Помурлычь меня тихо по имени

Вертолёт высадил меня на поляне, заваленной палой хвоей, и ушёл так быстро, будто пилот боялся — не тайги, не медведей, а чего-то, о чём ему шепнули перед вылетом. Я стояла с рюкзаком на одном плече и кобурой «Грач» на другом, смотрела, как винты рубят низкое серое небо, и думала одно: четырнадцать. Четырнадцать человек. Посёлок Черноречье. Население (было) девяносто шесть душ. Теперь восемьдесят два. Связи нет третью неделю, единственная грунтовка размыта осенними дождями, и местный участковый, приславший рапорт голубиной почтой — ёбаной голубиной почтой, в двадцать первом веке — написал три слова: «Что-то из леса». Управление по делам сверхъестественных существ прочитало рапорт, почесало коллективный затылок и отправило меня. Меня — Раду Камаеву, тридцать один год, федеральный маршал, послужной список на шесть страниц мелким шрифтом, три пулевых, одна рваная от когтей, развод, кошка по кличке Стечкин, родительских прав на которую меня лишила ещё год назад сестра, потеряв надежду, что я начну вести более оседлый образ жизни, и стойкая репутация женщины, которая не возвращается без результата. Я выплюнула никотиновую жвачку в мох и пошла. До посёлка было четыре километра по тропе, заросшей так, будто по ней не ходили годами. Тайга стояла стеной. Лиственницы, чёрные от влаги, поднимались на тридцать метров и смыкались кронами, даже жидкий октябрьский свет не пробивался вниз. Пахло прелью, грибами и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым. Я знала этот запах. Разложение. Но не свежее — старое, въевшееся в почву, будто земля здесь пропиталась мертвечиной до самого гранита. Черноречье выплыло из-за деревьев внезапно. Бревенчатые дома, покосившиеся заборы, грязь по щиколотку. И тишина — такая плотная, что я слышала собственный пульс. Ни собак. Ни детских голосов. Ни дыма из труб, хотя на градуснике — я глянула на часы, — три выше нуля. Участковый нашёлся в единственном каменном здании — бывшем сельсовете, теперь выполнявшем роль и администрации, и опорного пункта, и, судя по раскладушке у стены, спальни. Седой мужик за пятьдесят, с красными от недосыпа глазами и дробовиком на коленях. Он посмотрел на меня, на моё удостоверение, на мой «Грач», и сказал: — Одна? — Как видишь. — Хуёво. Я не стала спорить. Я села напротив и достала блокнот. Картина складывалась скверная. Люди пропадали ночами, выходили до ветру или за дровами и не возвращались. Ни следов, ни крови, ни крика. Просто были и нет. Трупов не находили. Собаки выли двое суток подряд, потом замолчали. Потом пропали тоже. — А эти двое? — спросила я, потому что в рапорте было кое-что ещё. Участковый — Михалыч, как он представился — поскрёб щетину. — Пришли из тайги три дня назад. Сказали, что охотники. Только я охотников навидался, а такие… — Он осёкся. Потёр шею. — Они другие. Местные их боятся больше, чем того, что в лесу. Живут на окраине, в старой бане. Я к ним не хожу. — Почему? — Потому что старший на меня посмотрел, и у меня ноги отнялись. Баня стояла у самой кромки леса, приземистая, чёрная от времени, с просевшей крышей. Из трубы сочился дым. Перед дверью, прямо на сырых досках настила, сидел человек и точил нож. Нет, не человек. Я поняла это сразу, тем шестым чувством, которое развивается у маршалов после третьего года службы или не развивается никогда, и тогда третий год становится последним. Ликантроп. Крупный. Волосы цвета тёмного мёда падали на плечи, а когда он поднял голову и посмотрел на меня — ах, ну вот и здравствуйте — глаза были янтарные, яркие, нечеловечески яркие, и в них плясало что-то весёлое и голодное одновременно. Он был красив. Не модельной, стерильной красотой — звериной. Широкие скулы, сломанный и неровно сросшийся нос, насмешливый рот. Ему можно было дать двадцать пять, а можно триста, что-то в нём было вне возраста, как в старых иконах, только иконы не улыбались так. — О-о-о, — протянул он, и голос у него оказался низкий, хрипловатый, с ленцой. — Михалыч вызвал подмогу. И какую подмогу. — Он окинул меня взглядом — медленно, с ног до макушки и обратно, и не то чтобы раздевал глазами, а скорее пробовал на вкус, и не считал нужным это скрывать. — Я Яр. — Федеральный маршал Камаева. Встань. — М-м-м. А если не встану? Арестуешь? — Он перекинул нож из руки в руку. — Наденешь наручники? Мне нравится, к чему это идёт. Я не ответила. Я смотрела на дверь бани, потому что дверь открылась и стало тихо. По-настоящему тихо. Даже Яр замолчал — и по тому, как его ухмылка стала чуть мельче, чуть острее, я поняла: