Дело об установлении отцовства (H&S#3)

23 декабря Суббота 11:12 Из серебряной цепочки и сердечка никаких выводов Хазард сделать не смог. На них не оказалось никаких знаков или инициалов, и трудно было сказать, раскол посредине сердца заводской или случайный. Вместе с Сомерсом он обыскал патио на предмет других следов, оставленных теми, кто находился тут прошлым вечером, но ничего не обнаружил. Внутри дома электричество по-прежнему отсутствовало, и, подсвечивая путь фонариком на телефоне, Хазард спустился вниз к распределительному щиту. В серебристом свете осмотрел выключатели. Главный был отключен, так же как выключатель с маркировкой «внешний, два». — Бессмыслица какая-то, — сказал Сомерс. — Перегрузка этой цепи должна была вызвать срабатывание автоматического выключателя, но не отключить электричество во всем доме. В этом и есть смысл распределенных цепей. Хазард кивнул. Поднял руку и потрогал главный выключатель. — Теплый. — Что? Хазард отступил, и Сомерс прикоснулся к коробке. — Господи, что, черт возьми, это значит? — И не став дожидаясь ответа, потрогал переключатель «внешний, два» — Этот тоже. Недолго думая, Хазард потянулся, чтобы самому убедиться. Большой палец мазнул по тыльной стороне ладони Сомерса, и по шее Хазарда побежали мурашки. Он отмахнулся от этого ощущения. Сомерс верно заметил; «внешний, два» тоже был теплым. Это что-то значило, Хазард был уверен, но ему с трудом удавалось сосредоточиться. Сомерс все еще не убрал руку из-под прикосновения Хазарда. — Слушай, — сказал Сомерс. — «Внешний, два» — это верхний справа. Расположен прямо под главным выключателем. Убийца либо знал, что перегрузка «верхнего, два» приведет к срабатыванию главного предохранителя, либо вмешался в работу панели, чтобы сработало именно так. — Он секунду помолчал. — А это означает, что убийца также и восстановил подачу электричества. Он оставил внешнее освещение выключенным. Если бы он его включил снова, электричество бы вырубилось, потому что обогреватели вызвали бы срабатывание «второго, два». Не возобновив работу наружного освещения, он отсрочил это. Если бы мы не решили проверить, то прошла бы уйма времени, прежде чем сюда кто-нибудь спустился, чтобы узнать, почему не горят гирлянды. Хазард кивнул. Сомерс все еще не убирал руку. Какого черта происходит? — Может, стоит снять панель? — предложил Сомерс. — Посмотреть, нет ли повреждений проводки? — И ты знаешь, что именно искать? — Проклятье, голос Хазард звучал, как скрип старой кожаной подошвы. — Нет, — Сомерс ухмыльнулся и, видимо, сам не заметив, переместился так, что теперь практически опирался на Хазарда, и оба по-прежнему пялились на выключатели. — Я кое-чего нахватался, делая разные штуки по хозяйству, но в основном потому, что меня Кора заставляла. А ты? Запах. Запах его пота, смешанный с запахами солнца и соли. И жар его тела, будто клеймо на плече Хазарда. Он едва расслышал слова Сомерса. — Что? — А ты? Что-нибудь знаешь об электромонтажных работах? — Что? Нет. То есть, немного. Кое-что делал по дому. Ну, ты знаешь. Когда… — Мозг закоротило. — Когда… — Билли? — Да. Когда Билли что-то было нужно. — Такая же фигня. — А? — Где твоя голова, Ри? — Сомерс отстранился, практически оторвал себя от Хазарда, и тот глубоко вздохнул. — Думаю, я вызову электрика и попрошу проверить тут все. Хазард кивнул, все еще пытаясь прийти в себя. Только когда они стали подниматься и добрались до середины лестницы, его мысли снова вернулись к насущному вопросу. — Убийца знал, что перегрузка цепи отключит в доме электричество. Распределительный щиток так обычно не работает, значит, он либо провел какое-то время в доме, либо ему недавно удалось получить доступ к выключателям. В любом случае, это поможет