Дело об установлении отцовства (H&S#3)

23 декабря Суббота 11:45 Сомерс стоял, протягивая устройство Хазарду, но чувство победы испарялось. Последние несколько минут оказались наполнены несколькими… …неприятными… …неожиданными открытиями: Хазард и Кора наедине, наверху, бог знает как долго разговаривают; Хазард обыскивает спальню родителей; и Хазард сообщает, что у матери Сомерса роман. И что-то неправильное было в этой комнате. И дело не в комнате как таковой; родители Сомерса прожили в ней большую часть своей супружеской жизни, и, хотя тут регулярно переставлялась мебель, атмосфера оставалась неизменной. Нет, странность, разливавшаяся в комнате, исходила от Хазарда. Или Коры. Или от обоих. Волосы у Сомерса на затылке встали дыбом, будто он куснул батарейку. Возможно, самого большого размера. О чем они говорили? Обо мне, с мрачным удовлетворением подумал он. Они говорили о Джоне-Генри Сомерсете. И хотя мысль тешила самолюбие, одновременно она приводила в ужас. Что… …узнала Кора… …они рассказали? — Ты думаешь, что у моей матери интрижка? — наконец сказал Сомерс. — Это бы многое объяснило. — Да? И чтобы это объяснило? — Почему вчера она не находилась рядом с твоим отцом, а провела полвечера с Джеремайей Уокером. — Она не находилась рядом с отцом, потому что он в принципе говнюк, а когда выпьет — вдвойне. Они с Джеремайей — друзья. Дружат много лет. — Они больше, чем друзья. Сомерс через силу усмехнулся. — Без обид, Хазард, но ты в этом не эксперт. Как только слова вылетели изо рта, Сомерс понял, что совершил ошибку. Слова стали результатом страха, уязвимости и боли. И были призваны ранить. Ему хотелось поймать их, притянуть обратно и проглотить. Но было уже поздно. Видела ли это Кора? Смогла ли понять, что чуть напрягшаяся челюсть Хазарда, слегка потускневшие соломенные глаза и немного опавшая линия плеч не были признаками гнева… Во всяком случае, не просто гнева? Она могла, подумал Сомерс. Могла понять. Иногда Кора замечала слишком много. Насколько много? Как много она увидела? Это был опасный вопрос, и Сомерс отмахнулся от него. — Не эксперт в чем, Сомерс? — Я не это имел в виду. — Конечно же, имел. — Ри… Хазард, слушай, я ничего такого не хотел сказать. Я разозлился. И наговорил лишнего. Это было глупо с моей стороны. — Что конкретно из сказанного тобой глупо? Что я ничего не знаю о гетеросексуальных отношениях? Что не смогу распознать флирт натуралов, потому что я всего лишь городской педик? — Иисусе, — выдохнул Сомерс. Под тяжестью нападок Хазарда его плечи ссутулились. Ему нужно было присесть. Нужно было выпить. Нужно было научиться держать рот закрытым. — Ты же меня знаешь. Знаешь, что я не это имел в виду. Позади этих соломенно-желтых глаз Хазард находился где-то за миллион километров отсюда. Может, даже за два миллиона. Он бросил взгляд на Кору, словно у них был какой-то секрет, и сказал: — Почему бы тебе не объяснить? Полагаю, ты заслужил доверие. Ведь ты натурал, в конце концов. — Ты ведешь себя просто отвратительно. Кора посмотрела на Хазарда, а потом на Сомерса. Сомерсу был знаком этот взгляд. Он заметил, как Кора прикусила губу, как напряглась ее спина, как румянец залил шею. Затем Сомерс моргнул. На ней что, его старая рубашка? — Тебе не нужно с ним так разговаривать, — сказала Кора Хазарду тихим голосом – тихим, как воздух после ядерного взрыва. Двумя шагами покрыв расстояние между Хазардом и Сомерсом, она встала рядом с мужем. Не коснулась его, и на мгновение Сомерс задумался о том, что они не достигли цели, что Кора все еще не может заставить себя прикоснуться к нему, и как долго еще надо ждать, пока она сможет, и, возможно, ответ — никогда. — Джон-Генри, Эмери прав. Знаю, должно быть, это тяжело слышать, но я думаю, у твоей матери роман на стороне. Они никогда друг другу не нравились, его мать и Кора. Грейс Элейн об этом не заговаривала, да и никогда бы не стала, но Сомерс знал. В тот вечер, когда они объявили о своей помолвке, мать Сомерса проигнорировала радостную новость. Она произнесла что-то пресное и бессмысленное — кажется, о десерте? — и сделала то, что получалось у нее лучше всего: притворилась, что в ее жизни все идеально. В мире Грейс Элейн проблемы игнорировались. Так же, как она проигнорировала первый раз, когда Сомерс впервые причинил боль другому ребенку. Первый класс. Автомат с карандашами. У Фореста Робинсона был четвертак, и он стоял в очереди за карандашом, а у Сомерса не было четвертака. Но Сомерсу очень хотелось купить карандаш. Все оказалось