Дело об установлении отцовства (H&S#3)

23 декабря Суббота 16:30 Суинни ушла от них. Ушла без дальнейших объяснений, без оправданий, без чего-либо, хоть отдаленно напоминающего надежду. Не только флуоресцентные лампы лишили ее цветов; когда он проходила мимо Сомерса, глаза ее были мягкими и податливыми, как у мертвых после окоченения. Она ушла, а Хазард с Сомерсом остались стоять в темной комнате, где запахи заплесневелого ковра и гнилой древесины наполняли каждый их вздох. Хазард держал в руке телефон Хэдли Бингхэм. Не изучал, просто держал и смотрел на него, словно мог видеть через пластик, стекло и сталь. Насколько знал Сомерс, Хазард и правда мог. Еще одна сверхсила напарника, как и невероятная способность складывать детали расследований, на которыми они работали. — Ну? — сказал Сомерс. — Что ну? — Разобрался? Хазард еще секунд двадцать-тридцать смотрел на телефон. Затем пожал плечами и протянул аппарат Сомерсу. Сомерс взял, бегло осмотрел его и потыкал в экран. — Она его заблокировала. — Конечно, заблокировала. Иначе я бы уже давно в нем покопался. Вернув телефон, Сомерс вздохнул. — Да, знаю. Просто сказал. — Зачем? — Потому что люди иногда говорят всякое, Ри. Это называется коммуникация. Хазард расправил плечи, забрал телефон и убрал в карман. — Что теперь? — спросил Сомерс. — Кто может знать пароль от телефона Хэдли? Если, конечно, она не выбрала что-нибудь очевидное и глупое вроде своего дня рождения. Это задело не сильно, не по-настоящему, поскольку Сомерс знал, что Хазард сделал это непреднамеренно. — Ты попробовал ввести ее день рождения? Хазард не ответил, что значило, что не пробовал. — Думаешь, нам надо поговорить с ее родителями? — Они были на вечеринке. Ее отец один из подозреваемых. — Ты не ответил на вопрос. Ты думаешь, нам надо с ними поговорить? — А я и не понял, что ты задал вопрос. Подумал, просто что-то говоришь. Решил, что ты коммуницируешь. — Да господи, Ри. Я просто… Я не это имел в виду. — Поехали, — сказал Хазард. — К Бингу? Хазард промолчал, и Сомерс в конце концов последовал за напарником к машине. — За сегодняшний день это первое, что закончилось хорошо, — проворчал Хазард, счищая снег с лобового стекла. Снежинки бесшумно кружились по улице. Солнце уже село, и наступила темнота. А с темнотой пришли облака, и Сомерс гадал, что принесет эта буря. Слегка припорошит? Или навалит еще десять-пятнадцать сантиметров снега? Он не знал, выдержит ли еще больше снега. С тех пор, как он побывал в Виндзоре, с тех бесконечных дней снега, льда и облаков, он просто не знал, сможет ли это вынести. — Отлично, — отозвался Сомерс, разглядывая красно-вишневый «фольксваген». — Да, наконец-то. В город они возвращались в тишине. Хазард все еще щетинился, как еж, а Сомерс мучился головной болью. Теперь мысли накинулись с удвоенной силой. Метались туда-сюда, порождая одни и те же вопросы и не давая ни одного ответа. Кто нанял Стиллвелла, чтобы тот застрелили отца Сомерса? Зачем? Мотивов было множество. К рассмотрению предлагались три старых, проверенных варианта: деньги, секс и наркотики. По ходу расследования никакие признаки наркотиков не всплывали, ни малейших намеков. В округах Варедуа и Дор, как и во всем штате Миссури, имелись проблемы с производством метамфетамина, но это все были мелкие операции. Однако деньги являлись мощным мотиватором, а Гленн Сомерсет был богатым человеком. Помимо личного состояния, влияние и инвестиции в различные финансовые организации делали его влиятельной фигурой, особенно в соседних округах. И снова мэр Ньютон показался наиболее вероятным виновником. У Ньютона имелись крупные инвестиции в округ Дор. Его земельно-строительная фирма «ИнновэйтМидвест» скупила обширные участки земли в Варедуа и окрестностях. Всего месяц назад Ньютон пытался организовать убийство полудюжины