сузить круг подозреваемых. — И это должен быть кто-то, у кого в области электричества имеются знания выше среднего. Сомневаюсь, что наш убийца настолько глуп, чтобы нанять электрика для чего-то подобного. Это еще больше сужает круг. Они вернулись на кухню, и Хазард достал из холодильника воду с лаймом. Открутил крышку, облокотился на гранитную столешницу и попытался собраться с мыслями. Сомерс подтащил стул и уселся напротив с бутылкой в руках. — Ну? Хазард сделал большой глоток воды — она оказалась лучше большинства ароматизированных напитков, которые ему доводилось пробовать, и, наверняка, жутко дорогая. — Те же три фактора, что и всегда. — Возможность нам уже известна: у восьми человек был доступ к кухне и Стиллвеллу. — Тут ситуация немного сложнее. Откуда взялось оружие? Необходимо выяснить, является ли это оружие тем же, с которым Стиллвелл приехал; где его хранил твой отец, и кто мог взять его, чтобы потом передать Стиллвеллу. Так же надо выяснить, кто такой ur_gurl_wants_it99. Некоторое время они молчали. Сомерс водил указательным пальцем по горлышку бутылки. Золотистая кожа блестела от собравшейся воды. Он как будто бы смотрел на что-то неприятное, как человек, наблюдающий за мчащейся по шоссе машиной: маленькой, но становящейся все больше, потом еще больше, чертовски быстро увеличивающейся. — Ладно, — наконец произнес Сомерс. — Мотив. Вот тут и начитается дерьмо, да? Тут и всплывает всякая грязь. Начинаешь присматриваться и понимаешь, срань господня, да у каждого встречного-поперечного имелась причина убить этого парня, и понимаешь, что ублюдок заслужил быть застреленным. Так всегда бывает, верно? Это просто работа. — Не всегда. — Именно так всегда и бывает. — Сомерс снова замолчал. Его палец скользнул по кромке горлышка, и раздался слабый звон, будто кто-то играл на бокалах с водой. — Он мой отец, Ри. Он ублюдок. Знаю, что ублюдок. Если бы ты спросил вчера, если бы спросил за ужином, я бы сказал, что он ублюдок. По миллиону разных причин. Возьми, к примеру, вчерашний вечер, то, как он разговаривал с тобой. Как обращался с тобой. Я не идиот, и знаю, что он ублюдок. Но… — Он глубоко вдохнул и выдохнул, его плечи опустились, будто находились на полпути к Китаю. — Тебе не нужно этого делать. Я продолжу поиски. Продолжу копать. Ты прав: он твой отец. Тебе не следует этим заниматься. — Если скажешь, что это конфликт интересов или еще какую-нибудь херню, я… Не знаю. Я скажу Нико, что ты мечтаешь получить на Рождество коллекцию фильмов с Адамом Сэндлером. — Тебе это не нужно. — Чертовски уверен, что нужно. Я не утверждаю, что смогу с справиться. Просто говорю… — Еще одна пауза. — Думаю, это будет ужасно. Ответить было нечего, абсолютно нечего, поэтому Хазард просто кивнул. Запрокинув голову, Сомерс залпом допил остатки воды и бросил бутылку в раковину. — Ну, ладно. Мотив. Давай поговорим о мотиве. Кто мог хотеть убить моего отца? — Кривая ухмылка появилась на его губах. — Кроме тебя. И меня. И половины города. Хазард колебался. — Говори, Ри. Я большой мальчик. — Твоя мать. Бинг. Мэр Ньютон. Сомерс промолчал. — Ты хотел мое мнение, и эти трое заслуживают пристального внимания. Начиная с твоей матери. Извини, Сомерс, но я так думаю. — Из-за того, что она супруга? — Из-за того, что прошлым вечером она смотрела на него так, будто хотела перерезать ему глотку. Потому что сегодня ушла на благотворительный обед. Потому что она… — Он умолк, едва сдержав дрожь. Потому что она меня пугает. Именно это хотел сказать Хазард. Что-то жуткое было в Грейс Элейн. Что-то связанное с тем, как она смотрела на него, связанное с прошлым и запутанными чувствами Хазарда к Сомерсу, словно Грейс Элейн видела сквозь туман, словно часть ее понимала с точностью