Моя половинка луны

      Лес на склонах гор был древним, как сам мир, и таким же мудрым. Племя кицунэ, способных носить человеческие лица, плести мороки из тумана и хранить верность до последнего вздоха, жило здесь столь долго, что время это не измерить ни днями, ни сезонами цветения камелий, ни оборотами луны.       …В человеческом обличье они выглядели как обычные мальчишки, босоногие и растрёпанные, но для беготни по лесу предпочитали четыре лапы и хвост. Детство — время абсолютной свободы, когда самой большой бедой казался дождь, мешающий охоте на солнечных зайчиков. Чёрный лисёнок, нескладный, но быстрый, с глазами, в которых застыла сама полночь, и лисёнок белый, как первый снег на вершине горы Фудзи, с мягкими лапами и вечно любопытным носом.       — Чонгук-и, догоняй! Если я добегу до ручья первым, ты отдашь мне свою порцию сушёной хурмы! — Тэхён звонко тявкнул и бросился сквозь густые заросли папоротника.       — Мечтай! — Чонгук прижал уши и рванул следом; чёрная шубка мелькала среди зелени, словно живая тень.       Всё изменилось в год их десятилетия. Именно тогда Великий Лис решал, чьи души сплелись ещё до рождения.       …Макушка лета пахла уходящей ребячливостью и дикой вишней.       Тэхён любил этот вкус — терпкий, сладкий, чуть горьковатый, если разгрызть косточку. Сок лип к пальцам, красил губы в бордовый и не смывался до самого вечера, сколько ни три ладонями.       — Тэхён! Тэхён, смотри!       Чонгук стоял на полянке, запрокинув голову к небу. Солнце било сквозь листву, и на тёмных волосах, которые с годами станут чернее воронова крыла, плясала едва заметная рыжина. Но пока они оба были просто детьми: один светлый, как первый снег, другой тёмный, как земля после дождя.       — Ну что там? — Тэхён подбежал, шлёпая босыми пятками по нагретой траве, и замер рядом.       Чонгук протянул руку вверх, тыча пальцем к самой высокой ветке. Там, среди зелёных листьев, висели гроздья вишен — не чета тем, что росли пониже. Крупные, тёмные, почти чёрные, они налились соком так густо, что казалось — ещё миг, и лопнут сами собой.       — Достань, — выдохнул Тэхён. — Ну пожалуйста, Чонгук, достань!       — А что мне за это будет?       Чонгук обернулся, и в тёмных глазах заплясали черти. Он всегда был таким: чуть младше — на три месяца, чуть ниже — на полголовы, и наглее ровно настолько, чтобы друг не мог на него сердиться.       — Я тебе свою лепёшку отдам! — тут же пошёл на сделку Тэхён. — Вечером, честно-честно!       — Лепёшку? — Чонгук притворно задумался, почесал за ухом. — Мало.       — А чего хочешь?       Чонгук улыбнулся — широко, по-лисьи хитро, и ткнул пальцем в щёку Тэхёна:       — Поцелуешь.       — Фу! — Тэхён сморщил нос. — Ты же не девчонка!       — А ты не девчонка, а целоваться боишься, — Чонгук уже лез на дерево, ловко хватаясь руками за ветки. — Ладно, так и быть. Просто поверь, что я достану.       Ветка жалобно хрустнула, когда он повис на ней вниз головой, уцепившись ногами за сук повыше. Вишни посыпались градом — в подставленные ладони Тэхёна, прямо ему в волосы, за шиворот, на траву.       — Ай! — Тэхён хохотал, уворачиваясь, но всё равно ловил ягоды ртом. — Хватит! Чонгук, с ума сошёл?! Хватит!       Чонгук легко спрыгнул на землю, весь перепачканный соком, с листочками в волосах и такой счастливый, что у Тэхёна вдруг защемило в груди.       — На, — Чонгук сунул ему самую крупную вишню. — Это первая. Самая сладкая. Тебе.       — Почему мне?       — Потому что ты мой друг, — Чонгук пожал плечами так, будто сказал что-то само собой разумеющееся. — Самый лучший. Мой Тэхён.       Они сидели на поляне у ручья, чумазые с головы до ног, ели вишни, кидались косточками и хохотали.       Солнце клонилось к закату, окрасив небо в цвет спелого граната, когда это случилось. Чонгук вдруг поморщился, прижимая ладонь к правому запястью.       — Тэ… жжётся.       Тэхён охнул, хватаясь за левую руку.       — У меня тоже. Будто кто-то рисует раскалённой иглой.       Они замерли, глядя, как под кожей проступают тонкие изящные линии, расползаются, переплетаются, а потом уставились друг на друга широко раскрытыми глазами.       — Это… — прошептал Тэхён.       — Судьба коснулась кожи, — закончил Чонгук.       На запястье Тэхёна отчётливо проступал узор. Тонкий, серебристый, он будто светился изнутри — половина круга с неясным абрисом чего-то важного. Половина, что вызывала неодолимую потребность немедленно найти вторую часть.       — Чонгук…       Тот молча протянул руку — другая половина, второе «я», которое ждало целых десять лет, чтобы наконец проявиться.       — Совмести, — прошептал Тэхён, сам не зная, откуда взял это слово. — Совмести, быстро!       Их ладони и запястья соприкоснулись, и мир вокруг взорвался светом и жаром.       А когда свет погас, на их соединённых запястьях мягким серебром горел цельный рисунок — два лисьих хвоста, свёрнутые в один круг, и вишнёвая ветвь между ними.       — Соулмейты, — выдохнул Чонгук. В его глазах стояли слёзы, но он улыбался. — Мы соулмейты, Тэхён. Ты мой. Я твой. Навсегда.       — Навсегда, — серьёзно кивнул Тэхён. — Моя магия — твоя магия. Мой хвост — твой хвост. Это значит…       — Что ты от меня не отделаешься. Я упрямее ветра, — попытался усмехнуться Чонгук, но голос дрогнул. — Лисье колесо — знак редкого союза. Такие пары приносят племени либо величие, либо беду.       Тэхён не знал ни о величии, ни о беде. Знал только, что ладонь Чонгука идеально лежит в его ладони. И что это правильно.       Может, они и были слишком малы, чтобы понять всю тяжесть этой связи, но чувство — теперь они одно целое — отныне неподвластно ни времени, ни расстоянию: они знали.       — Пожар. Как есть пожар, — Чонгук свободной рукой хлопнул себя по груди и сжал пальцами кожу, словно желая собрать её в горсть. — Жаркий. Жадный. Ненасытный.       — Жаркий, — повторил Тэхён, выговаривая очень медленно, взвешивая каждое слово по очереди. — Жадный. Ненасытный. Как можно насытить пожар?       И солнце садилось за горизонт, и мир был прекрасен…