человек, чтобы защитить свои вложения в ценный участок — и неважно, что Сомерс не мог этого доказать. Было ли у Гленна Сомерсета что-то, что хотел Ньютон? Земля? Акции местной компании? Отец отказался их продавать? Или все было наоборот? Отец Сомерса пытался что-то вытянуть из Ньютона? Слишком давил на Ньютона, пытаясь добиться от него уступки? Может, с помощью записи, которую хранил? Если что Сомерс и знал о Ньютоне, так это то, что любой из этих вариантов он мог счесть достаточной причиной для убийства. — Я слышу, как ты скрипишь зубами, — сказал Хазард. — Прекрати. — Я думал, ты со мной не разговариваешь. — Я с тобой не коммуницирую. — Да. Ты же так хорош в коммуникации. Большие руки Хазарда сильнее стиснули руль. — Ты все еще думаешь, что это Ньютон, — спустя секунду сказал он. — Я не знаю, что думать. — Нет. Ты не знаешь мотива. Но все еще думаешь, что это был Ньютон. — А ты все еще думаешь, что это была моя мать. — Нет. Не думаю. — Что? Почему нет? — Сомерс почувствовал, как губы сложились в ухмылку, хотя улыбаться совсем не хотелось. — Не говори только, что прислушался к своей интуиции. Хазард усмехнулся. — А почему тогда? Хазард немного помолчал, а затем пожал плечами. — У Джеремайи нет мотива. У него есть все, что ему надо. — Он так сказал. Ты ему веришь? — Верю. — Почему? Потому что он образованный? Потому что разговаривает, как студент универа? — Из-за твоей матери. — Что? Хазард поерзал на сидении. — Почему это для тебя важно? Я говорю, что больше не считаю, что это был кто-то из них. И хватит. — Нет, не хватит. Расскажи мне о моей матери. — Это глупо. — Ты считаешь себя специалистом по коммуникации, ну так коммуницируй. Открой свой хренов рот и расскажи мне о моей матери. Хазард сбросил скорость. Они проехали окраину Смитфилда, серую зону между токсичным районом и его окрестностями. Хазард остановил «фольксваген» рядом с затемненным зданием начальной школы. Снежинки поцеловали лобовое стекло и растаяли. — Она счастлива. Сомерс отстегнул ремень безопасности, распахнул дверь «фольксвагена» и выскочил на снег. Снег лизнул его ресницы, цепляясь крупными каплями, пока он обходил машину и открывал водительскую дверь. — Вылезай из машины. Выйди и повтори то, что сказал. — Я понимаю, ты расстроен… — Вылезай из машины. Хазард не вздохнул. Не нахмурился и не поморщился. Не подал какого-нибудь другого знака, но Сомерс чувствовал, как терпение напарника иссякает, но это разозлило еще сильнее. Гнев возник из ниоткуда, как молния. В 1997 году молния ударила в почти сухое пшеничное поле, и оно вспыхнуло пламенем. Огонь распространился на половину округа, прежде чем гроза усилилась настолько, чтобы потушить его. Сомерс помнил это, не помнил жара — он не находился так близко к огню, — но помнил землю после пожара, почерневшую, потрескавшуюся, с огрызками растений, обугленную почву. Его злость была именно такой. Горячей. Быстро пожирающей почву внутри него. Часть его понимала, что он оставляет после себя выжженную, потрескавшуюся землю, но ему было плевать. — Ты расстроен происходящим. В твоего отца стреляли, конфронтация с матерью… Сомерс ударил его раньше, чем понял, что двигается. Это не был сильный удар кулаком, скорее джеб, и голова Хазарда запрокинулась. Из рассеченной губы полилась кровь, черная на коже цвета слоновой кости. — Скажи это еще раз. Скажи это про мою мать снова. Хазард молча прижал руку к кровоточащей губе. Ни малейшего страха в глазах. Этих соломенно-желтых глазах. Они уловили рассеянный свет фар и сверкнули. Он всегда так выглядел. В старшей школе, когда Сомерс, Майки Грэймс и Хьюго Перри загоняли его в угол, когда давали ему по очереди пощечины, надирали зад, его глаза всегда были такими. Полное отсутствие страха. Холодная ярость. Если бы он испугался, возможно, они бы остановились. Если бы