sloopy pet

11. Ирука прижался спиной к стене, замер, вытянувшись вдоль. Он выждал секунду, другую, потом не сдержался — осторожно выглянул из-за угла в коридор. Паккун был там, застывший в стойке, вытянувшись на всех своих четырех коротких лапах. Казалось, он только и ждал этого момента. Ирука едва успел спрятаться обратно за стену, как Паккун с радостным тявканьем рванул вперёд, коготки быстро зацокали по паркету. Улыбка сама расползлась по лицу. Паккун влетел в гостиную, не сбавляя скорости, закружился у ног. Пёс был смешным — светлый, с тёмной мордой, которую будто в сажу окунули, и такими же тёмными висячими ушами, которые хлопали при каждом движении, большими круглыми глазками. Он подпрыгивал неуклюже, тыкался мокрым носом в колени, снова отбегал, припадал к полу, задирая зад, и издавал при этом серию счастливых хрюкающих звуков. Ирука присел на корточки, раскинул руки в стороны, издал призывный возглас. Паккун тут же подбежал к нему, уткнулся мордой в ладони, заскулил от восторга. Ирука гладил его, чесал за ушами, похлопывал по упитанным бокам, приговаривая, какой он умница, какой хороший. Паккун довольно покряхтывал, тёрся головой о его руки, жмурился, а хвост-бублик ходил из стороны в сторону, как заводной. Потом Ирука отпустил его, встал, отступил на шаг, потом ещё на один, медленно, крадучись, отступая к коридору. Паккун, не раздумывая, бросился следом, когти заскрежетали по полу. Ирука не стал выжидать, прятаться, сразу развернулся и побежал по коридору, пес нёсся за ним, не отставая, тявкая на бегу, язык вывалился набок. В конце коридора, у двери в спальню, Ирука резко развернулся, присел, хлопнул ладонями по полу. Паккун замер на мгновение, потом развернулся и рванул обратно, а Ирука — за ним. Это была их игра, старая, знакомая, когда правила придумывались на ходу, а побеждали оба. Сначала догоняешь ты, потом догоняют тебя. Какаши слышал этот шум из душа — топот босых ног и собачьих лап, счастливое тявканье, смех. В тесной двухкомнатной квартире, где коридор был узким, а в гостиной едва помещался диван, было сейчас тесно от этой радости. Какаши, выйдя из душа, стоял с полотенцем в руках и смотрел, как Ирука, прижавшись к стене у входа в гостиную, осторожно выглядывал туда. Ирука заметил его. Сначала не понял, просто краем глаза уловил движение в дверях ванной, а потом повернул голову и увидел Какаши. Замер, плечи тут же едва заметно опустились, улыбка, только что освещавшая всё лицо, дрогнула, стала мягче. Взгляд стал смущённым, виноватым даже — будто его застали за чем-то постыдным. — Весело у вас, — заметил Какаши. Паккун в это время, не дождавшись, когда Ирука покажется, сам вылетел из гостиной, припал на передние лапы перед Ирукой, замер, виляя хвостом, призывая продолжать. Ирука стоял, в нерешительности, пес продолжал звать играть. Каквши присел, похлопал по колену, подзывая. — Паккун. Паккун, ко мне. Пёс обернулся, приподнял уши, чуть склонил голову набок, будто соображая, стоит ли прерывать игру. Потом, видимо, решил, что стоит, и засеменил к хозяину, семеня короткими лапами. Какаши протянул руку, и Паккун тут же сунул морду в его ладонь, зажмурился от удовольствия, когда пальцы нащупали место за ухом. Какаши не знал, зачем подозвал пса, зачем прервал игру, где ему, третьему, места как будто не было. — Иди, — потрепал он Паккуна, в последний раз. — Иди, играй. Паккун, почувствовав разрешение, тут же сорвался с места и снова бросился к Ируке, крутанулся у ног, заскулил, приглашая. Ирука глянул на пса, потом на Какаши, и вдруг улыбнулся — снова, во всю силу, сбрасывая неловкость. Скользнул вдоль стены сразу в гостиную, а Паккун — за ним, заливаясь радостным лаем. Через пару минут, когда Какаши вытерся и переоделся в спальне, он вышел в коридор. В нем еще звенело эхо лая и смеха. Он направился в гостиную, где к тому времени уже стало тихо. В дверях остановился. Ирука ходил по комнате, держа Паккуна на руках — вверх животом, прижимая к груди, поддерживая одной рукой под спину, другой под голову. Пёс лежал, задрав короткие чёрные лапы к потолку, абсолютно расслабленный, язык высунут набок, глаза полуприкрыты в блаженном прищуре. Светлая шерсть на животе топорщилась, тёмная морда с характерными мопсовыми складками свисала вниз. Паккун не выказывал ни малейшего недовольства, не пытался слезть, только изредка поводил носом в воздухе, ловя запахи. Вид у него был нелепый и трогательный. Ирука склонил чуть голову, темные распущенные волосы, ещё не высохшие до конца, закрывали часть лица, стелились по плечам. Когда заметил Какаши, поднял взгляд. Вид у него был умиротворённый — без обычной настороженности, без той тени, что постоянно пряталась в уголках глаз. — Совсем его разбалуешь, — сказал Какаши, и в голосе не было недовольства. Скорее усталая усмешка, с которой смотрят на то, что не собираются исправлять. Ирука улыбнулся, не переставая покачивать пса, словно ребенка. Выглядел он сосредоточенным, словно нёс что-то хрупкое, хотя Паккун весил уже прилично — плотный, сбитый, как и положено мопсу. — Он тяжёлый, оказывается. — Отъелся. Паккун, словно почувствовав, что речь идёт о нём, наконец заерзал, дёрнул лапами, заворочался. Ирука осторожно, стараясь не уронить, опустил его на пол. Пёс постоял на месте пару секунд, тряхнул ушами, будто приводя себя в порядок, а потом важно, с достоинством, засеменил к своей лежанке — видимо, решив, что на сегодня игр хватит, и пора восстанавливать силы после такого напряжения. Ирука стоял, руки опустели, и он не знал чем их занять. Игра получилась спонтанной, как это всегда бывает — начиналась ни с того ни с сего, захватывала, выжимала до последнего смеха и так же внезапно затихала, оставляя после себя приятную усталость и лёгкую неловкость, будто он позволил себе что-то лишнее. В воздухе висело какое-то ожидание, невысказанное, но осязаемое, как затянувшаяся пауза между нотами. Сегодня был особенный вечер — каждый их такой вечер был особенным, но сегодня — иначе. Потому что сегодня Какаши подготовил ему наказание.

***

Прошло пять дней с тех пор, как Ирука нарушил правила. Тогда они сидели на диване, смотрели какой-то триллер — Ирука, помнится, комментировал каждые пять минут, пока не замолчал, не улёгся, не начал ерзать, а потом попросил. Какаши напомнил о правилах. Ирука согласился на наказание потом, если Какаши позволит сейчас. Какаши позволил. Ирука получил то, что хотел. Теперь настало время платить по счетам. Все эти дни Ирука гадал, какое наказание придумает Какаши. Порка? Уже была. Угол? Тоже случалось. Связывание? И это проходили. Ирука знал, что Какаши умеет придумывать что-то новое, что-то, о чём он сам не догадается, и от этого ожидание становилось ещё более томительным. К концу четвёртого дня он уже начал надеяться, что Какаши забыл, спустил на тормозах, решил не вспоминать. Но он знал: Какаши не забывает. Ирука полулежал, опершись спиной на изголовье кровати, обнажённый, руки связаны спереди — не туго, но так, что движения скованы, каждое движение требует усилия, и руки сами собой тянутся вниз, к низу живота. Какаши был внизу, между его ног. Ирука смотрел на него и не мог отвести взгляд. Какаши сосал его член — медленно, с упоением, так, как нравилось ему, в том темпе, который выбирал он. Ирука изнывал. Он бы кончил в первую