очень просто. Форест заполучил разбитый нос, а Сомерс — карандаш. Даже когда мисс Госа, в то время казавшаяся старой, хотя ей было около тридцати — она все еще преподавала, насколько знал Сомерс, — отправила его в кабинет директора, Грейс Элейн решительно отказалась признавать, что что-то не так. Просто мелкое недоразумение. Как много случалось таких недоразумений? Они стали неотъемлемой частью жизни Сомерса на протяжении начальной и средней школы. Недоразумениями объяснялись все поступки Сомерса. Недоразумения и редкие признания, что мальчишки есть мальчишки. Недоразумениями объяснялось все вплоть до того вечера, когда Сомерс заявил родителям, что больше никогда не будет играть в футбол. Были ссоры. Были крики. И в конце Сомерс предложил Хазарда на роль жертвенного ягненка. Хазард даже не догадывался об этом, но Сомерс сделал это: превратил Эмери Хазарда в козла отпущения. После этого крики родителей прекратились. Воцарилась тишина. Они снова стали притворяться, что все в порядке. Только теперь, когда Хазард вернулся в Варедуа, эта иллюзия может разрушиться. В последний момент Сомерс подумал о Грейс Элейн и тех недоразумениях. В какой-то момент старшей школы Сомерс понял, что делает что-то не правильно. В какой-то момент объяснения матери утратили волшебную способность успокаивать его совесть, стирать чувство вины и стыда. Что изменилось? Сомерс знал, но знание было беспокойным и зыбким — то, которое он отказывался анализировать напрямую. Но точно знал, что удача, бог или судьба уберегли его от пути, который так усердно вырубала, расчищала и прокладывала его мать, прямую дорогу к нарциссизму и социопатии. Лишь удача, бог или… — Прости меня, Хазард. — Он с трудом выдавил эти слова, прозвучавшие сухо и скрипуче. — Меня просто шокировало услышанное. Никому бы не хотелось такое узнать. Хазард не кивнул. Не пожал плечами. Не шевельнулся. Сомерсу показалось, что он даже не дышал. Остались только два безжизненных соломенно-желтых глаза. — Ты, наверное, думаешь, что я ушел в отрицание, — продолжил Сомерс, — но я не верю, что она так поступила. Из-за вот этого. — Он повертел в руках диктофон. — Что на нем? — спросила Кора. — Плохие новости, — ответил Сомерс. Он взял ее за руку и сжал. — Кора, дальше мы сами разберемся. — Полицейские дела, — сказала Кора, натянув пониже вельветовые рукава и улыбнувшись. — Прямо как в старые добрые времена. — Извини. — Нет, не за что тут извиняться. Я помню, Джон-Генри. Я не забыла. Поздние вечера. Телефонные звонки. Секреты. — Тут нет секретов. Это официальное дело. Полицейское расследование. Дело не в тебе, я не могу обсуждать это ни с кем. Она все еще улыбалась, и Сомерс знал эту улыбку, так же хорошо, как умел уворачиваться от летящего через гостиную утюга. — Как я и сказала: полицейское дело. Ничего по сути не меняется, так ведь? — Кора. — Оставлю вас, мальчики, заниматься делами. Пока, Эмери. Пока, Джон-Генри. — Позвоню тебе вечером. — Возможно, я уйду, — отозвалась она, направляясь к двери. Сомерсу захотелось окликнуть ее, попытаться найти выход из давнего, тяжелого спора, но он упустил момент, и Кора ушла. — Она не уйдет, — сказал Сомерс. Ответа от Хазарда не последовало, но здоровяк чуть шевельнул руками. — Она так говорит, чтобы меня разозлить. — Включи запись. Покачав головой, Сомерс ткнул кнопку воспроизведения, и диктофон ожил. Мужчина заговорил с середины предложения. Его аристократическая, высокомерная интонация угадывалась безошибочно. — Ньютон, — шепотом сказал Сомерс. — Заткнись и дай послушать. На записи тем временем Ньютон продолжал: «…уже на полпути. Канзас. Я же говорил? Через двенадцать часов проблема будет решена». «Тебе не обязательно упоминать Канзас». — Второй голос принадлежал Гленнворту Сомерсету. — «Любой, у кого в голове остался хоть один глаз, скажет, что он из Канзаса. С тем же успехом он мог маршировать в Атланту, таща за собой хвост через два штата. Что за идиота ты нанял?» Когда Ньютон заговорил снова, в его голосе прорезалась раздраженная хрипотца: «У него превосходные рекомендации. Отлично справляется со своей работой. И не прикидывайся, что он нам не нужен». «Не моя вина, что финансирование…» «Тут не виноват кто-то один. Все виноваты. Мы не учли возможность, и на этом все закончилось. Но сука держит нас за яйца, мы это знаем, и она это знает. Ты сам видел электронные письма. Видел условия…» — У Ньютона вырвался горький смешок. — «Она называет это условиями. Земля достанется им, а нам еще повезет, если мы с минимальными