***

      Осень выдалась ранней и жестокой. Туманы стали гуще, а в лес начали захаживать люди, да не мирные травники, что просили прощения у дерева, прежде чем сорвать лист, а охотники из далёкой столицы. Были у них странные одежды, длинные луки и жадные глаза.       — Не ходи далеко, Чонгук, — предупреждала мать, тревожно поводя ушами. — Император ищет подарок для своей новой наложницы. Говорят, она хочет воротник из лисьей шкуры. Или живую игрушку.       Но Чонгук был юн, слишком юн — и слишком упрям. Упрямее ветра ведь! Уж что втемяшит себе в голову, нипочём не отступится. А тут, как на беду, Тэхён заболел, и очень Чонгук хотел найти для него ту самую дикую вишню, что созревала позже остальных на дальнем утёсе — сок её считался лучшим снадобьем и возвращал силы.       Он бежал по хрустящим листьям, чёрная тень в темноте осенней ночи. Вот она, вишня. Бордово-карие ягоды блестели в свете луны, и Чонгук уже представлял, как принесёт их своему Тэ… Клац!       Боль, словно тысяча солнц, взорвалась в лапе, зажатой стальными зубами капкана. Чонгук вскрикнул — тонко, по-лисьи, — и повалился на бок. Заговорённое железо жгло его магическую суть, не давая освободиться.       — Попался, красавец! — раздался противный смех. — Чёрный кицунэ, надо же! Император будет доволен.       Чонгук зарычал, обнажая клыки, но силы быстро покидали его. Перед глазами всё поплыло. Звякнула цепь, и он почувствовал холодное прикосновение на шее.       — Осторожно! — крикнул один из охотников. — Он может менять облик.       — Уже нет, — усмехнулся другой. — Сама ямауба с Танигавы в уплату долга Императору наложила чары на этот металл. Так что быть мальчишке вечно с лисьими ушами и хвостом на человеческом теле, пока сидит на цепи!       Грубые руки схватили его и закинули в повозку, словно мешок с хакусаи. Метка на правом запястье полыхала: он чувствовал боль Тэхёна и знал, что Тэхён чувствовал его агонию.       …Тэхён метался в бреду, душном, влажном, густом. Чонгук, его Чонгук, навсегда его, но теперь было иначе — вместо больших глаз цвета ночи белому лисёнку виделись пятна крови на печальных мхах. Левое запястье пульсировало болью, жар жёг кожу…       Неожиданно морок отпустил, наотмашь ударило холодом ночи; Тэхён сел в кровати и посмотрел на испуганных столь внезапной переменой родителей тяжёлым, недетским взглядом.       — Это не моя боль. Это боль Чонгука, — отчётливо произнёс он, клацнул зубами и зло пообещал: — Я найду его. Пройду через тысячи ли и сквозь огонь, стану сильным, выучу всё, что только можно выучить. И я найду его!       И вишня на далёком утёсе роняла листья, словно прощаясь, когда Тэхён вскинул голову и тихо завыл. Его глаза, раньше мягкие и тёплые, теперь горели холодным огнём. Половинка лисьего колеса на запястье побледнела, словно покрылась инеем, и резанула ледяной болью, напоминая: половина его луны теперь не с ним.       Он больше не был ребёнком, и дикая вишня отныне не покажется ему ни кислой, ни сладкой. Она стала горькой.       Но сердце чёрного лиса всё ещё билось где-то там, за горизонтом. И пока оно билось, у Тэхёна была цель.       — Только жди, Чонгук, пожалуйста, жди!

