Дело об установлении отцовства (H&S#3)

23 декабря Суббота 15:42 Сомерс оценил свое состояние процентов на шестьдесят. Он успел поспать где-то около часа, когда начались крики. Сон помог. Большая часть алкоголя выветрилась, и ему на смену пришла пульсирующая головная боль, словно череп превратился в стеклянный сосуд, пытающийся лопнуть. Ему нужна была вода. Нет. Еще одна стопка. А потом еще одна. А затем еще одна, пока кто-нибудь или что-нибудь не придет и не уложит его в кровать. Это был легкий путь. Старая, хорошо проторенная дорога для Джона-Генри Сомерсета. Когда становилось слишком больно, когда становилось слишком тяжело, когда монета падала не орлом вверх, просто уходи. Отставь позади. Или напейся до беспамятства. Но крики на этот раз вынудили его остановиться и прислушаться, лежа на кровати, по коже забегали мурашки, словно в комнате гулял сквозняк. Голос Хазарда звучал грубо. Яростно. Болезненно. За все те годы, что Сомерс знал Хазарда, после всех мучений, которые причинил ему, он ни разу не слышал в его голосе такой уязвимости. Конечно же, Нико. Эгоистичная, избалованная, напыщенная королева драмы. Это было в духе Нико, очень похоже на этого незрелого засранца — поступать так с Хазардом, просто рвать его на части. Но вина лежала не целиком на Нико. Это было бы слишком просто. Потому что Хазард тоже был виноват. Вина здоровяка состояла в том… …что он полюбил кого-то другого… …что он связался с младенцем. С ребенком. Это дитя не имело представления о том, как устроен мир, не знало, кто такой Эмери Хазард, и не знало, как ему повезло быть с Хазардом. И очень крошечная часть Сомерса, часть, которую он ненавидел и старательно прятал под полуозвученными оправданиями и объяснениями, эта маленькая часть ненавидела тот факт, что Нико удалось причинить Хазарду боль, которую Сомерс никогда бы не смог. Стоило этой мысли только закопошиться в своей темной норе, Сомерс забрасывал ее еще большим количеством грязи. Но она никуда не девалась — корень того, что в подростковом возрасте заставляло издеваться над тощим мальчиком; смесь страха и желания, которые не поддавались контролю, от которых он не мог убежать, с которыми не смел встретиться лицом к лицу при свете дня. И тут крики прекратились. Прошло пять минут. Ощущение покалывания на коже тоже, осталась в основном головная боль и тошнотворное чувство вины за подслушивание… А еще мрачная надежда, что, может быть, сейчас, на этот раз Хазард разорвет отношения с Нико. Может быть, все это закончится. Да к черту все, сказал себе Сомерс. И тебя к черту, жалкий, эгоистичный ублюдок. Ты не будешь встречаться с Хазардом. Он в тебе не заинтересован — вне зависимости от того, что думает младенец, с которым он встречается, — и много раз давал это понять. Он ясно обозначил свою позицию в Виндзоре, не так ли? Ты практически набросился на него, а он тебя не захотел. Так отпусти его. Пусть кто-то другой сделает его счастливым. Да, добавил мрачный голос в голове, отпусти его к кому-то, кто не Нико. Стук в дверь прервал сеанс самоуничижения. Спустя секунду последовало грубое «вставай» Хазарда. С тех пор, как Хазард переехал в квартиру, Сомерс обнаружил, что обзаводится мебелью — не покупает, а просто позволяет ей появляться. Он был уверен, что за этим стоит Хазард, хотя напарник никогда ничего об этом не говорил. Спальня Сомерса за последние два месяца преобразилась. Вместо валяющегося на полу матраса появилась настоящая кровать. Вместо черных мусорных мешков с одеждой появились вешалки в