старший. Он заполнил дверной проём — весь. Я была не маленькой, метр семьдесят четыре, и привыкла смотреть мужчинам в глаза, но этот… Два метра, может больше. Широченные плечи, руки, которыми можно гнуть арматуру, чёрные волосы до лопаток, стянутые в узел. На лице — шрам, начинавшийся над левой бровью и уходивший вниз через скулу к челюсти, белый, старый, грубый. Будто кто-то пытался разрубить ему голову и почти справился. Он был одет в одни штаны. Босой, несмотря на холод. Кожа на груди и животе — сплошная карта шрамов. Ему было плевать. Он посмотрел на меня. Тёмные глаза, почти чёрные, и в них — никакого веселья. Никакой игры. Только что-то тяжёлое, пристальное, от чего захотелось одновременно отступить и шагнуть ближе. Я ощутила это физически — давление. Как будто воздух между нами сгустился, нагрелся, стал вязким. Зверь в нём был так близко к поверхности, что я видела, как кожа на его предплечьях подёргивается мелкой рябью, мышцы под ней — живые, напряжённые, готовые. Он не собирался нападать. Я знала это. Я не знала, просто чувствовала, его зверь не хотел рвать. Его зверь принюхивался. — Волх, — сказал Яр за моей спиной, и голос его стал тише, аккуратнее. — Она из федералов, управление. Маршал. Пришла спрашивать про пропавших. Волх не посмотрел на брата. Он смотрел на меня. Только на меня. И когда заговорил, голос оказался тем, чего я ожидала — глубоким, низким, тектоническим — и тем, чего не ожидала. Тихим. — Уезжай. Одно слово. Не просьба. Не угроза. Что-то третье, чему я не сразу нашла название, пока не поняла: забота. Грубая, рычащая, не спрашивающая разрешения. — Не вариант, — ответила я. Его челюсть дрогнула. Ноздри раздулись. Он сделал один шаг вперёд — один — и я почувствовала его тепло. Ликантропы всегда горячие, их метаболизм жжёт на два градуса выше нормы, но от Волха пекло, будто внутри него работала топка. — Ты не знаешь, что здесь, — сказал он. — Для того и приехала. За спиной мягко, по-кошачьи поднялся Яр. Я ощутила его — близко, слишком близко, его дыхание у правого уха, его запах — хвоя, дым, мускус, что-то пряное, от чего низ живота сжался раньше, чем мозг успел выдать команду. — Братишка, — промурлыкал Яр так, чтобы слышала и я, — она не уедет. Посмотри на неё. У неё глаза, как у тебя перед дракой. — Его губы почти коснулись моего виска, и он вдохнул — медленно, глубоко, и издал звук, тихий, горловой, среднее между мурчанием и стоном. — М-м-х. И пахнет. Порохом и чем-то… сладким. Чувствуешь, Волх? Скажи мне, что чувствуешь. Волх молчал. Его зрачки расширились — темнота съела радужку. Рябь на его коже стала сильнее. Он смотрел на меня — и я видела, как его руки, висящие вдоль тела, медленно сжались в кулаки. Костяшки побелели. Между нами тремя повисло то, у чего пока не было имени, но уже была масса, температура и гравитация. — Ладно, — выдохнул Волх наконец, и это прозвучало как стон, выдранный из него клещами. — Заходи. Но если останешься — останешься с нами. Яр за моей спиной тихо рассмеялся. Я усмехнулась в ответ, коротко, одним уголком рта. — Я польщена приглашением, но предпочту казённый дом. Говорят, там даже кровать есть. Я, знаешь ли, недостаточно экстремал, чтобы останавливаться в бане. Яр открыл было рот — наверняка хотел ляпнуть что-нибудь про кровать, — но я уже шагнула мимо Волха, через порог, внутрь. Плечом едва не задела его голую грудь. Жар от его кожи дохнул мне в щёку, как от открытой печной дверцы. Он не посторонился. Я не попросила. Внутри я расстегнула куртку, но не сняла, окинула взглядом предбанник — и мысленно признала: для бани неплохо. Вычищено до скрипа, лавки застелены оленьими шкурами, в углу чугунная печь тянула жаром, от которого кожу на щеках тут же стянуло. Пахло берёзовым дёгтем, раскалённым камнем и — под всем этим — зверем. Густо, неотвязно. Запах, который оседал на языке. Я села на лавку напротив того места, где Яр уже успел развалиться — вошёл следом за мной, легко, близко, так, что его плечо почти задело моё, — и плюхнулся на шкуры, раскинувшись с наглой грацией кота на чужой подушке. Нож он продолжал вертеть в пальцах. — Так, — сказала я, глядя на обоих по очереди. — Вы знаете, что здесь происходит? Или мне придётся выяснять самой, пока вы прохлаждаетесь? — Казённый дом, — наконец ответил Яр, перекатывая слова, будто пробовал на вкус что-то забавное. — С удобствами. Горячей водой. Кроваткой. — Янтарные глаза блеснули. — Кроватка-то хоть широкая? — Кто про что, вшивый — про баню, Яр — про кровать, как я и думала. Волх вошёл последним. Дверь за ним закрылась — не хлопнула, а