В темноте ночей я слышу твой зов,

Сквозь тысячи ли, сквозь железо замков…

Маленький лис, не гаси огня,

Скоро я буду — у твоего окна.

***

      Его вели через внутренние дворы, где фонари из красной бумаги покачивались на ветру. Каменные ступени были холодными, и каждый шаг отзывался болью в ноге — капкан оставил глубокую рану, а заживить её полностью не позволяла проклятая цепь.       — Не смотри в глаза, — прошептал один из стражников другому, когда Чонгука волокли в дальний павильон. — Говорят, кицунэ могут украсть душу.       Душу… Если бы они знали, что это его душу так безжалостно обокрали!       Император стоял внутри павильона.       — И правда, редкий экземпляр. Хотя совсем ещё мальчишка, — спокойно произнёс владыка и развернул свиток с алой печатью, который держал в руках.       Чонгук посмотрел на него исподлобья и прохрипел:       — Я не вещь!       Император слегка улыбнулся.       — Ошибаешься. Вопрос лишь в том, кто владеет вещью.       Он сделал шаг ближе и начал читать со свитка чужие, гортанные слова, от которых кожу кицунэ словно кололи тысячами ядовитых игл.       Чонгук сжал кулаки. Золотые нити вспыхнули под босыми ступнями и поползли ядовитой лозой выше по ногам. Огонь не обжигал кожу; проникал глубже и вытаскивал самую сущность. Чонгук закричал — громко, по-настоящему. Тело дёрнулось, затрещали кости.       Он попытался обратиться в лиса, раствориться в инстинкте. Не получилось.       Попробовал стать человеком — полностью. Не получилось.       А на ключице, чуть ниже шеи, расцвела новая метка. Золотая. Чужая.       — Твоя судьба больше не принадлежит лесу, — довольно улыбаясь, сказал Император. — Теперь ты — символ моей власти над древними силами.       …И потекли бесконечные дни, которые превращались в недели. Недели — в месяцы. Месяцы — в годы.       Прошло десять лет. Десять лет он не видел леса. Десять лет не слышал голоса Тэхёна, кроме как в зыбких снах, которые таяли с рассветом. Его клетка словно в насмешку была верхом роскоши: шёлковые подушки, резные ширмы с изображением сосен — какая ирония! — и серебряная цепь на лодыжке. Цепь была длинной и даже позволяла ему ходить по внутреннему саду, но зачарованный металл вытягивал силы, не давая магии восстановиться.       Теперь он выглядел как прекрасный юноша с печальными глазами, но в его чёрных волосах по-прежнему чутко вздрагивали острые лисьи уши, а за спиной стелился тяжёлый, роскошный чёрный хвост с белой кисточкой на самом кончике.       Иногда, по большим праздникам, его выводили «на показ». Тогда Чонгук надевал тяжёлые шёлковые одежды и пытался держать спину прямо, пока гости Императора глазели на него, как на диковинного зверя.       — Правда, не человек и не лис? — спрашивал какой-нибудь толстый сановник, протягивая пухлые пальцы к его уху.       Чонгук молчал.       — Ушки настоящие! — восхищался кто-то. — А хвост до чего хорош!       — Диковинка, — говорили придворные дамы, заглядывая в клетку. — Смотрите, какие глазки! Как у зверька, но почти человеческие.       — Погладить можно?       Послы из соседних земель смотрели на него с восхищением и страхом.       — Он кусается? — спрашивали они.       — Только если захочет, — отвечал Император.       Чёрный кицунэ не хотел. Он не хотел ничего. Ничего, кроме леса.       — Моя маленькая диковинка, — говорил правитель, поглаживая длинные волосы Чонгука, стоящего на коленях у трона, сухими холодными пальцами. — Ты красивее любой женщины и можешь стать опаснее любого клинка. А сейчас пой для меня.       И Чонгук пел, не мог иначе — голос был единственным, что у него не отняли. Он пел о горах, о том, как падает листва, и о том, как больно бывает сердцу, когда оно расколото надвое.       — У кицунэ лисья память… — шептал он себе под нос, когда оставался один. — Я помню… я всё ещё помню.       Он смотрел на своё правое запястье. Половинка лисьего колеса за эти годы стала почти прозрачной, серой, как остывший пепел. Иногда ему казалось, что Тэхён забыл его. Или, что ещё хуже — погиб.       Метка временами болела — значит, Тэхён был жив. Но жива ли была его любовь? Жива ли надежда?       И порой по ночам Чонгук позволял себе вспоминать. Запах вишни. Вкус первой ягоды, которую он протянул Тэхёну. Тёплые ладони, соединившиеся в золотой вспышке. Солнце. Свободу.       Он почти забыл, как звучит собственный смех. Почти забыл, каково это — бежать по лесу, чувствуя ветер в волосах. Но одно он помнил всегда: «Ты мой. Я твой. Навсегда!».       Эти слова стали его молитвой. Его проклятием. Единственной ниточкой, за которую он держался, когда хотелось просто лечь и перестать дышать. А когда становилось совсем невыносимо, он тихо напевал:       — Искры ночей всё горячей, Плавится хрупкий наст, Занялся мох, но наш лисий бог — Он не оставит нас.       Возможно ли, что за горами и лесами, за годами разлуки, белый лис услышит его?       …В начале десятой зимы заточения, когда ботан юки укрыли землю пушистым покрывалом, Чонгук впервые увидел этот сон. Настоящий, живой, пахнущий вишней и свободой.       Ему снился Тэхён. Взрослый. Сильный. С серебристо-белыми волосами и глазами, горящими решимостью, он стоял на опушке леса и смотрел прямо на Чонгука — сквозь сон, сквозь расстояние, сквозь годы.       — Жди, — сказал белый кицунэ. — Я иду.       Чонгук проснулся с мокрыми щеками и меткой, пульсирующей так сильно, что пришлось зажать запястье рукой, чтобы унять боль.       — Ты жив, — выдохнул он в темноту. — Ты помнишь. Ты идёшь.       Впервые за десять лет он улыбнулся по-настоящему.