лазера давнюю, безнадежную любовь Хазарда. Но он не мог этого сказать. Некоторые слова не мог произнести даже мысленно, не полностью. Поэтому он замолчал, и слова растворились в тишине. — Она этого не делала, Ри. — Ты хотел узнать, что я думаю. Сомерс молчал почти минуту. Просто смотрел на Хазарда своими глубокими, как океан, глазами, а потом пожал плечами и сказал: — Давай-ка посмотрим, нет ли чего-нибудь в кабинете отца, вдруг появятся идеи. Кабинет Гленна Сомерсета располагался там, где Хазард еще не бывал. Находившийся в передней части дома, он выглядел как декорация к фильму — две стены окон с муллионами открывали вид на зимний пейзаж, сочетающий ярко-синий и сияющий белый цвета, встроенные книжные полки, кожаные кресла, камин и стол размером, подходящим диктатору из Центральной Америки. Запах сигар, отмеченный Хазардом еще внизу, здесь усиливался, но смягчался ароматом кедра. Хазард подошел к заваленному бумагами столу — его напарник, судя по всему, унаследовал чувство организованности от отца, — Сомерс же стол проигнорировал и направился прямиком к буфету, стоявшему за ним. — Вряд ли он оставил бы что-то ценное на виду, — отреагировал Сомерс на вопросительный взгляд Хазарда. Опустившись на колено, он открыл двойные дверцы буфета и постучал по сейфу внутри. Звук получился глухим и впечатляюще солидным. — Все по-настоящему ценное он всегда хранил здесь. — Не в депозитной ячейке? Не ответив, Сомерс большим пальцем откинул подвижную заслонку, открыв замок с цифровой панелью. Прижал указательный палец к считывающему устройству, и спустя мгновение загорелась зеленая лампочка. Внутри сейфа закрутился мотор, и раздался щелчок разблокированного замка. Сомерс схватился за дверцу и распахнул ее. Сейф был заполнен бумагами, аккуратно разложенными по папкам, а также коллекцией компакт-дисков и флешек. — Он запрограммировал сейф на распознавание твоих отпечатков? Почему? — Я его сын. Почему бы нет? Хазард не ответил. Сомерс покачал головой и сказал: — Он ублюдок, Ри, но все-таки семья. Это всегда было главным. — Сомерс замялся и чуть прикрыл дверцу сейфа. — Ри, не хочу показаться сволочью, но отец бы не хотел, чтобы ты видел, что он тут хранит. — Это расследование убийства. — Но не официальное, и у нас нет ордера. У тебя нет ордера. Все, что у него здесь хранится, — частная собственность. — Хочешь попытаться еще раз? На щеках Сомерса появились кляксы румянца, но взгляд не дрогнул. — Я доверяю тебе, Ри. На сто процентов. Но это… Это мне не принадлежит, у меня нет на это права. — И какая помощь нужна от меня? — Если я найду здесь что-нибудь важное, поделюсь с тобой. А если нет, ничего страшного. — Если только не упустишь ничего. Щеки Сомерса заалели. Он помолчал, а затем твердым голосом сказал: — Почему бы тебе не осмотреть остальную часть дома? Вдруг мы что-нибудь пропустили. — Или я мог бы посидеть в машине. Как твой пес. На этот раз Сомерс промолчал. Он покачал головой, но не произнес ни слова, ни единого чертового слова, и в конце концов Хазард резко развернулся и вышел из кабинета. Его шаги слишком громко раздались в коридоре. Ботинки гулко бухали по дереву. Кто-то другой мог бы сказать, что он топал, но это было бы глупой шуткой, совершенно неуместной. Он просто шел. Просто шел так, словно хотел пробить дыру в чертовом полу. Но пройдя половину коридора, Хазард понял, что у него появилась возможность. Сомерс зациклился на идее, что убийца — мэр Ньютон, и, хотя Хазард лучше других понимал, насколько опасен Ньютон, он не был убежден в причастности мэра к этому преступлению, по крайней мере, не настолько глубоко, как Сомерс. Планирование имело место, да. Но было в этом деле множество странностей — и всякий раз, когда что-то начинало казаться