же минуту, едва Какаши взял его в рот, от первого же прикосновения языка. Но на нём было кольцо, которое не давало этого сделать — тугой силиконовый ободок, сжимающий основание члена, не пускающий кровь обратно, не дающий разрядки. Это было сущим наказанием. Какаши знал, что делает. Знал, что для Ируки нет ничего мучительнее, чем быть на грани и не мочь переступить, чем чувствовать, как внутри всё кипит, как пульсирует, как тело просит разрядки, а он не может её дать, чем видеть Какаши у себя между ног, видеть его глаза, его сосредоточенное лицо, его язык, который обводит головку, втягивает, отпускает, дразнит. Ирука застонал, откинув голову, вцепившись пальцами в изголовье. Всё тело дрожало, мышцы живота напряглись до предела, ноги пытались сомкнуться, сжать Какаши, остановить его или, наоборот, прижать ближе — он и сам не понимал, чего хочет больше. Но Какаши держал их разведёнными, широко, уверенно, не позволяя закрыться, не давая ни малейшей возможности повлиять на то, что происходит. Ирука мог только смотреть. Бёдрами двигать нельзя, руками трогать нельзя, просить он тоже не имел права — они договаривались об этом заранее, когда Какаши объяснял наказание: никаких «пожалуйста», никаких «можно», никаких «я сейчас». Только стонать. Только дышать. Только смотреть. Какаши хотел сначала завязать ему глаза, но потом передумал. Решил, что лучше, чтобы Ирука видел. Чтобы наблюдал, как именно Какаши это делает, чтобы врезалось в память, чтобы потом, когда наказание закончится, он помнил каждое движение, каждое прикосновение, каждый взгляд, который Какаши поднимал на него снизу вверх. И Ирука смотрел. Смотрел, как голова Какаши опускается и поднимается в размеренном, мучительном ритме. Как его губы обхватывают член, сжимаются, отпускают, снова берут глубоко, почти до основания. Как язык скользит по головке, обводит, давит, дразнит. Как пальцы Какаши ласкают яички, перекатывают их, сжимают — нежно, почти невесомо, и от этого контраста с ртом, с членом, с пульсирующим, переполненным, готовым взорваться низом живота, Ирука терял остатки контроля. Спустя какое-то время — он не знал, сколько прошло, минуты, часы, вечность — Ирука уже чуть ли не плакал. Лежал, уставившись в потолок, потому что не мог больше смотреть, не мог видеть, как Какаши мучает его, как наслаждается этим. Всё горело внизу — от вожделения, от желания разрядки, от невозможности её получить. — Как ты? — спросил Какаши, выпустив члег изо рта. Голос низкий, тот самый, от которого у Ируки внутри всё переворачивалось. Какаши смотрел на него снизу, щеки влажные, слегка подернуты румянцем, губы припухшие, и Ирука понимал, что эта картина останется с ним навсегда, въестся под кожу, будет приходить в самые неожиданные моменты. Ирука встретился с его глазами — тёмными, внимательными. Из горла вырвался только сдавленный, жалкий звук, не слово, не стон, не просьба, просто дыхание, которое он не мог контролировать, просто воздух, который царапал горло и выходил наружу помимо воли. — Мне кажется… я сейчас лопну, — выдавил он. Какаши издал еле слышный смешок, едва коснулся пальцем кольца, провёл по краю, и Ирука вздрогнул всем телом, сжался рефлекторно, будто от удара. Член торчал колом, набухший, мокрый, налитый, головка блестела, вена пульсировала, и каждое прикосновение, даже самое лёгкое, отдавалось во всём теле судорогой. — Было бы интересно проверить, — задумчиво протянул Какаши, — можешь ли ты кончить с этой штукой. Он сказал это так словно обсуждал погоду или то, что приготовить на ужин. Ирука издал что-то между скулёжом и разочарованным стоном, в котором смешались жалоба и просьба, желание и