шкафу. Вместо… Ну, вместо пустоты появились комод, кресло и зеркало. Перед этим зеркалом Сомерс и остановился и двумя пальцами прочесал волосы, сделав их растрепанными, но не сильно взъерошенными. Поправил майку, сдвинув круглый вырез ниже, чтобы открыть рисунок на ключицах. Сомерс знал, как Хазарду нравится эта татуировка. Конечно же, Сомерсу это было безразлично. Сомерс не говорил себе: «будь нормальным, будь непринужденным». Не говорил. Он был взрослым мужчиной. Плевать он хотел, что там нравится Хазарду, что он думает или делает. Но все же никак не мог выкинуть эту мысль из головы. Будь нормальным. Когда он открыл дверь, Хазард стоял у выхода со скрещенными на груди руками, напряженной челюстью, практически пульсируя от силы. — Нам надо идти. Одевайся. — Что происходит? — Веди себя как обычно. Немного сонно, ты ведь только что встал. Не зевай, это слишком очевидно… Он почесал под мышкой. — Здесь кто-то был? — Одевайся. Звонила Суинни. Она хочет поговорить о случившемся со Стиллвеллом. Сомерс кивнул, достал из шкафа свежую рубашку и чистые брюки и надел их. Крикнул через открытую дверь: — Мне показалось, что я слышал Нико. Ответа не последовало. Сомерс натянул носки, сунул ноги в ботинки и присоединился к напарнику у входной двери. Головная боль отдавалась в зубах, и Сомерс взял в кухонном шкафчике «тайленол» и залпом выпил бутылку воды. Хазард стоял на том же месте, что и пять минут назад. Казалось, он не пошевелился. И вроде бы даже не дышал. — Ну? — спросил Сомерс. — Что? — Нико был тут? — Если что-то хочешь сказать, просто скажи, Сомерс. Не ходи вокруг да около, — Хазард стремительно вышел в коридор. Следуя за ним, Сомерс натянул куртку. — Просто спросил. Встреча со Суинни должна была состояться, как ни странно, в Смитфилде. Хазард вел машину, и скрежет «фольксвагена» впивался в голову Сомерса, поселившись рядом с головной болью. Хазард был весь напряжен и сердито молчал. Сомерс не пытался ничего выведать у напарника; довольствовался тем, что сдерживал рвотные позывы. Двигаясь на запад, Хазард проехал большую часть Смитфилда. По мере продвижения дома приходили в упадок: аккуратные новые постройки сменялись старыми, узкими кирпичными зданиями, кирпич сменялся деревом и металлоломом, окна превращались в зияющие проемы с осколками стекла. Они проехали Хаверфорд, где проживал Уэйн Стиллвелл, и разбитые пивные бутылки все еще торчали из снега, словно клыки какого-то чудовища из очень жалкого ледникового периода. Следующий квартал представлял собой одно единственное здание, разделенное на магазины. Многие из них были закрыты — стекла разбиты или исчезли, а на фанере в дюжине разных мест виднелись пятна аэрозольной краски. Однако за одной из уцелевших витрин находилась закусочная с куриными крылышками и морепродуктами, на неоновой вывеске которой изображалось нечто, что, как надеялся Сомерс, было креветкой. Рядом размещался магазин с товарами по доллару. Там же находились офис микрокредитования, церковь «Три Дня Назаретянина», салон красоты под названием «Мистик» с небольшой вывеской, рекламирующей парики из натуральных волос, и риелтор Берта Гутиэррес, «В твой дом, в твое сердце». Но чего тут не было, так это признаков присутствия Суинни. — О чем, черт возьми, она думала? — проворчал Хазард, заводя «фольксваген» на парковку. — Она думала, что никого из управления тут не окажется. — Сомерс помассировал голову, но ему не хватало силы. У Хазарда были огромные руки. Сильные руки. Если Сомерс попросит, вежливо попросит, может, Хазард… — Это