странным, Хазард подозревал вмешательство эмоций. Он довольно рано понял, что эмоции заставляют людей… …топать, как ребенок тридцати четырех лет отроду… …делать всякие глупости. Совершать странные поступки. Например, прилюдное убийство, замаскированное под беспорядочную стрельбу. Странные поступки вроде этого. Наверху Хазард обнаружил главную спальню. Со вкусом обставленную, как и весь дом: огромная кровать с откинутым балдахином цвета слоновой кости, полупрозрачные шторы, рассеивающие резкий свет зимнего дня, мебель, судя по всему, ручной работы — и, что более важно, стоящая чертовски дорого. Как и во всем остальном доме, тут нашелся единственный, случайный след жизни. На ковре с высоким ворсом остался изящный след. В воздухе витал аромат, напоминавший запах гардении, только слаще. На туалетном столике призрачным блеском отливало зеркало. Тут жили люди; Хазард знал, что здесь жили люди. Но глядя на эту комнату, да и на весь дом, он с трудом в это верил. Осторожно передвигаясь по комнате, он выдвигал ящики, просовывал руки между стопками сложенной одежды, стараясь при обыске ничего не передвинуть. Действуя таким образом, он обнаружил, что выполняет знакомую часть работы до неловкости привычно. Однажды он уже проводил обыск в доме, мало чем отличающемся от этого, огромного, полного всего, что можно купить за деньги, и который был мучительно и откровенно пуст во всех важных смыслах. Господи, это казалось таким далеким. Сколько времени прошло? Шесть месяцев? Семь? Семь месяцев с того дня, когда он вошел в почти такой же дом… Как это назвал Джонас? З и З? Зондирование и заживление? Да, именно так. И Джонас стоял рядом, Джонас Кэссиди, сын капитана, ухмыляясь, как конченый идиот. Он ухмылялся постоянно с тех пор, как его приставили к Хазарду. Симпатичным парнем он не был, на самом деле, но что-то в улыбке, в том, как он произносил «З и З», а затем по буквам выговаривал каждое слово, словно лучшую шутку в мире, компенсировало много, чего не хватало его внешности. И когда они добрались до гаража того огромного пустого дома, отодвинули стеллажи, когда запахи кошачьего туалета, глины и моторного масла заполнили полуденные тени, когда они нашли тайник, Джонас улыбнулся так, будто в дыре гипсокартона увидел Иисуса Христа, а не первый килограмм героина. — Что ты делаешь? — раздался голос от двери. Хазард не подпрыгнул. Не обернулся. Его руки — погруженные в нижнее белье Грейс Элейн — дрогнули, ударившись костяшками пальцев о внутреннюю сторону ящика, но он сохранил спокойствие. Голос был женским. По венам пронесся адреналин, мешаясь с болью и возбуждением, и мозг заработал на полную мощность. Голос не принадлежал Грейс Элейн. Горничная, Маргарита? Или… — Да ради бога, — сказал Хазард, повернувшись. — Приятно снова увидеться. — В дверях стояла Кора, одну руку прижав к груди, а второй прикрывая рот, словно пытаясь спрятать улыбку. Однако в голосе не было ни следа веселья. — Ты крадешь ее белье? Хазард не потрудился ответить, снова вернувшись к обыску. Тишина за его спиной казалась такой же колючей, как и адреналин, все еще обжигающий вены. Шаги вошедшей в комнату Коры были мягкими и почти бесшумными. — Эмери, я просто пошутила. Что происходит? Он все испортил. Вот что происходит. Состояние его рук изменилось. Он утратил свой обычный жесткий контроль. Трясущиеся, дрожащие руки сбили стопку трусиков, рассыпав башню из красной, черной и бежевой ткани. Пять минут назад, пять секунд назад, он был словно призрак. А теперь, подумалось ему, только взгляните, черт возьми. — Все в порядке? — Сомерс внизу. — Ты что-то ищешь? — В ее голос проникла странная нотка. Веселье, предположил Хазард. Нико бы мог сказать точнее. Сомерс бы знал точно. Хазарду оставалось