Тает с зарёй белый снег на щеке.

Кто-то идёт по горам вдалеке.

Лис, обернись, лис, погляди —

Скоро мы встретимся, ты только жди.

      А следующим вечером, когда над столицей взошла полная луна, служанка — милая девушка Наоко, неизменно добрая к Чонгуку — принесла поднос с едой, но уходить, против обыкновения, не торопилась.       — Господин лис… — она нерешительно помялась, огляделась по сторонам и быстро бросила ему под ноги белый цветок вишни. — Сегодня на рынке я встретила странного мужчину. Он был одет в нищенские лохмотья, но от него пахло холодом северных гор. И он спрашивал о чёрной тени, что поёт у подножия трона.       Сердце Чонгука пропустило удар. Он резко обернулся, его хвост нервно дёрнулся, задев фарфоровую вазу.       — Что… что он ещё сказал? — спросил он надтреснутым голосом.       Служанка наморщила лоб, снова огляделась по сторонам и скороговоркой зашептала:       — Как пояса концы — налево и направо Расходятся сперва, чтоб вместе их связать, Так мы с тобой: Расстанемся — но, право, Лишь для того, чтоб встретиться опять!       Чонгук прижал цветок к губам, и слёзы обожгли его щёки. Запах дикой вишни. Горький, терпкий, родной. Тэхён был здесь, нашёл его!       Но радость быстро сменилась ужасом. Дворец охраняли сотни солдат и придворные маги. Если Тэхён попытается войти, его убьют на месте.       Чонгук посмотрел на свою цепь. Та впивалась в лодыжку, оставляя тёмные следы. Как же он слаб, лишь тень того гордого лиса, которым когда-то был.       — Уходи, Тэ… — прошептал он в пустоту, сжимая в ладони цветок. — Уходи, пока не поздно.       В ту ночь Чонгук не спал. Он смотрел на луну и чувствовал, как линии на запястье наливаются позабытым теплом. Словно за высокими стенами дворца кто-то прикладывал ладони к земле и звал его по имени.