глупо. — Хазард схватился за ключ. — Давай убираться отсюда. — Суинни выбрала это место не просто так. Она собирается рассказать про Лендера, и не хочет делать это там, где нас могут застукать Мюррей, Кармайкл или Орир. — Суинни выбрала место, где она может вынести нам мозги своим девятимиллиметровым, и никто не попросит ее убрать за собой. Сомерс кивнул, изучая улицу. — Может быть. — Что значит твое «может быть»? — Ты же видел, как она вела себя вчера вечером. Хазард хмыкнул. Он все еще держал ключи, как будто был готов в любую секунду завести «фольксваген» и умчаться прочь. — Она была в ужасном состоянии, — сказал Сомерс. — И напугана. Она знала, что что-то не так, но не готова была говорить об этом. — Она и двух слов не сказала. — Ты ее видел. Скажи, что я не прав. На мгновение раздражение Хазарда стало ощутимым. Пальцы сжали брелок. — Я не знаю. — Я знаю. Суинни не из тех, кто стреляет первым. Она хочет с нами поговорить. — Как насчет Хаверфорда? — А что с ним? — Та история, которую тебе рассказал отец. Про грязного копа, застрелившего своего напарника. Как насчет этого? Я имею в виду, что мы сейчас в Смитфилде. Идеальное место, чтобы избавиться от копа, задающего слишком много вопросов. — Тогда тебе стоит беспокоиться на мой счет, а не о Суинни. Хазард фыркнул. — Погорим со Суинни и посмотрим, куда это приведет, — сказал Сомерс. — У нее что-то есть на Лендера, а у Лендера что-то есть на Ньютона. Самый старый трюк в мире, Ри. Мы просто будем продолжать давить, пока не поймаем нашего парня. На мгновение пальцы Хазарда, сжимавшие ключи, побелели. Затем, хрипло вздохнув, он распахнул дверь машины. — Кто-нибудь обязательно угонит мою машину. И мы пойдем домой пешком. Это, наверное, не самое худшее, подумал Сомерс, отлепляя себя от обивки «фольксвагена». Даже близко не самое худшее. Солнце уже клонилось к горизонту. Еще час светового дня. Максимум час. Сомерс поежился, хотя ветра не было. Последние лучи солнца утомленными полосами отступали от земли, и температура неуклонно падала. От холодного воздуха у Сомерса навернулись слезы. Мороз щипал нос. Однако это притупляло головную боль, а значит, стоило остальных неудобств. Ну, почти. — Куда? — спросил Сомерс, оглядывая квартал. Хазард покачал головой и двинулся вдоль витрин. Прошел мимо закусочной, видимо, оказавшись невосприимчивым к мигающим неоновым креветкам, мимо офиса Берты Гутиэррес, мимо магазина «все за доллар» с витриной, украшенной мишурой и блестками из массово производимых праздничных украшений. Следующее помещение пустовало, вывеска над ним гласила: «Гойо сосет жопу», и по меньшей мере дюжина местных жителей были согласны с утверждением, что Гойо, да, сосет жопу. Дверь была тяжелой, из металла и пожелтевшего стекла, оклеенного плотной упаковочной бумагой. Свет внутри не горел. Взявшись за ручку, Хазард оглянулся назад. Сомерс последний раз окинул улицу взглядом. Был ли он уверен? Нет, черт возьми. Но он работал в Смитфилде. Много лет, и работал хорошо. По крайней мере, частично он был уверен. Кивнул, но при этом осторожно расстегнул кобуру с «глоком» на спине. Дверь открылась легко. Внутри была только темнота. Затем поток воздуха изменился, и от холодного потока повеяло затхлостью, как от мокрого ковра, побывавшей в реке собаки и старых носков, сваленных в кучу. На лице Хазарда отразилось отвращение, но он промолчал. С пистолетом в руке он проскользнул в магазин, держась спиной к стене. Сомерс последовал за ним. Что могло пойти не так? Да практически