только гадать, и он догадался, что она с трудом сдерживает смех. — Тебе что-то нужно? — Он в кабинете. Но Кора осталась на месте. Он мог видеть ее краем глаза, она не сдвинулась, не пошевелилась, не повернулась к дверям. Стояла, по-прежнему прижимая одну руку к груди, а другую к губам. Выглядела она иначе, не так, как прошлым вечером — другая, но все та же. Другая одежда. Элегантное темное платье сменилось вельветовой рубашкой мужского кроя, черными рабочими брюками и прочными зимними ботинками. Другая прическа. Волосы так же коротки, но вместо искусной завивки естественные локоны, обрамляющие лицо. Однако в главном — в красоте будто из детской книжки, из сказки, словно кто-то сплел звездный свет, — ничего не изменилось. Рубашка Сомерса, понял Хазард, и каким-то образом этот факт сделал все еще хуже. Следующая мысль, наполовину подавленная, почти скрытая от сознания, оказалась такой же ожесточенной и свирепой, как и все остальное: неужели она не может просто оставить нас в покое? — Я заехала узнать, не нужно ли чего Грейс Элейн. — Кора поежилась, поправляя тяжелую, слишком большую для нее рубашку. — Ее не было в больнице, как и Джона-Генри. Хазард промычал и закрыл бельевой ящик — пока Кора в комнате, он не сможет привести все в изначальный вид. Он повернулся. Надо пойти… …к Сомерсу… …на улицу, ненадолго. Глотнуть свежего воздуха. Проветрить голову. Вот только он не мог. На пути стояла Кора. Она была высокой, но не выше Хазарда. Да и до Сомерса тоже не дотягивала. И выглядела так, будто весила не больше мокрой кошки. Но с тем же успехом она могла быть статуей Свободы, возникшей на пути Хазарда. Он не мог ее обойти. — Вчера вечером нам так и не удалось поговорить, — сказала Кора. Она поменяла позу, засунув обе руки подмышки, словно пыталась согреться. — Я хотела… Покачав головой, Хазард прервал ее: — В этом нет необходимости. Он попытался проскользнуть мимо нее, но Кора сместилась, всего на пару сантиметров, но этого оказалось достаточно, чтобы заблокировать дорогу. — Есть. Я хотела поблагодарить тебя. За то, что спас Джону-Генри жизнь. — Он тоже спас мою. Кора покачала головой, словно он сказал что-то не то. Она кусала губу, выглядя так, будто никогда раньше ей не приходилось кусать губы, пока она не встретилась с Хазардом лицом к лицу. — Знаю, между нами с Джоном-Генри не все гладко, — вырвалось у нее. — Я не знаю, что ты слышал от других людей. Не знаю, что он тебе рассказывал. Хазард окинул комнату взглядом. Стеклянные двери вели на французский балкон. Он мог бы прыгнуть в снег. Сломал бы ногу, а может, и обе, но сбежал бы отсюда. А если двери окажутся закрытыми? Можно прыгнуть через стекло. Он выживет. Наверное. — Никто не идеален, — сказала Кора, и ее слова повисали в пустоте, разверзшейся в комнате. — Я понимаю. Правда. — Теперь на ее губе выступила кровь. Запятнала ее белые зубы. — Ты, наверное, меня ненавидишь. Джон-Генри ненавидит меня? Нет. Не отвечай. Мне не стоит… Я не знаю. — Она судорожно вдохнула, глубже запихивая ладони подмышки, а затем рассмеялась. — Я ужасно справляюсь, да? Это правда. Я хочу, чтобы ты был другом. Другом семьи. Но теперь уверена, что ты считаешь меня сумасшедшей, но это так. Хазард не думал о французском балконе. Не думал о стеклянных дверях, не подсчитывал швы, которые наверняка придется наложить, и не гадал, бросит ли его Нико из-за переломанных ног. Он слышал эти слова, снова и снова. Они раздувались внутри него, расширяясь и занимая все пространство и вытесняя воздух. Друг семьи. Семьи. Семьи Сомерса. Не его матери и отца. Его семьи. Его жены. Его дочери. Господи боже. Его жены. Эта женщина была его женой. Хазард, конечно, знал, но реальным это стало только сейчас, таким настоящим и