Дело об установлении отцовства (H&S#3)

22 декабря Пятница 19:45 Хазард вытащил свой тридцать восьмой «особый» из наплечной кобуры, а Сомерс потянулся к пояснице и достал «глок» сорокового калибра. Возникшее между ними напряжение испарилось; на смену пришла знакомая безоговорочная точность совместных действий. Посторонние детали отступили: рождественский джаз, запах сосновых веток, скрип крыльца, когда Хазард перенес вес с ноги на ногу. В фокусе остался пистолет в руке и дверь. Хазард пинком распахнул дверь, и Сомерс промчался мимо него. Хазард вошел по диагонали к пути следования Сомерса, заняв противоположный угол. Как только он вошел в фойе, воздух наполнился криками. Хазард увидел двух женщин в сверкающих вечерних платьях, застывших от ужаса, и пожилого мужчину, завывавшего так, словно ему отстрелили яйца. Вопли, которые Хазард слышал еще на улице, продолжались, хотя теперь стало ясно, что доносились они из глубины дома. — Какого черта тут происходит? — рявкнул Сомерс, выходя из стрелковой позы и опуская пистолет. Хазард продолжал осматривать фойе, не готовый расслабляться. Комнаты шли в трех направлениях, а лестницы вела на открытую площадку. Один дверной проем открывал вид на комнату с диванами, камином и рождественской елью, окруженную ярко упакованными подарками. Комната напротив, похоже, являлась парадной столовой. Впереди Хазарда, в дальней части дома, фойе заканчивалось более просторным помещением с огромным праздничным деревом и еще большим количеством диванов и кресел. Гирлянды из сосновых веток ниспадали по лестнице, наполняя воздух хвойным ароматом, а приторная сладость рома грозила затопить дом. — Что за чертовщина? — раздался еще один мужской голос, становящийся громче по мере того, как затихали крики. — Это просто нелепо… А. Это ты. Мужчина, стоявший напротив Сомерса, не особенно был на него похож, но Хазард все равно узнал Гленнворта Сомерсета. Линия подбородка и глаза чем-то напоминали черты Сомерса, но в остальном он был совершенно другим. Хазард помнил Гленна плотным, темноволосым мужчиной, носившим слишком узкие рубашки-поло и чересчур блестящие лоферы. Прошло пятнадцать лет, Гленн Сомерсет стал еще плотнее, у него появился тяжелый живот и тонкие руки и ноги, как у разъевшегося до невероятных размеров человека. Его темные волосы поседели, и второй подбородок задрожал, когда взгляд Гленна остановился на Сомерсе. Да, эти глаза цвета синего океана определенно достались Сомерсу от него: пару раз Хазард видел ту же холодную, высокомерную ярость в глазах напарника, которую теперь наблюдал во взгляде Гленна. — Не слишком ли долго ты добирался, а? — рявкнул Гленн. — Закрой дверь. Тебя не в сарае растили. — И, не дожидаясь ответа, повернулся к другому мужчине, наконец прекратившему визжать, и добавил: — Ради всего святого, Руди, имей хоть каплю достоинства. — С этим комментарием Гленн промаршировал вглубь дома. Хазард подцепил пяткой дверь и захлопнул ее. К выходу начали стекаться мужчины и женщины, наблюдая за разыгравшейся сценой, и, когда появились последние, Хазард убрал пистолет в кобуру. Собралось, должно быть, не менее пятидесяти человек — некоторые даже стояли на лестничной площадке второго этажа, в замешательстве глядя вниз, — и вполголоса оживленно переговаривались. — Пойдем, — сказал Сомерс, убирая «глок» и направляясь вглубь дома. Пока они проходили через здание, Хазард понял, что его первоначальное впечатление о доме Сомерсетов не только усилилось, но и углубилось: сладость рома оттенялась нотками корицы, мускатного ореха и гвоздики, запахами пота, кашемира и шелка; из стереосистемы раздавался низкий женский голос, исполнявший рождественские песни. Спину Хазарда покалывал пот, словно смесь тепла и адреналина. За громадной рождественской елью французские двери вели в освещенный внутренний дворик. Снаружи электрические обогреватели светились вишнево-красным на фоне ночи, согревая зимнее пространство, где стояли некоторые смелые гости вечеринки, и их бокалы звездами поблескивали в темноте. За соседней дверью располагалась кухня, полная сверкающих мраморных столешниц и бытовой техники, достаточно большой, чтобы обеспечить едой несколько десятков человек. Пройдя через кухню, они с Сомерсом попали в еще одну большую комнату с еще большим количеством диванов и очередной елкой. Здесь собралась группа поменьше — трое мужчин, примерно одного возраста, одетые в смокинги и имевшие такой вид, будто последние сорок лет они подсовывали всем подряд разное дерьмо и добились на этом поприще немалых успехов. Одним из них был Гленн Сомерсет, второй мужчина показался знакомым, а третим, с копной белоснежных волос и пигментными пятнами на челюсти, был Шерман Ньютон, действующий мэр Варедуа, который, как уверенно мог заявить Хазард, однажды ради выгоды пытавшийся убить напарников. И все эти люди стояли и таращились на голого Санта Клауса. Взгляд Гленна мазнул по Хазарду и Сомерсу, прежде чем вернуться к объекту их