***

      Десять лет есть мгновение для горы и вечность — для того, чья душа разорвана пополам.       Когда Чонгук пропал, Тэхён перестал быть ребёнком за одну ночь. Больше не было игр с солнечными зайчиками и погонь за бабочками. Белый лис замолчал.       — Тебе нужно забыть его, Тэхён, — говорил старейшина клана, мудрый лис с шестью седыми хвостами. — Тот, кто попадает в человеческий город, либо погибает, либо становится их рабом. Твой Чонгук… его больше нет для нас.       Тэхён поднял на него глаза, холодные, словно ледник на вершине Фудзи.       — У кицунэ лисья память, дедушка. Я помню вкус дикой вишни, которую он искал для меня. Я помню его запах. Если вы не поможете мне, уйду сам, — он упрямо потряс головой. — Чонгук жив!       Седой кицунэ посмотрел на него долго и внимательно.       — Ты чувствуешь?       — Да. Если я останусь, всё равно погибну, только медленно, — прошептал Тэхён. — Моя половина луны угаснет.       Старый лис вздохнул.       — Тогда это только начало пути. Тебе нужно научиться.       И маленький белый лис, в одночасье повзрослевший, не стал тянуть.       — Прости, мам, — он поклонился родителям в ноги. — Прости, пап. Но спорить с лисьим колесом бесполезно. И я верю, что оно приведёт меня туда, где моё место.       — Иди, — сказал отец, обнимая заплакавшую мать. — Но вернитесь оба.       И Тэхён ушёл.       Первые три года он провёл в северных горах, у подножия которых жили бакегицунэ. Лис не принимал человеческий облик — хотел, чтобы его магия была чистой, звериной, неразбавленной. Он учился слушать камни и управлять ветром. Становился сильнее, твёрже, опаснее.       На четвёртый год он понял: ему нужно больше.       И когда Ханэ, восьмихвостая лисица, мудрая и злая, которую он нашёл с превеликим трудом, захотела сожрать наглеца, Тэхён упал перед ней на колени и показал метку.       — Соулмейт в беде, — прорычала она, щуря янтарные глаза. — Знаю. Сама через это прошла. Только моего уже не вернёшь.       — А я своего верну, — Тэхён вскинул голову.       — Упрямый, — старая лиса усмехнулась. — Что ж, быть по сему. Научу тебя, только не вздумай жаловаться.       И учила Ханэ его семь лет: магии, бою, травничеству. Тайным тропам между мирами. Языкам зверей и птиц. Тому, как становиться невидимым для людей. Тому, как выживать там, где выжить невозможно.       — Ты слабый, — выговаривала она, когда Тэхён падал без сил после очередной тренировки. — Но упрямый. А упрямство порой лучше силы.       Незаметно лисёнок превратился в мужчину необычайной, почти пугающей красоты. Его волосы были белыми, как лунный свет, а походка — бесшумной. Он овладел искусством лисьих огней — синих призрачных всполохов, способных ослеплять врагов и сжигать преграды. Но для восьмихвостой лисицы он всё ещё оставался бестолковым ути-дэси.       — Ты ищешь смерти, белый лис?! — кричала Ханэ, когда считала, что ученик недостаточно усерден. — Императорский дворец защищён печатью Пяти Стихий. Твоя магия там — лишь искра против океана.       — Тогда я тоже стану океаном, — отвечал Тэхён неизменно глубоким и спокойным голосом.       Время текло, как вода меж камней, и на седьмой год Ханэ отпустила его, напутствуя такими словами:       — Всё, что могла, я тебе отдала. Дальше сам. И запомни: во дворце Императора магия работает иначе. Там слишком много золота, а оно лисью силу глушит. Тебе понадобится нечто большее, чем заклинания. Полная луна и твоя собственная кровь. В ночь, когда зацветёт кавадзудзакура — тогда сможешь войти. Ни днём раньше.       Тэхён с почтением поклонился учительнице.       — Благодарю, сэнсэй. Я вернусь и расскажу вам о своём пути.       — Не надо, — старая лиса распушила все восемь хвостов и усмехнулась. — Я и так узнаю. Иди. И не смей умирать, несносный лисёнок!       Она скрылась в чаще леса, даже не обернувшись, но Тэхён успел заметить блеснувшие в янтарных глазах слезинки.       — Потерпи ещё немного, Гук-и, — прошептал он, глядя на восток, где за туманами скрывалась столица. — Я иду.              Путь к императорскому городу Тэхён прошёл пешком, облачённый в простые серые одежды странника. И чем ближе он был к цели, тем сильнее горела его метка.       А когда он наконец увидел золотые крыши дворца, его охватило ледяное спокойствие хищника, изготовившегося к последнему прыжку долгой охоты.       Стоя в ночи на холме над городом, Тэхён развязал пояс своих одежд и прикоснулся к земле. Его тело окутало белое сияние, и через мгновение на снегу стоял огромный белый лис. Могучий дух с пушистым хвостом, вокруг которого плясали искры синего пламени.       Он поднял морду к луне и издал тихий, едва слышный для человеческого уха, но оглушительный для соулмейта зов.       «Я здесь. Дыши моим дыханием. Я пришёл забрать своё».

Лисьи следы у кромки воды,

Инеем тает смех.

Нету нам дна — прорубь-луна

Настежь открыта вверх.

      И Тэхён мог поклясться, что почувствовал, как за стенами дворца Чонгук затаил дыхание. Их связь, истончившаяся до прозрачной нити, вдруг натянулась и зазвенела, как струна сямисэна.