отчаяние. Он не узнавал свой голос, не узнавал себя, но ничего не мог с собой поделать. Какаши наконец сжалился. — Наказание усвоено? — спросил он, глядя на него снизу вверх. — Да, — выдохнул Ирука, кивнул, обрадованный, что эта сладостная пытка наконец близится к завершению. — Что ты усвоил? — Какаши уже взялся за кольцо, пальцы легли на край, но не спешили снимать. — Что… — Ирука сглотнул, язык прилипал к нёбу, мысли путались, — что нельзя нарушать правила. — Ты больше не будешь так делать? — Нет. — Ирука замотал головой. — Нет, не буду. Какаши усмехнулся про себя — коротко, почти незаметно, но Ирука видел эту усмешку. Они оба знали, что будет. Они оба знали, что в следующий раз он снова нарушит, и Какаши снова придумает наказание, и всё повторится. Но сейчас, в эту секунду, он верил. Или хотел верить. Или просто хотел, чтобы это закончилось. — Хорошо. Какаши взялся за кольцо двумя пальцами, потянул, снимая аккуратно, осторожно. Силикон скользнул по коже, освобождая кровоток, член дёрнулся, налился ещё сильнее, и Ирука застонал — громко, отчаянно, чувствуя, как всё внутри пульсирует, как напряжение достигает предела, как ещё секунда — и он сорвётся. Какаши ждал, глядя на Ируку, на то, как он дрожит, как мышцы живота ходят ходуном, прежде чем наклониться снова. Не спрашивая, не предупреждая — просто опустился, взял в рот, и одного этого движения оказалось достаточно. Ирука кончил со стоном — громким, сдавленным, вырвавшимся откуда-то из глубины груди. Тело выгнулось, Какаши не отпускал, держал, принимал, чувствуя, как сперма толчками льётся на язык, горячая, густая, стекает по горлу, заполняет рот. Он взял всё без остатка, не отрываясь, пока последняя судорога не прошла, пока Ирука не обмяк, не рухнул на постель, тяжело дыша. Какаши вытащил член изо рта медленно, провёл языком по головке на прощание, погладил ладонью ещё раз — легонько, успокаивающе, прежде чем отпустить. Потом потянулся к рукам Ируки, развязал узел. Запястья были с глубокими следами от ремня, но кожа целая, только покрасневшая. Ирука тяжело дышал, весь вспотел — лоб мокрый, волосы прилипли к вискам, грудь ходила ходуном, в висках стучало так, что он слышал этот звук, заглушающий всё остальное. Он смотрел на Какаши, на его лицо, на губы, которые только что были на нём, на возбужденный, чуть рассеянный взгляд, и не мог вымолвить ни слова. Только лежать и смотреть, как Какаши перебирает его пальцы, разминает ладони, запястья. — Всё хорошо? — спросил Какаши, поднимая глаза. Ирука кивнул. Говорить не мог — горло пересохло, слова застревали где-то в груди, не поднимаясь. Какаши кивнул в ответ, отпустил его руки, лёг рядом, обнимая его, притягивая к себе. Ирука чувствовал, как его член упирается ему в бедро — горячий, возбуждённый, пульсирующий в такт сердцу. Ирука знал, что мог бы принять, мог бы перевернуться, опуститься, сделать то, что делал всегда, что умел лучше всего. Но Какаши ничего не предпринимал. Просто лежал рядом, дышал в затылок, и ладонь его лежала на животе Ируки, тяжёлая, спокойная. Ирука опустил ладонь ему на пах. Какаши едва заметно выдохнул — не стон, не вздох, просто воздух, который вышел чуть быстрее, чем обычно. Ирука зашевелился, чтобы встать, перевернуться, лечь так, как надо, чтобы Какаши было удобнее, чтобы он мог войти, взять, сделать то, что хотел. Но Какаши остановил его — ладонью на плече, уложил обратно, прижал к себе. Взял его руку, положил обратно. — Просто погладь его, — сказал Какаши. Голос низкий, немного хриплый. Ирука замер на секунду, не понимая. Это было не то, что он ожидал. Какаши обнимал его, притираясь ближе, уткнувшись носом в шею, в