огромным. — Ладно, хватит об этом, — с коротким смешком сказала Кора. — В общем, что ты тут делаешь? Преследуешь главного подозреваемого? Хазард едва расслышал вопрос. Его жена. Сомерс женат, женат на Коре Малшоу, которая была… Кем? Королевой школы? Королевой выпускного бала? Главой чирлидеров? Она была прямо здесь, она была реальной, она… …никогда не исчезнет… …ждала, когда он что-нибудь скажет, сообразил наконец Хазард. Он слишком медлил с ответом, и на лице Коры промелькнули удивление и понимание, вспыхивая и исчезая. — Правда? Ты правда думаешь, что это она сделала. — Я не собираюсь… — Собираешься. — Кора подергала вельветовую рубаху, провела рукой по своим коротким темным волосам повернулась влево-вправо, словно осматривая комнату. — Ну? Что ты нашел? — Я не могу обсуждать это с тобой, — покачал головой Хазард. — Точнее, ни с кем не могу обсуждать. Кора прошла мимо него, проигнорировав слабые возражения. Обошла кровать с балдахином, выровняла подушки, откинула одеяло и просунула руку между матрасом и пружинами. — Что ты делаешь? Кора поправила постельное белье, направилась к комоду и открыла ящик, который Хазард осматривал, когда она вошла. Увидев учиненный Хазардом беспорядок, она вздохнула, покачала головой и принялась складывать нижнее белье Грейс Элейн. — Я позову Сомерса. — Ты знаешь, что сказала Грейс Элейн, когда мы с Джоном-Генри обручились? Хазард замер у двери. Он не хотел слышать. Не хотел знать об их прошлом. Не хотел признавать, что у них было прошлое, что… …у Сомерса есть жена… …что у Коры с Сомерсом есть история, в которой ему места нет. Но что-то в ее тоне заставило остановиться: смесь боли и веселья, как горечь в лучшем из коктейлей. — Мы ужинали. Джон-Генри и я приехали на выходные из Миззу. Он сделал мне предложение в субботу вечером. А следующим вечером, в воскресенье, мы остались на ужин с его родителями, чтобы Джон-Генри мог об этом объявить. Чтобы все стало официальным. В этой семье всегда так, сам знаешь. Все эти объявления, ритуалы, спектакли и приличия. Все… — Рывшиеся в белье руки замерли, ладони и пальцы сжались, будто она пыталась защититься. — Все такое чертовски показушное. Как и объявление. Грейс Элейн знала, что мы помолвлены. Гленн знал, что мы помолвлены. Джон-Генри рассказал им об этом, они не одобрили, и поэтому собирались притворяться, что ничего не произошло, пока мы не сунем им это под нос. Медленно, один за другим, она распрямила пальцы, покачала головой и вернулась к сортировке белья. Хазард ждал. Конец истории протянулся между ними истерзанной нитью. — И? — наконец спросил он. — Мы сидели в ресторане «У Тайрона», знаешь, тот стейк-хаус на семнадцатой трассе, и… Ты там бывал? Хазард покачал головой. Слышал о нем, конечно. Все в радиусе пятидесяти миль от «Тайрона» слышали о нем, но он никогда там не бывал, потому что родители не могли себе этого позволить, ведь их планета находилась совершенно в другой галактике. — В деревенском стиле, как говорится. Повсюду развешаны головы животных, незакрытые деревянные балки потолка. Хотя, если честно, из-за всех этих голов балки не бросаются в глаза. В дальней части зала, прямо в центре, висит лань. Я даже не думала, что можно стрелять ланей, но вот пожалуйста, она прибита к стене. Я как-то спросила, из чего сделаны ее глаза, и мне ответили, что из свинца. Большинство таксидермистов используют стекло, целые залежи стеклянных глаз, можешь себе представить. Но не с этой ланью. Для нее использовали свинец. И это… — Кора передернулась. — Я сидела за столом, теребила в руках край скатерти. Помню, как волновалась, но это похоже на чужие воспоминания. Сейчас, думая об этом, понимаю, что сглупила. Ведь видела все признаки. Но помню, как была взвинчена. Джон-Генри