все. У Суинни мог оказаться прибор ночного видения. Бах-бах. Два выстрела, и они оба истекут здесь кровью. Никто не найдет их до… До лета, наверное? Это еще оптимистичный прогноз. Когда запах станет достаточно сильным, да, скорее всего так. Но вдохнув еще глоток собачье-речного воздуха, Сомерс подумал: нет, одного запах будет недостаточно. А может, тут будут и Суинни, и Лендер. А может, это место вообще заминировано. С4. Он осторожно провел потными пальцами по рукояти «глока». Если бы это был только пистолет Суинни, то он мог бы выскочить перед Хазардом. Господи боже, это еще откуда взялось? Но если это окажется бомба… — Спокойно, — произнес голос Суинни. — Идите прямо вдоль стены. Здесь нет освещения. — В темноте топнули ее ботинки. Когда глаза Сомерса приспособились к полумраку и слабому зимнему свету, проникающему через доски, он увидел, как Суинни скрылась в дальней комнате. Хазард по-прежнему не дышал. Он был словно высечен из мрамора. Бледный, полупрозрачный, твердый. Он двинулся вперед, следуя инструкциям Суинни, но пистолет держал низко у бока. Сомерс задвинул засов на двери. Суинни не говорила ему это сделать, но и не запрещала, и Сомерс не знал, что беспокоит его больше. Когда Сомерс добрался до комнаты, Суинни снова заговорила. — Пройдите вперед и закройте дверь. Выключатель рядом с вами. Сомерс прикрыл дверь и включил свет. Заморгав от внезапной яркости, он попытался осмотреться. Над головой висела единственная панель с люминесцентными лампами и оголенными проводами, как после апокалипсиса. Одну стену занимал стеллаж, заваленный тостерами, блендерами, вафельницами и достаточным количеством пыли, чтобы все это не разлетелось. Остальная часть комнаты пустовала, если не считать гвоздей и линолеума в голубой цветочек. Суинни стояла на краю флуоресцентного пятна. Флуоресцентное освещение ей совершенно не шло. Из-за дрожащего света на ее щеках появились впадины и темные круги под глазами. Он лишал ее цвета, делая бледной, как что-то, долгое время хранившееся вдали от солнца, как старая газета, потрескавшаяся по краям. Она была старше Хазарда и Сомерса, но до сих пор ей удавалось избегать признаков старения, но Сомерс понимал, что, когда средний возраст все же ее настигнет, то ударит со всей силы. Ее волосы, коротко постриженные с несколькими длинными прядями спереди, обычно были рыжевато-русыми, но это свет лишил их красок и придал ржавый оттенок. — Вы, парни, слишком нервные, — сказала она. В руках у нее не было пистолета, но она стояла, уперев руки в бока и откинув полы куртки так, чтобы была видна кобура подмышкой. — Господи, Суинни, — сказал Сомерс. — Что за фигня? — Он снова осмотрел комнату и застегнул кобуру. — Что тебе вдруг вздумалось поиграть в шпионов? Вместо ответа Суинни кивнула в сторону улицы. — Еще кто-нибудь? — Что? — Кто-то шел за вами? Вы кого-нибудь привели? Это крайне важно. — Нет, только мы. — Вы кому-нибудь сказали? — Да ладно, Суинни. Ты же меня хорошо знаешь. Она кивнула, но перевела взгляд на Хазарда. — А ты? Хазард покачал головой. — Его ты тоже должна была бы уже узнать, — сказал Сомерс. — После всего… — После чего? Трех месяцев? — Она сжала кулаки и прижала их к глазам… Не так, будто плакала, а так, словно поддерживала лицо, которое грозило развалиться, если она уберет руки. — Я знала Ала сколько? Десять лет? Двенадцать? — Она рассмеялась, и Сомерс узнал этот звук, который слышал много раз, когда футболисты задыхались от удара и никак не могли восстановить дыхание. — Да, ему, этому парню, ему