последствиями выберемся из этой передряги». «Мой сын…» «Все с твоим сыном будет нормально. Появилась проблема. Мы о ней позаботимся, как делали всегда». «Хочу, чтобы ты пообещал, что…» Прежде чем отец Сомерса успел озвучить свое требование, на заднем плане раздался какой-то звук — Сомерс решил, что это открылась дверь, — и голоса оборвались, смешавшись со звуком отодвигающихся стульев и скрипом дерева. Запись закончилась. Сомерс убрал диктофон в карман и вгляделся в лицо Хазарда. Лучшая часть работы с Хазардом состояла в том, что он был умен. На бледном, с жесткими чертами лице уже отражалась работа мысли, когда он обдумывал значение проигранного Сомерсом разговора. Сомерс ждал. — «Стронг, Мэтли, Гросс», — сказал Хазард. Сомерс кивнул. «Стронг, Мэтли, Гросс» была инвестиционной фирмой, фигурировавшей в их последнем расследовании. Томас Стронг, генеральный директор, был убит одним из своих сотрудников. В то же время еще один сотрудник пытался подорвать авторитет фирмы, одновременно заключая сделку по приобретению земли с «ИнновэйтМидвест» — компанией по развитию недвижимости, крупным акционером которой являлся мэр Шерман Ньютон. — Мы знаем, — сказал Хазард, — что Ньютон замешан в произошедшем в Виндзоре. Он нанял Фрериха для того, чтобы он убил там всех. — Именно об этом он и говорит. Он говорит о Виндзоре. О земельной сделке, которую пыталась заключить Коламбия. Он говорит о нас, Ри. О нашем убийстве. — Твой отец… — Мой отец записал этот разговор не просто так, Хазард. Он сказал то, что сказал, потому что у него была причина. Он все делает по какой-то причине, такой вот человек. — По-твоему, для чего он записал разговор? — Чтобы шантажировать Ньютона. Соломенно-желтые глаза Хазарда пристально смотрели на Сомерса. — Что? Это же очевидно. — Он произнес некоторые компрометирующие его вещи. — Поверь, — сказал Сомерс. — Если бы дошло до этого, мой отец бы визжал, как ласка. Он бы выторговал себе иммунитет прежде, чем передать запись, и тогда бы информация на записи уже не имела бы значения. Хазард медленно кивнул, но тень сомнения мелькнула на его лице. — И ты считаешь, поэтому Стиллвелл стрелял в твоего отца? Из-за записи? — Не прикидывайся идиотом. У отца хранилось свидетельство того, что Ньютон пытался убить полдюжины человек, включая двух офицеров полиции. Ньютону каким-то образом стало об этом известно. Он крепкий орешек. Он не стал бы сидеть сложа руки и ждать неизбежного. Уже качая головой, Хазард сказал: — Это слишком смелое предположение. Мы знаем, что у твоего отца была запись. Мы не знаем, знал ли о ней Ньютон. Нет причин думать, что он знал. — Пули внутри моего отца говорят об обратном. — Сомерс… — Ри, мне нужно, чтобы ты меня поддержал. Чтобы поехал со мной к Крейвенс. Пусть она хотя бы выслушает доказательства. Мы получим те письма от Коламбии, которые укажут на связь «Стронг, Мэтли, Гросс» с «ИнновэйтМидвест». Если Крейвенс и после этого не позволит нам открыть расследование в отношении Ньютона, тогда я прислушаюсь к тому, что ты говоришь. Хазард снова покачал головой, уже более решительно. — Можешь лгать себе, Сомерс. Сколько угодно. Но не надо лгать мне. Ты зациклился на этом. Ты будто собака с костью. И это тебя ослепляет. — Я не лгу. И я не слепой. Ты велел мне работать над делом, как настоящий детектив. Этим я и занимаюсь. Чутье подсказывает, что это верное направление, и теперь у нас есть доказательства. — К концу короткой, торопливой речи Сомерс почувствовал, что задыхается. Будто из легких выкачали весь воздух. После долгого молчания Хазард кивнул, но что-то мелькнуло на его лице. Не привычная эмоция, которую Сомерс ассоциировал с Хазардом: раздражение, разочарование, злость, боль; даже не то глубокое, скрытое одиночество, которое, как казалось Хазарду, он скрывал от всего мира. Нет, что-то другое. Что потрясло Сомерса так же сильно, как если бы кто-то ударил его битой по лодыжкам и поставил на роликовые коньки. Жалость. Эмери Хазард жалел его, и это уязвило сильнее всего, что мог видеть Сомерс. Сомерс открыл было рот, чтобы сказать Хазарду, куда тот может засунуть свою жалость, но не успел — у Хазарда зазвонил телефон. Он ответил и тихо заговорил в трубку. Паузы между его репликами становились все длиннее. Лицо окаменело. Он весь напрягся и стал напоминать готовую порваться гитарную струну. Нажатием кнопки на экране он завершил звонок и на мгновение замолчал. — Ну? — Это был мэр Ньютон. Он хочет увидеться со мной в своем офисе. Сказал, нам надо поговорить.