сказал им. Ты же знаешь, какой он. Очаровательный, хотелось сказать Хазарду. Теплый. Искренний. Открытый. Красивый. Последнее слово он почти похоронил, зарыл в ту же смутную могилу, что и остальные, самые сокровенные мысли о Сомерсе. Но да. Да, он точно знал, как Сомерс рассказал эту новость своим родителям. Он знал, как выглядело в тот момент его лицо. Знал, как изогнулись губы и вокруг глаз собрались морщинки удовольствия, да, Хазард знал, и его сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот взорвется. — И? — И Гленн поступил точно так, как поступает всегда, когда случается что-то неприятное: открыл свой рот. Он сообщил Джону-Генри, что тот разрушает свою жизнь, выбрасывает на ветер, а ведь он слишком молод, и ему следует думать о юридической школе… — Кора злорадно рассмеялась. — Конечно, Джон-Генри еще ничего ему не сказал о ней. А Гленн все говорил и говорил, очень громко. Наверное, все на семнадцатой трассе его слышали, и, вероятно, радовались, свернув на пятьдесят четвертую. Это ранило, но чем дольше продолжалось, тем больше я чувствовала онемение, знаешь, как будто сиганула в ледяную воду. Плохо, но не конец света. Я посмотрела наверх, прямо на эту лань, на ее свинцовые глаза, думая о том, что все не так уж плохо, могло быть хуже, и там на стене могла висеть я. — Ее руки снова сжались когтями, натягивали розовые трусики, грозя порвать ткань. — И когда Гленн закончил и вернулся к своему бургундскому вину и стейку, настала очередь Грейс Элейн. Она посмотрела на Джона-Генри и заявила: «Думаю, в этот раз не буду заказывать крем-брюле. Оно было слишком сухим». И все. И так продолжается уже, боже, восемь лет. В том же духе. Иногда она со мной разговаривает, но большую часть времени я словно призрак, как будто лучший способ справиться со мной — игнорировать и надеяться, что я исчезну. — Кора повернула голову, и свет зимнего солнца залил ее глаза, превратив в тусклые пятна, похожие на темный металл, который отказывался твердеть, на свинец. Хазард промолчал. Он слышал собственное сердцебиение, оглушительное, похожее на топот, как от недавних его сердитых шагов. Слышал его, и будь он проклят, если этот звук не слышала и Кора. Стук сердца был таким громким. Он преодолел границы звука и ушел в пространство, каждым тактом сотрясая тело. Хазард видел, как Сомерс берет ее за руку. Как Сомерс ведет ее домой. Говорит, что это не имеет значения. Бросает вызов своим родителям. Как добивается своего. Господи, господи, господи, подумал Хазард. Было бы проще, если кто-нибудь разом вырвал бы сердце, чем позволять ему продолжать биться вот так. — Наверное, думаешь, что я рассказываю все это, чтобы ты меня пожалел, — сказала Кора. С явным усилием она разжала пальцы и развернула трусики, лежавшие на комоде. — Но дело не в этом. Не совсем, во всяком случае. Я рассказываю тебе это потому, что хочу, чтобы ты знал, почему я помогаю тебе. — Что? — Я собираюсь тебе помочь. Ты считаешь, что Грейс Элейн может иметь отношение к случившемуся вчера. — Она помолчала. Затем солнце сдвинулось, мутные блики исчезли из ее глаз, и она посмотрела прямо на Хазарда. — Не знаю, смогла бы признаться самой себе, если бы не поговорила с тобой, но я давно задаюсь вопросом, что бы сделала — или не сделала — Грейс Элейн, если бы дошло до такого. Убить? Не знаю. Честно говоря, не знаю. Но это уже о чем-то да говорит, тебе не кажется? Большинство людей, должно быть, сказали бы «нет». Но я не могу, не о Грейс Элейн. — О чем ты говоришь? — У нее был роман на стороне. Вообще-то, в этом нет ничего нового; у нее были романы на протяжении многих лет. У Гленна тоже. Но в последнее время все изменилось. Не знаю, связано ли это как-то с нашим с Джоном-Генри расставанием, но