я могу верить. Конечно. И Ал… — Она снова прервалась, издав тот же сдавленный звук. Хазард кашлянул, но Сомерс покачал головой. Шагнул вперед, подождал, и сделал еще один шаг. Суинни была напряжена, словно собиралась бежать с препятствиями, и при следующем шаге Сомерса отступила назад. Он не стал больше приближаться, остановился у края светового пятна. Гудение лампы напоминало звук старого пропеллерного самолета. Запах мокрой собаки рассеялся, и теперь Сомерс почувствовал запах алкоголя: не дрожжевого, хмелевого пива, а чего-то крепкого, словно Суинни пила что-то среднее между спиртом и лекарством. — Он спятил. — Слова как будто вырвали у Суинни. Она покрутила пальцем у виска. — Мне кажется, он сошел с ума. Вот и все. Он не хочет со мной говорить. Не смотрит на меня, не смотрит в глаза. — Он грязный коп, Суинни. — Нет. — Ее рука рефлекторно дернулась к пистолету в кобуре. — Нет. Это не так. За спиной пошевелился Хазард, но Сомерс дернул рукой, веля ему стоять на месте. — Ну ладно. Тогда скажи нам, что происходит? Почему ты нас сюда вызвала? Снаружи раздался автомобильный гудок, затем послышались мужские голоса, обменивающиеся ругательствами, потом смех и снова все стихло. Люминесцентная панель задрожала. Лицо Суинни в этом свете выглядело безжизненным. Ее рука повисла в воздухе, в нескольких сантиметрах от пистолета, а затем опустилась, словно наконец настигнутая силой тяжести. — Он, должно быть, болен. Настолько болен, что не осознает, что делает, понимаете? Иногда с людьми такое бывает. Долгое время никто ничего не замечает. Они встают. Идут на работу. Мой дядя. Он был странным. С ним было трудно ладить, я это еще в детстве поняла. Моя тетя его бросила, а мама и папа говорили об этом по ночам, думая, что я не слышу, и они были рады. Рады, что она ушла от него. А он вставал и шел на работу. Каждый день. Он продавал, черт, не помню. Скрепки, что ли. Что-то вроде этого. Холодный голос Хазарда прервал ее рассказ. — Какое отношение твой дядя… — Дай ей закончить, — сказал Сомерс. Суинни моргнула, как будто, погрузившись в воспоминания, только сейчас их заметила. — Рассказывай, — попросил Сомерс. — Он вставал и шел на работу, — Суинни пожала плечами. Снова где-то вдалеке раздались звуки автомобильных гудков. — Пока однажды не явился. Его не было один день. Потом второй. Должно быть, прошло немало времени, прежде чем кто-то позвонил в полицию. Мои родители даже не знали, что он пропал. Они перестали общаться с ним после того, как уехала моя тетя, и большую часть всего этого я узнала уже будучи взрослой. — Она замялась, будто балансируя на грани того, что хотела и никак не могла заставить себя произнести. Сомерс ждал. И, слава богу, Хазард тоже держал рот закрытым. — Он был в своем доме. Он все обмотал фольгой. Стены. Окна. Диван. В газете напечатали фотографию, я нашла ее спустя долгое время, на ней был виден телевизор, одна из тех старых моделей с круглыми ножками, и все это обернуло фольгой, как рождественский подарок. Его нашли в спальне. Он построил… Звучит так, будто я фильмов пересмотрела. Капсулу, наверное. Он начал с картона, но обматывал его пищевой пленкой, туже и туже, а потом покрыл фольгой, и однажды залез внутрь и закрыл выход пленкой, вот так его и нашли. Сидящим в шезлонге, который он затащил в эту капсулу. Асфиксия; он так туго в нее завернулся, что не смог дышать. Просто сидел там, будто на дворе лето, и ему только лимонада не хватало. — Последние слова она произнесла чуть ли не с удивлением, словно увидев