волосы. Ирука начал водить ладонью. Провёл по всей длине, от основания до головки, обвёл пальцем венец, сжал чуть сильнее, как привык, когда хотел ускорить, доставить удовольствие. Какаши снова выдохнул ему в плечо, и от этого выдоха по спине побежали мурашки. Какаши зашевелился, толкаясь в ладонь Ируки — несильно, медленно, и сквозь сомкнутые пальцы прокатывались головка, ствол, влажные, горячие, живые. Он дышал тяжело, прижимаясь телом, обнимая, не отпуская, и в этом дыхании, в этом движении было что-то тягучее, почти ленивое, как будто время растянулось, замедлилось, потеряло счёт. Потом Какаши поцеловал его в плечо, в шею, в уголок челюсти, и каждый поцелуй был коротким, почти невесомым, но от них по коже бежали мурашки, и внутри всё сжималось в тугой, пульсирующий комок. Наконец он добрался до рта, и Ирука ответил, чувствуя на губах солоноватый привкус, как горячо Какаши выдыхает ему в рот, как движения в его руке становятся резче, рванее. Ирука знал, что Какаши близко, по сбитому дыханию, по пальцам, впившимся в плечо, по тому, как напряглось тело. Но в последний момент Какаши отстранился, освободился от его ладони, сел на пятки. Ирука повернулся к нему, опираясь на руки. Какаши дрочил одной рукой быстро, отрывисто, голова откинута, глаза закрыты, дыхание рваное, прерывистое, и в этом движении, в этой спешке было что-то почти отчаянное, что-то, что Ирука не привык видеть в нём. Ирука сам наклонился ближе, не думая, не решая, просто повинуясь какому-то внутреннему толчку. Какаши открыл глаза, посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то, от чего Ирука забыл, что хотел сказать. Какаши положил левую руку на его макушку, не давя, не направляя, просто держа, просто чувствуя. Сперма брызнула в тот момент, когда Ирука открыл рот, наклонившись к головке, и он успел принять на язык, на губы, на подбородок. Машинально подставил ладонь под низ, чтобы если что-то капнуло, то капало на ладонь, а не на простыню. Сперма была горячей, она стекала по пальцам, по запястью, и Ирука сидел, не двигаясь, чувствуя, как пульсирует в руке чужое тело, как затихает дыхание, как Какаши медленно отпускает его волосы, опускает руку, тяжело выдыхает. Ирука проглотил то, что попало в рот — быстро, рефлекторно, не задумываясь. Потом поднёс ладонь к губам, облизал остатки, не торопясь, методично. Смотрел на Какаши снизу вверх, и в этом взгляде не было ни стыда, ни вызова. Какаши погладил его по голове — медленно, тяжело, проводя ладонью от макушки до затылка, и так же медленно убрал руку. Ирука откинулся обратно на постель, чувствуя, как тело наливается свинцовой усталостью. Хорошей, правильной. Не той, от которой хочется провалиться в бездну, а той, после которой спится глубоко, без снов, без мыслей. На языке оставался привычный вкус — горьковатый, солоноватый, знакомый до дрожи. Сперма начала подсыхать на коже, стягивая тонкую плёнку там, где попала на подбородок, на шею, на пальцы. Ирука не вытирал, не хотел шевелиться. Просто лежал, чувствуя, как она сохнет, как кожа натягивается, как постепенно затихает пульс в висках. Какаши повозился рядом — поправил подушку и лёг, наконец, рядом. Справа, так близко, что касался Ируки плечом, бедром, всей стороной тела, нагретой, живой. Ирука чувствовал его дыхание — ровное, глубокое, успокаивающее. Чувствовал, как Какаши ищет его руку, находит, переплетает пальцы, сжимает. — Все хорошо? — спросил Какаши. Голос хриплый, уставший, без обычной твёрдости. — Да, — пробормотал Ирука, не открывая глаз. Пальцы ответили на сжатие, и он почувствовал, как Какаши выдохнул. Затем почувствовал поцелуй в висок. Ирука устало улыбнулся.