляда, послушно, почти сонно. Какаши обтёр руку о сбившиеся простыни, ими же вытер бедра Ируки, не заботясь о пятнах, о том, что потом всё равно придётся перестилать. Он лёг рядом, член ещё не совсем опал, мешался, упирался в бедро, но вставать, идти в душ, что-то делать не хотелось. В горле пересохло, по телу разливалась приятная истома — та, после которой не шевелятся, не думают, просто лежат и чувствуют, как каждая клетка насыщается тишиной. Ирука дышал рядом — часто, сбивчиво, но постепенно дыхание выравнивалось, становилось глубже, спокойнее, и Какаши чувствовал, как тот проваливается в дрему. Спустя какое-то время он невесомо коснулся его плеча — Ирука не шевельнулся, только выдохнул чуть тише. Во сне его лицо казалось почти беззащитным, расслабленным. Какаши смотрел на него — на разметавшиеся по подушке волосы, на прикрытые веки, на припухшие губы, которые ещё хранили тепло их поцелуев. Сегодня было воскресенье. Вчера был его день рождения. Ещё один год, ещё одна дата, которая никуда не ведёт. Мысль об этом пришла и ушла, оставив после себя лёгкую, почти невесомую грусть — не о том, что прошло, а о том, что всё проходит. Ирука рядом, дышит во сне, щекочет дыханием его кожу, но и это тоже пройдёт. Как хризантемы у храма, которые, наверное, уже распустились — и скоро завянут. За окном занимался рассвет и первые лучи ложились на стену мягким, розоватым отсветом.