то, что не мог видеть Сомерс, а затем замолчала. — Ты думаешь, что Лендер сумасшедший, — сказал Сомерс. — Он должен быть таким. Из-за того, что он делает, и как себя ведет. — Ты можешь сообщить что-то конкретное? — Вы знаете, что я скажу. Чертовски хорошо знаете. Но да. Я могу сообщить кое-что конкретное. В День благодарения, когда вы морозили свои жопы в том старом доме на окраине города, Лендер начал вести себя странно. По-настоящему странно из-за этого. — Тебя же здесь не было, — сказал Хазард. — Во всяком случае, в самом начале. — А мне и не надо было здесь быть. Я говорила с тобой по телефону. И с Лендером говорила тоже, помнишь? Ты хотел узнать, был ли способ выбраться с этого гребаного куска земли, поэтому мы позвонили ему. Он сказал, что такого способа нет. — За исключением того, что он был, — сказал Сомерс. — Да. Был. И я спросила об этом Лендера. Честно говоря, я не придала этому особого значения. Я просто… Просто пошутила, понимаешь? Он ведет себя так, будто знает там каждый квадратный сантиметр, а потом, единственный раз, когда эта информация понадобилась, он облажался. В общем, я сказала ему об этом, а он попытался отшутиться, но я поняла, что это никакая не шутка. Не для него. Я поняла, что он немного из-за этого испугался. — Тогда ты поняла, что что-то не так. — Нет. Не совсем. Я вообще об этом много не раздумывала. Но оно было здесь. — Она похлопала себя по затылку. — Как будто немного зудело. А потом начали происходить другие вещи. Мелочи. Телефонные звонки, на которые он не отвечал. Или звонки, которые он внезапно сбрасывал. Много сообщений, которые он никогда не объяснял или говорил что-то невнятное про жену, ужин или еще что-нибудь. И временами пропадал. — Отключался? — Нет, пропадал. Мы работаем, я поворачиваюсь что-то ему сказать, а его нет. У него всегда наготове объяснение. Ему нужно было забежать в аптеку. Он подумал сходить купить обед. Хотел заправить машину до часа пик. Ни об одной из этих вещей я бы и не подумала. Работать с Лендером, ну, это как быть напарником чертового чек-листа для повышения эффективности. Но меня не покидала эта мысль, в том-то и фишка, в подозрительности. Как только начинаешь подозревать неладное, и все признаки тут же оказываются налицо. Может быть, все в порядке. Может, это только у тебя в голове. Но проблема в том, что ты не можешь сказать наверняка. — До прошлого вечера. — До прошлого вечера. — И полная остановка, как будто она не собиралась больше ничего говорить на эту тему. — Суинни, что произошло? — Я солгала. Я чертова лгунья, а если это значит, что вы сообщите об этом Крейвенс, и она лишит меня значка, так тому и быть. Я пойду с вами. — Она глубоко вздохнула. — Честно говоря, это будет облегчением. — О чем ты солгала? — спросил Сомерс. Запах речной собаки практически выветрился — нет, сказал мозг, не выветрился, ты просто к нему привык, — но запах спиртного, которым несло от Суинни, казался сильнее, чем раньше. Глаза у нее остекленели. Остекленели от горя, боли и стены, которую она пыталась возвести. — Стиллвелл не тянулся к моему пистолету. Сомерс изо всех сил пытался контролировать свое дыхание. Даже дыхание. Теперь она у них, так что дыхание ровное. Медленное. Спокойное. Смотреть ей в глаза, нормально, все нормально. — Так что случилось? — Не знаю. Клянусь своими племянниками и племянницами, клянусь их маленькими липкими ручками, не знаю. — Но, — прорычал Хазард, — ты можешь предположить. — Да. Чтоб меня. Могу. — Давай, — сказал Сомерс. — Мы припарковались. Далеко