съежился, закричал, захныкал, возможно, им стало бы скучно. Но то, как сверкали эти соломенные глаза, словно долбанные метеориты, заставляло человека хотеть совершить что-то безумное. — Скажи еще раз, — потребовал Сомерс. — Только раз. Всего один раз. — Хазард не выглядел обеспокоенным, но тон его голоса походил на то, будто у него с плеч свалилась гора. Эти слова заставили Сомерса заколебаться. — Только из-за того, через что тебе пришлось пройти. Но больше никогда. — Повтори, что ты сказал о моей матери. Скажи это. — Она счастлива… — Хазард не успел закончить фразу. Удар пришелся точно в цель, отчего его голова мотнулась вбок, и тут Сомерс налетел на него, молотя по ребрам и отбрасывая более крупного мужчину назад. Они упали на землю, и драка превратилась в потасовку — безобразную, жестокую, состоящую из хриплых выдохов и яростных ударов с близкого расстояния. Они покатились по снегу в желтом свете «фольксвагена». В голове у Сомерса остались лишь обрывки воспоминаний: полоса света, скользящая по лицу Хазарда, смертельное спокойствие, которое он там увидел, ощущение, как живот Хазарда сокращается от удара. А потом они остановились. Хазард лежал на Сомерсе, всем весом придавив его руки. Еще несколько секунд Сомерс сопротивлялся. Это было похоже на попытку вырвать с корнем дерево. Затем ярость ушла так же внезапно, как и нахлынула. Он упал на холодный снег. Каменистая поверхность дороги прижалась к шее. Хазард встал и, пошатываясь, отошел в сторону, а Сомерс так и лежал, глядя в небо. Глаза увлажнились. Просто снег. Просто снег на ресницах, подумал он, как будто не было ничего важнее на свете, и быстро поморгал. Когда Сомерс поднялся на ноги, Хазард, слегка сгорбившись, стоял посреди дороги. Он попытался выпрямиться, увидев Сомерса, но на лице мелькнула боль, заставив согнуться снова. Губа треснула в одном месте, а кровь залила подбородок, как след жуткого пиршества. — Ри… — Она счастлива, Сомерс. Знаю, это тяжело слышать, но это правда. У нее нет причин убивать твоего отца. У нее есть все, что ей сейчас нужно. Но не в этом дело. Не поэтому я считаю, что она тут ни при чем. — Я облажался, Ри. — Сомерс шагнул к машине, а затем, покачав головой, отступил. — Я так сильно облажался. — Дело во мне. Эти слова вынудили Сомерса замереть. Его ботинки расчистили желтую полосу в центре дороги, и Сомерс сосредоточился на ней, стараясь справиться с тошнотой. — На вечеринке я совершил ошибку. Подумал, что она злится на твоего отца. Но нет. Она злилась на меня. Она меня ненавидит. Они оба ненавидят. Сомерсу хотелось умолять его прекратить. Хотелось упасть на колени. Он бы целовал ботинки Хазард. Сделал бы все, чтобы все это предотвратить, но ничто не могло помочь. Надвигалась лавина, а остановить чертову лавину не могут ни молитвы, ни слезы, ни просьбы. Он спровоцировал эту лавину пятнадцать лет назад, солгав, потому что так было проще, чем смотреть правде в глаза. И вот она наступает. Потребовалось много лет, но лавина наконец-то здесь. И она собирается похоронить его. Но не похоронила. Ботинки Хазарда прохрустели по снегу, а затем «фольксваген» застонал, когда вес здоровяка опустился в машину. — Нам нужно опросить Бинга и его жену. — Ри, после того, что я только что сделал… — Тебе это с рук не сойдет, Сомерс. Садись в машину. Каким-то чудом лавина прошла стороной. Чудо из чудес, она с ревом пронеслась мимо, яростная ненасытная, но не задела. Исчезла, отодвинулась в сторону. У Сомерса перехватило горло. Он попытался блевануть, горло сжалось, задергалось, но ничего не вышло. Он сплюнул, окрасив слюной снежную кашу в красный цвет. Эта лавина неслась прямо на него. Прямо на него, черт возьми. И промахнулась. Сомерс вытер пот со лба, больше не чувствуя холода, и, шатаясь, направился к машине. Так почему же ему не становилось лучше?