созерцания. На стуле с прямой спинкой, обнаженный, если не считать традиционной красно-белой шапки, сидел средних лет мужчина, живот которого нависал над голыми бедрами. Отросшая за несколько дней седеющая щетина покрывала его щеки и челюсть, и от него так едко разило луком, что у Хазарда заслезились глаза. Дергаясь и бормоча себе под нос, мужчина елозил на стуле, его глаза с расширенными зрачками бессмысленно блуждали по комнате, но, похоже, ничего не видели. — Я и не знал, что это вечеринка такого рода, — сказал Сомерс. — Не будь дураком, — огрызнулся Гленн, мельком глянув на Сомерса, а затем снова уставился на голого Санту. — Ты можешь его отсюда убрать? Воспользуйся задней дверью. За этот вечер меня уже дважды унизили, без третьего раза обойдусь. — Что произошло? — спросил Хазард. Гленн повернулся к нему. Глаза у него были того же океанического голубого цвета, как у Сомерса, но жесткие, словно замерзший океан. Эти глаза смотрели на Хазарда несколько быстрых ударов сердца, прежде чем их хозяин безмолвно и с полнейшим пренебрежением отвернулся, как будто Хазарда не существовало. Неуютное молчание воцарилось в комнате. — Я спросил вас… Сомерс положил руку Хазарду на грудь. — Что случилось? — Джон-Генри, — прорычал мэр. У него был глубокий, аристократический голос, словно большую часть жизни Ньютон провел в Йеле или бог знает где еще, и он умело этим пользовался. — Ты только взгляни на него, сынок. Сам как думаешь? Он накидался неизвестно чем, ворвался сюда и вел себя как сумасшедший. Твоему отцу и шерифу Бингему пришлось повалить его на пол. Шериф. Хазард знал, что третий человек ему знаком, но только сейчас до него дошло. Шериф Бингем был высоким мужчиной. Худым. Он занимал должность шерифа лет тридцать, наверное, и все это время оставался длинным, тощим, как плеть из тонкой сыромятной кожи, как будто жерновой камень смолол всю радость и жизнь с его костей. С того момента, как Хазард вернулся в Варедуа, он видел шерифа пару раз, но по большей части городская полиция и окружной департамент шерифа держались друг от друга на расстоянии. Поэтому Хазард испытал некоторый шок, когда шериф заговорил. — У него был пистолет, Джон-Генри. Что еще нам было делать? — Никто не говорит о том, что вам надо было делать, — возразил Хазард, но Сомерс уже качал головой. — Пожалуйста, попроси… Его, — сказал Гленн, — подождать в машине. И так уже достаточно плохо, что ты его сюда привел. — Если вам есть, что сказать… — начал Хазард. К его удивлению, Сомерс дернул головой в сторону кухни. — Давай отойдем на минуту. Хазард прошел за ним, и когда они покинули эту чертову комнату с этой чертовой третьей елкой, Хазард прислонился к чертовой мраморной столешнице и скрестил на груди руки. — Ты слышал, что он только что сказал? — Позволь мне с этим разобраться? — Он хочет, чтобы я ждал в машине. Как будто я кто, твоя собака? — Ри, это не так просто, я… — Это очень просто. Либо я твой напарник, либо твой хренов пес. Так кто из них? Пару секунд оба мужчины молчали, а затем Сомерс всплеснул руками. — Господи, ты мой напарник. Мне что, действительно нужно это говорить? — Там все выглядело иначе. — Все сложно, понимаешь? Мой отец… — А давай я все, блядь, сделаю простым? Дай ключи. Сомерс вздохнул. — Дай мне гребаные ключи. — Можешь просто подождать здесь, пока я поговорю с отцом? — Ты собираешься отдавать мне ключи? — Я выясню, что произошло, мы заберем голого Санту в участок, и все закончится. — Отлично. Постою на снегу. — Не будь таким, Ри. Хазард проигнорировал его и направился в переднюю часть дома. В большом зале, где стояла рождественская ель, как будто ее сорвали прямо с горы, Хазард остановился. Вдоль одной из стен стояли два больших стола, уставленных тарелками: индейка, ветчина, сладкий картофель, гратен, булочки и прочее. Еды было больше, чем могла произвести промышленных размеров кухня Сомерсетов. Желудок Хазарда забурчал — из-за этого чертового вмешательства он не поужинал, но был точно уверен, что есть еду Сомерсетов не станет. Он сделал еще один уверенный шаг к выходу. Он будет стоять на снегу, пока не отморозит ноги, а если Сомерсу это не нравится, то пусть… Пирог. Хазард забыл, куда шел. Вообще забыл делать шаги. Он не заметил третий стол. Пироги, пироги, пироги. Пирогов было столько, что студентам-клоунам для отработки бросков хватило бы на целую неделю. Не успел он опомниться, как уже накладывал в тарелку ветчину, картошку, заправку, а вторую тарелку нагрузил пирогом: яблоки, орех пекан, шоколадный крем. В углу комнаты, рядом с темным коридором, стояло пустое кресло. Хазард устроился в нем, порадовавшись, что громадная елка служит чем-то вроде ширмы, и принялся за еду. Сомерс виноват в том, что Хазард пропустил ужин, и это послужит компенсацией. Хазард как раз жевал запеченную в меде ветчину, когда чей-то палец коснулся его плеча. Он прошелся по всей длине ключицы, а затем обвел бицепс. — И кто это у нас тут такой высокий, черноволосый и красивый?