Гленн стал… Более откровенен в своих связях. Слишком откровенен. Хазард вспомнил события прошлого вечера, и семнадцатилетнюю девушку, прижимавшуюся к брюху Гленнворта Сомерсета. — Новое белье, — сказала Кора, похлопав по трусикам. — Новая одежда. Новые диеты. И новый аромат. — Она принюхалась, словно для пущей убедительности, и Хазард снова отметил сладкий запах гардений. — Это не то, что она надевает для Гленна. Должно быть собиралась встретиться со своим… Ну, другим мужчиной. — Она сказала, что идет на благотворительный обед. Кора изогнула губы в улыбке. — Ты всегда веришь тому, что говорят твои подозреваемые? Жар бросился Хазарду в лицо. — Ты знаешь, с кем она встречается? — Да. Все знают. По крайней мере, все, кроме Гленна. И, как мне кажется, Джона-Генри. Хотя тут судить трудно. Джон-Генри… Он иногда бывает скрытным. Он не лжец. Я не это имела в виду. Но когда он не хочет с чем-то иметь дело, то запирает такие вещи подальше. Я даже не уверена, что он сам понимает, что делает это. Спортивная раздевалка. Пар, окутывающий плечи Сомерса — более худощавые тогда, но уже начавшие оформляться. И неглубокая линия между грудными мышцами. Редкие светлые волоски у пупка. Кончики пальцев, касающиеся ключиц Хазарда, и внезапное, отчетливое осознание, что весь мир Хазарда охвачен огнем, что ничто никогда не сравнится с этим ощущением, кроме, может быть, поцелуя, прикосновения сухих губ Сомерса. А затем открылась дверь, и Сомерс исчез. И что случилось потом? Ничего. Нет, хуже, чем ничего. Сомерс столкнул Хазарда с лестницы. Вот чего заслуживают педики. И наступила тишина. Тишина, затянувшаяся на пятнадцать лет. Запирает подальше, подумал Хазард. Черт возьми, так оно и есть. — Кто это? — Джеремайя Уокер. — Они разговаривали на приеме вчера вечером. Я подумал, может… — Хазард замолчал, пожав плечами. Он не был уверен, о чем именно подумал. Но уже тогда чувствовал ярость Грейс Элейн, направленную на мужа. — Эмери, — сказала Кора, складывая белье и убирая его в ящик, словно подтвердила свою правоту и больше никаких доказательств не потребуется. Ее руки беспокойно, почти отчаянно, сжимались и разжимались. — Мне надо кое о чем тебя спросить. Насчет Джона-Генри. Прежде чем она смогла продолжить, прежде чем обрушились небеса, в комнату вошел Сомерс. Он остановился на втором шаге, словно человек, почувствовавший удар молнии и не знающий, куда бежать. — Что происходит? — спросил он, и его взгляд заметался между ними. Тишина. — Кора, все хорошо? Ты что тут делаешь? Снова тишина. Абсолютная тишина, если не считать грохота сердца Хазарда. — Хазард? И вот оно, подумал Хазард, и с последний болезненным ударом его сердце вернулось к нормальному ритму. Вот оно. Хазард. Не Ри. Не тогда, когда рядом Кора, во всяком случае. Это решило дело. — Мы разговаривали, — сказал Хазард. — Я хотела проведать твою маму, — сказала Кора. Она улыбнулась, и боже мой, подумал Хазард, она по-настоящему прекрасна. Кора пересекла комнату и с почти подростковой нервозностью поцеловала Сомерса в щеку. — И тебя. Сомерс сжал ее руку, улыбнувшись, но поинтересовался: — И каким образом вы оба оказались в спальне моих родителей? — У твоей матери роман с Джеремайей Уокером, — сказал Хазард, жалея, что не почувствовал удовлетворения от того, как эти слова задели Сомерса. — Это мотив, Сомерс. У двоих наших подозреваемых фактически есть серьезная причина желать смерти твоему отцу. Сомерс побледнел, золотистый оттенок потускнел везде, за исключением покрасневших щек, но он покачал головой и показал маленькое электронное устройство. — Нет, — возразил он, снова покачав головой, но на этот раз более решительно. — Нет, я нашел это. — Что? — Причину, зачем Шерману Ньютону пытаться убить моего отца.