***

      Столица утопала в огнях. В ночь Праздника Полнолуния и Цветения Первой Сакуры сотни бумажных фонариков поднимались в небо, превращая его в звёздную реку. Люди смеялись, пили вино с лепестками хризантем и не замечали, как по крышам домов, быстрее тени, скользит белоснежный всполох.       Сегодня Император устроил большой приём и во дворец пускали всех, от знатных вельмож до бродячих артистов, которые могли развлечь гостей.       Тэхён сменил облик на человеческий и встал в очередь у северных ворот, сжимая в руках кото. Для всех он сейчас был просто странствующим музыкантом — худым, некрасивым, незаметным.       — Имя? — недовольно буркнул стражник, едва удостоив оборванца взглядом.       — Кобаяси Хирото, господин. Певец.       — Проходи.       Всё оказалось до смешного просто. Никто не искал лисов на празднике — зачем, если все они давно перебиты или сидят в клетках? Император считал, что истребил их род под корень.       Тэхён стиснул зубы и вошёл.       Внутри дворец оказался ещё богаче, чем он представлял. Золото, мрамор, шёлк — и снова золото, много золота. У Тэхёна задрожали руки; лисья магия пыталась вырваться наружу, чтобы начать крушить эту показную удушающую роскошь…       — Эй, музыкант! — окликнул его распорядитель. — Будешь выступать в Большом зале после полуночи. А пока жди своей очереди и не путайся под ногами.       Тэхён поклонился, отошёл в тень колонны и надел маску лисы. Обычная карнавальная безделушка, которая, однако, скрывала в тени его глаза — Чонгук был рядом, совсем близко, звал, тянулся, возможно, даже не понимая силы своего зова, а глаза Тэхёна засверкали серебром в ответ на призыв.       Во дворце в это время шёл пир. Император восседал на возвышении, а у его ног сидел Чонгук, наряженный в кимоно из тончайшего чёрного шёлка, расшитого золотыми нитями. Уши кицунэ были прижаты к голове, а хвост неподвижно лежал на полу, свидетельствуя всем о его покорности.       Цепей на нём не было, поскольку Император решил, что теперь довольно и печати.       Чонгук гибко потянулся и привычно вздёрнул верхнюю губу, показывая клыки. В придворных кругах это считалось за улыбку кицунэ.       Стройное человеческое тело, острые чёрные уши в густых волосах, роскошный пушистый хвост… Он не мог не вызвать восторженные вздохи.       — Это… прекрасно.       — Опасно.       — Великолепно.       Чонгук смотрел сквозь них. Он давно научился не реагировать. Печать на ключице, связывающая его с троном — вернее, с тем, кто восседал на нём — жгла, и он чувствовал взгляд императора, как руку на горле.       Музыка текла мягко и лениво, но внутри Чонгука разгорался пожар. Пожар, который… жаркий. Жадный. Ненасытный. Он едва услышал, как повелитель обратился к нему.       — Спой нам о потере, мой маленький зверь, — лениво приказал Император, пригубив вино. — Твой голос сегодня особенно печален. Это радует мой слух.       Чонгук открыл рот, но вместо песни из его груди вырвался лишь тихий стон. Его запястье жгло так, будто к нему приложили раскалённое клеймо. Он чувствовал… он чувствовал его. Совсем рядом!       «Не приходи… уходи…», — отчаянно билась мысль в его голове, но сердце предательски стучало: «Ближе. Ещё ближе».       Внезапно огни в зале вспыхнули ярче, а после затанцевали, словно подчиняясь загадочному церемониймейстеру. Сквозняк, пахнущий морозом и дикой вишней, ворвался в душное помещение, заставив пламя светильников дрожать и трепетать перед неведомой силой.       В дверном проёме появился человек в белом. Маска лисы казалась живой в неверном свете. Он не шёл — плыл по мраморному полу, и там, где его босые ноги касались камня, расцветали ледяные узоры.       Слащавая гагаку не прервалась, но поверх неё легла другая мелодия. Чистая. Холодная. Лунная.       Метка на запястье Чонгука полыхнула жаром таким сильным, что он до крови прикусил губу.       Песня — лишь для кицунэ — разлилась в воздухе, проникая под кожу, в кости, в золочёную печать чужого заклятия.

Танцуй со мной, играй со мной,

Узнай мою свободу,

По грудь в снегу к тебе бегу,

Чтоб пить тебя, как воду.