от дверей больницы, мне показалось это странным, и я спросила Лендера, что он задумал. В смысле, нам же надо было отвести в больницу голого мужика, и нет причины усложнять задачу еще сильнее. Лендер заявил, что Стиллвелл это заслужил. Сказал что-то типа: «Ты видела, что он натворил. Ублюдок вполне может прогуляться по холодку». Что-то вроде этого. — Не похоже на Лендера. — Я тоже так подумала. Но вы знаете, каково это, после вызова. Особенно после стрельбы. Кровь кипит. И мы поймали ублюдка. Он был прямо перед нами. Никакой грязной детективной работы. Никаких поисков. Он был у нас. Это было приятно. Я пришла в ярость от то, что случилось с твоим отцом и той девушкой, но это была оправданная злость. Поэтому согласилась с Лендером. Давай, отведем ублюдка, подумала я. Плевать, что ему неудобно. Ну порежет немного ноги, и что? — Она помолчала. — Если бы я сказала что-нибудь, то осталась порядочным человеком, а он был бы жив. — Ты сама сказала, — возразил Хазард, — что после перестрелки никто не может мыслить ясно. А копы вообще не в состоянии мыслить здраво, когда один из своих получает ранение. — Что случилось дальше? — спросил Сомерс. — Мы вышли из машины. Лендер вытащил Стиллвелла с заднего сидения. Я обошла машину спереди. Стояла и ждала, когда Лендер подведет Стиллвелла ко мне. Отошла в сторону и направилась к больнице. Вот тогда это и произошло. Я услышала выстрелы. Очень много выстрелов. Он просто продолжал палить. Я схватилась за свой пистолет. Обернулась. Стиллвелл пошатнулся и навалился на машину. Он уже был мертв. О, да, его глаза были открыты, и он шевелился, хотя уже умер. У него в груди были две дыры, после такого никто не возвращается, если только сам Иисус не вмешается. Но Лендер продолжал стрелять. Всадил в него еще три пули, в центр туловища, подряд, пока гребаный пистолет не разрядился. Лендер оседал в снег, будто падал. А потом он окончательно упал, и я побежала к больнице. Они ничего не смогли бы сделать. Я это знала. Но… Но мне надо было кому-то сообщить. Как будто я снова стала ребенком. Надо было кому-то рассказать. Я должна была… — Ее голос дрогнул. — Должна была сказать, что это не моя вина. А потом я соврала. — Ты сказала нам, что Стиллвелл протянул руку к твоему оружию, — сказал Хазард. Впервые с момента начала разговора здоровяк вошел в конус света. Под лампами он стал двуцветным: жуткий бледный тон кожи и сине-черные пятна волос и глаз. — Ты сказала, что он пытался забрать его у тебя. — Вранье. Одно сплошное вранье. — Ты пыталась защитить Лендера. — Голос Хазард стал резким. — Мы всегда пытаемся прикрыть напарника. — Нет. Нет, богом глянусь. — И что потом? — Хазард шагнул к ней, и Суинни как будто съежилась, как брошенная в огонь бумага за мгновение до того, как вспыхнет пламя. Суинни не ответила, только покачала головой, застыв в грязном цвете флуоресцентных ламп. Мысли Сомерса помчались галопом. Зачем она солгала? Не для того, чтобы прикрыть Лендера, так что же она пыталась сделать? Что-то настолько ужасное, что даже не могла озвучить. Что-то было в том моменте… Поймав Хазарда за руку, Сомерс дернул напарника и посмотрел Суинни в глаза. — Мы. От ужаса в ее глазах Сомерса затошнило. — Ты сделала это, испугавшись, что Лендер пристрелит и нас. Спустя одно замершее мгновение она кивнула. Вот оно: та кошмарная вещь, которую Суинни не могла заставить себя сказать, произнести вслух то, что толкнуло ее солгать. Одно дело, когда полицейский стреляет в подозреваемого, особенно в убийцу вроде