      Тэхён снял маску. Белые волосы рассыпались по плечам. Глаза — холодные, что зимняя вода.       Чонгук смотрел и не мог поверить. Десять лет. Десять лет разлуки, боли, надежды и отчаяния — всё было в этом взгляде.       — Ты… настоящий? — хрипло спросил он.       Детство. Дом. Вишня. Тёплые ладони, соединённые в золотой вспышке. «Ты мой. Я твой. Навсегда».       — Тэхён, — выдохнул Чонгук. — Тэхён, Тэхён, Тэхён…       Он встал и сделал шаг вперёд. Печать на ключице вспыхнула болью, вынуждая согнуться, но больше никакая боль не могла его остановить.       — Стоять! — крикнул Император, и сильнее приказа и запрета в его голосе был страх.

Спеши за мной, дыши со мной,

Узнай мою свободу,

Иди, не стой, на запах мой,

Испей меня, как воду.

      Чонгук поднял голову и впервые за десять лет улыбнулся не в пустоту.       Тэхён допел и протянул руку.       — Я пришёл за своей половиной луны, — голос белого лиса вибрировал магической силой.       — Он принадлежит мне! — голос Императора сорвался на визг.       — Нет, — тихо сказал Тэхён. — Он принадлежит себе.              Он протянул левую руку. Чонгук, дрожа, протянул правую. Их запястья соприкоснулись.       Ослепительный свет вспыхнул, когда две половины метки сложились в единое.       — Только ты, — прошептал Чонгук. — Навсегда.       — Навсегда, — эхом отозвался Тэхён.       Печать на ключице Чонгука раскололась, и золотая вязь осыпалась пеплом. Тело его вспыхнуло невиданным чёрным пламенем, освобождающим и жгучим, и на миг он стал лисом — огромным, тёмным, как беззвёздная ночь, а после обернулся человеком.       Император сжался на своём величественном троне и бледными трясущимися губами прошептал:       — Невозможно…       — Есть песни, что сильнее любой власти, — Тэхён держал Чонгука за руку и знал, что больше никогда не отпустит.       Он мягко улыбнулся, словно они по-прежнему стояли под вишней, как и десять лет назад.       — Теперь я тоже упрямее ветра.       Тэхён повёл хвостом, и вокруг заплясали лисьи огни. Закружились вихрем, зализали позолоченные стены и колонны, заметались по потолку. И ничто не могло противостоять истинной, первозданной силе кицунэ.       — Нам пора уходить, Гук-и, — Тэхён улыбнулся, и в этой улыбке снова проглянул озорной лисёнок. — Ты помнишь, как бегать по облакам? Помнишь лунный ветер, что пахнет свободой?       Чонгук чувствовал, как внутри него расправляет плечи древний дух. Он снова становился тем, кем ему было написано на роду.       — Помню, — Чонгук перехватил руку Тэхёна поудобнее, переплетая пальцы. — Веди меня.       Вокруг них взвились столбы чёрно-белого пламени. А когда завеса опала, на полу осталась лежать лишь веточка дикой вишни, которая внезапно зацвела прямо на глазах у ошеломлённых людей.