Стиллвелла. И совершенно другое, когда коп убивает другого копа. И уже сотый раз за день Сомерс вспомнил о Хаверфорде, об отце и истории про коррумпированного копа, застрелившего своего напарника в наркоманском притоне. Было ли это худшим, что могло случиться, этот особый вид предательства? Сомерс не знал. Но думал, что один из худших. — Я не знаю. Я не могла поверить своим глазам. И поэтому сказала то, что сказала. И как только произнесла, поняла, что совершила ошибку. А потом Лендер уронил пистолет, и мой мозг начал твердить, что все померещилось, и стало легче поверить, что во мне просто говорил адреналин, что все это мне просто приснилось. — Что изменило твое мнение? — спросил Сомерс, мысленно все еще находясь в Хаверфорде. Это могло произойти в комнате вроде этой. Могло произойти на таком же заплесневелом ковре, на таком же линолеуме с торчащими гвоздями, с тем же запахом мокрой собаки, промаринованной в реке. В месте вроде этого. Мог ли Хазард приставить пистолет к его голове и нажать на курок? Могли он сам сделать что-то подобное с Хазардом? Почему бы и нет, произнес кошмарный голос… Кошмарный потому, что это был его собственный голос, потому что он узнал его, потому что он знал правду. Почему бы и нет? Ты уже делал это раньше. Он понял, что упускает что-то. — Повтори еще раз. — Лендер. Я хотела с ним увидеться, но его не было дома. Поэтому стала искать. И нашла сидящим в машине на Джефферсон-стрит. У него был бинокль. Он за кем-то наблюдал. Хазард выругался. — За нами, — сказал Сомерс. — Он сидел напротив окна «Настоящей говядины». И поэтому я спросила, чем он занимается. Он взбесился. Он не разговаривал со мной. Не смотрел на меня. Я начала давить на него. Подошла вплотную. Я злилась, и стояла прямо перед ним. Я хотела получить хреновы ответы после всего того дерьма, что он мне устроил. Он завел машину и уехал оттуда на полной скорости. Сомерс эхом повторил ругань Хазарда и покачал головой. — Но, — сказала Суинни, и на этом коротком слове ее голос стал жестким, решительным и страстным, — ублюдок уехал уже после того, как я стащила у него это. Она подняла маленький черный прямоугольник. Мобильный телефон Лендера. — Пароля нет, — сказала Суинни, открывая устаревшую модель. — Он очень старый и очень простой. Но в нем есть история звонков. И я подумала, что хочу взглянуть, кто звонил Лендеру вчера вечером. — Кто? Покачав головой, Суинни протянула Сомерсу телефон. — Я сказала, что хотела посмотреть, кто ему звонил. Оказалось, что я трусиха. Я набрала номер. — Кто это был? — спросил Сомерс. — Что произошло? — На этом все, — сказала Суинни. — Хотите мой значок, забирайте. Хотите отволочь меня к Крейвенс, я пойду за вами, как ягненок. Но все остальное — выслеживание Лендера, разборки с этим… Я просто… Слушайте, я не могу. Он был моим напарником. До сих пор мой напарник, я думаю. — Она снова покачала головой, как будто это объясняло все и ничего одновременно, а затем уронила телефон в ладонь Сомерса. — Давайте, позвоните по этому номеру. — Кто… — Просто позвоните. На экране отобразился номер — местный, это Сомерс определил по коду города. Он нажал кнопку вызова. Зазвонил телефон. Звук был прерывистым. Задвоенным. Хазард вытащил из кармана телефон, который они забрали из кабинета судмедэксперта днем ранее. На экране, где раньше была фотография Хэдли Бингхэм, теперь светился входящий звонок с номера Лендера. — Каким образом, — спросил Хазард своим низким, ледяным голосом, — мертвая девушка могла заказать убийство Уэйна Стиллвелла?