***

      Ветер свистел в ушах, вырывая из памяти последние обрывки дворцовых кошмаров. Два лиса, чёрный и белый, неслись над ночным городом, сливаясь в один стремительный поток магии.       Только когда золотые огни столицы превратились в крошечные искры на горизонте, а воздух стал чистым и колючим от горной прохлады, Тэхён остановился.       Они оказались на той самой поляне, где десять лет назад был спрятан проклятый капкан. Здесь всё изменилось и осталось прежним одновременно. Старая вишня дождалась своих лисят, что стали истинной парой, пройдя через огонь.       Тэхён подошёл вплотную. Он взял руки Чонгука в свои, накрывая ладонями те самые запястья.       — Моя половина луны. Душа моя, — Тэхён прижался своим лбом к его лбу.       Тэхён начал петь. Его голос, низкий и обволакивающий, поплыл над поляной, сплетаясь с шумом ветра. Это была песня кицунэ — песня созидания и исцеления. Спи, мой нежный чёрный зверь. Я открою в сказку дверь, Где не страшен лязг капкана, Где затянутся все раны… Спеши за мной, дыши со мной, Узнай мою свободу, Иди, не стой, на запах мой, Испей меня, как воду.       С каждым словом метки на руках разгорались всё ярче. Серебристый свет перетекал из вен Тэхёна в вены Чонгука: он делился силой — той, что копил десять лет, что выжал из камней и северных ветров.       Луна висела над ними, полная, круглая, как их метка.       — Ты вырос, мой белый лис, — прошептал Чонгук.       — Ты тоже, — Тэхён улыбнулся. — И стал ещё красивее.       Они стояли напротив друг друга — ночь и снег, тьма и лунный свет.       — Я боялся, что ты забудешь меня, — признался Чонгук.       Тэхён только фыркнул.       — Серьёзно?!       — Десять лет — долгий срок…       — Для людей, — мягко ответил белый лис. — Не для нас.       Чонгук вдруг громко и радостно рассмеялся, прижимаясь к Тэхёну и зарываясь носом в его шею.       — Тэ, я чувствую лес! Я чувствую тебя!       Предрассветные сумерки окрашивали мир в нежно-голубые тона.       — Что теперь? — спросил Чонгук, чувствуя, как внутри него разлилось тепло, какого он не знал так долго.       — Теперь весна, — Тэхён улыбнулся и указал на старую вишню.       Прямо на глазах почки на её ветвях набухали и лопались, выпуская нежно-розовые и белые лепестки. Магия соулмейтов, чистая и созидательная, пробуждала жизнь вокруг.       Тэхён снова запел. Песню, что была словно зов. Тонкий, тягучий звук, от которого у Чонгука мурашки побежали по коже, а метка на запястье заволновалась. Тэхён пел на языке, которого Чонгук не знал, но понимал каждое слово. Языке предков. Языке лисов. Языке огня и свободы.       — Подойди, душа моя, посмотри на моё расшитое серебром луны кимоно. На нём цветущие сакуры, розовощёкие лотосы и лисья луна. Поиграй с карпами кои в моём пруду — ловись, рыбка, большая и маленькая. Босые ступни на скользких камнях. Всплеск, круги на воде и… тишина.       Подойди, душа моя, хочу смотреть на твою сияющую наготу, и мы познаем, что такое настоящая страсть. Твои колени на моих плечах, биение крови, стон наслаждения и… тишина.       Подойди, душа моя, посмотри, как я сижу под дождём из свадебных лепестков. Сядь ко мне на колени, проведи руками по моим плечам и почувствуй пружинистую силу. Я нашепчу тебе на ухо, что покоится на дне моего пруда. Чую я нашу судьбу в сладости уст твоих. Покажи мне в ответ, что такое любовь под серебряной лисьей луной. Покорми карпов кои в моём пруду. Иди же, иди ко мне…       Из-за деревьев выступили тени. Бякко, кинко, гинко, куроко, яко. Они смотрели на Чонгука и Тэхёна, и в их глазах горел древний огонь.       — Кто… — выдохнул Чонгук.       — Наш род, — глаза Тэхёна переливались серебром в свете полной луны. — Я думал, всех убили. Но они ждали. Звали. А я не слышал — пока не вернул тебя.       Самый большой лис шагнул вперёд и заговорил человеческим голосом:       — Чёрный лис нашёл свою пару. Белый лис прошёл путь. Пророчество исполнилось.       — Какое пророчество? — растерянно спросил Чонгук.       — Когда чёрный и белый соединятся под полной луной, наш род обретёт утраченное величие, — лис важно покивал головой. — Мы ждали вас сто лет. Добро пожаловать домой.       Тэхён бережно взял лицо Чонгука в ладони и мягко попросил:              — Будь со мной…       Чонгук посмотрел ему в глаза и прошептал:       — Поцелуй меня. По-настоящему.       И Тэхён поцеловал. В этом поцелуе было всё. Детство и вишня. Разлука и надежда. Боль и радость. Смерть и возрождение. И любовь, бесконечная верная любовь.       Когда они оторвались друг от друга, лисы перед ними в благоговении склонили головы, а самый большой с почтением провозгласил:       — Чёрный лис и белый лис, отныне вы — Хранители рода и огня.       Чонгук и Тэхён переглянулись, лисы заулыбались — насколько вообще могут улыбаться лисы. А вишнёвый цвет всё падал и падал с неба, укрывая их белым покрывалом.       — Знаешь, — сказал Чонгук, кладя голову на плечо Тэхёну. — Я десять лет мечтал о побеге. О свободе. О том, чтобы снова увидеть небо. А теперь понимаю: я мечтал не об этом.       — А о чём?       — О тебе. Только о тебе. Небо без тебя — просто пустота.       Тэхён поцеловал его в макушку.       — Да ты поэт.       — Лис, — поправил Чонгук. — Твой лис.       — Мой, — согласился Тэхён. — Навсегда.       В древнем лесу снова слышался смех, и ветер разносил отголоски песни о том, что у любви — лисья память. Она помнит всё. И всегда возвращается домой.

***

      Весна в том году выдалась тёплой.       Вишни цвели долго и щедро, усыпая лепестками всё вокруг. А в маленьком лесном домике, в самом сердце лисьих владений поселились двое. Один — чёрный, как ночь. Второй — белый, как снег. Они спали в обнимку на мягких шкурах, и их хвосты переплетались во сне.       — Тэхён.       — М?       — Спой мне.       Тэхён запел тихо, почти шёпотом:       — Тает зарёй белый снег на щеке, Кто-то идёт по воде вдалеке… Лис, обернись, лис, погляди — Я навсегда у тебя в груди…       Чонгук закрыл глаза и улыбнулся.       Дом пах вишней.