легла на место, тихо, как крышка гроба. Он не сел. Он встал у стены, скрестив руки на голой груди, и от одного его присутствия баня, минуту назад казавшаяся просторной, стала тесной. Его взгляд на мгновение задержался там, где Яр едва не тронул меня плечом, — и младший, ничего не говоря, чуть сдвинулся по лавке. Интересно, подумала я. Иерархия. Даже без слов. Повисла пауза. Яр фыркнул, тихо, сквозь зубы. Его ухмылка не исчезла, но поменяла форму, стала уже, хищнее. — Прохлаждаемся, — повторил он. — Слышал, Волх? Мы, оказывается, прохлаждаемся. — Он перестал вертеть нож. Воткнул его в лавку одним коротким движением и лезвие вошло в дерево на три пальца, шкура под ним натянулась. — Мы третью ночь подряд берём след. Каждый раз он обрывается в одном и том же месте — на берегу Чёрной речки, в трёх километрах к северо-востоку. Берег — глина, топь, следы должны быть, как в гипсе. Ничего. Запах — ничего. Как будто то, что ходит по этому лесу, не имеет тела. Он наклонился ко мне. Локти на колени, лицо — близко. Весёлый мальчишка из него вытек, как вода из решета, и то, что осталось, было серьёзным, острым и опасным. — Мы — берсерки, маршал. Мы чуем кровь за десять вёрст. Мы чуем страх в поту. Мы чуем ложь на выдохе. Так вот: эту тварь мы не чуем. Нихуя. Тишина. Печь щёлкнула угольком. Я перевела взгляд на Волха. Он не пошевелился. Стоял, как вырубленный из чего-то более плотного, чем камень. Но когда он заговорил, я заметила, его голос изменился. Стал ещё тише. Глуше. Как будто слова шли не из горла, а из грудной клетки. — Оно старое, — сказал Волх. — Старше нас. Старше стаи. — Его глаза на секунду вспыхнули тёмным золотом и погасли. — Наш отец рассказывал про такое. Его отец — тоже. Штука, которая приходит из-под земли, когда лес ослабевает. Раз в сто или двести лет. Жрёт людей. Не мясо. Не кровь. — Он разжал скрещенные руки и сделал движение — провёл ладонью перед лицом, от лба к подбородку, будто снимал маску. — Лица. Забирает лица. А тела… тела возвращает. — Возвращает? — переспросила я, и голос, к моему раздражению, прозвучал не так ровно, как хотелось. Волх посмотрел на меня. Прямо. Тяжело. В этом взгляде не было ни желания, ни ярости — только что-то похожее на усталость, какая бывает у людей, видевших слишком много. — Четвёртый дом от края, — сказал он. — Заколоченный. Загляни. Тогда поймёшь, почему я сказал уезжай. Яр за моей спиной издал тихий звук — не смешок, не рычание. Что-то среднее. Я обернулась. Он смотрел не на меня — на Волха. И в его янтарных глазах, обычно горящих наглым весельем, стояло что-то совсем другое. Страх. Не за себя. — Я схожу с ней, — сказал Яр, и это не было вопросом. — Нет. — Волх… — Я сказал — нет. — Волх оттолкнулся от стены. Один шаг, и он оказался рядом со мной, так близко, что жар его тела дохнул мне в лицо. Запах — дым, сосновая смола, и под ними — горячий, звериный мускус, от которого что-то тёмное и тягучее шевельнулось внизу живота, и мне очень хотелось бы списать это на адреналин. — Я провожу. — Я не просила провожатых. — Не просила, — согласился Волх. Его взгляд опустился на мои губы — на секунду, на долю секунды — и вернулся к глазам. Рябь на коже его шеи пошла волной. — Я не спрашивал. Он взял с гвоздя у двери тяжёлую куртку, накинул на плечи и вышел, даже не обернувшись. Подразумевалось, что я иду следом. Подразумевалось так же естественно, как-то, что земля — внизу, а небо — вверху. Яр поймал меня уже на пороге. Его пальцы сомкнулись на моём запястье — горячие, сухие, твёрдые. Не грубо. Но и не нежно. Точно. — Маршал, — сказал он тихо, и ухмылки не было, и наглости не было, и ничего не было, кроме тех самых янтарных глаз в упор. — Когда увидишь — не блюй. Им это нравится. Они слышат. — Кто — они? Яр разжал пальцы. Медленно. Подушечки его пальцев прошлись по внутренней стороне моего запястья — по венам, по пульсу — и от этого прикосновения меня прошило, коротко и зло, как разрядом. — То, что осталось от четырнадцати, — сказал он. И улыбнулся. Но глаза не улыбались. Волх ждал снаружи. Серое небо. Чёрные деревья. Четвёртый дом от края — заколоченный, с просевшим крыльцом и крестами из досок на окнах. Я пошла. Волх не ответил. Он шёл впереди — широкая спина, тяжёлый шаг, — и молчал так, как молчат люди, которым нечего доказывать. Или звери, которым слова вообще не нужны. Четвёртый дом. Крыльцо просело, ступени сгнили посередине, и Волх переступил их, не глядя, по мышечной памяти. Кресты на окнах были сколочены из свежих досок — светлая, незатемнённая сосна на фоне почерневших стен. Недавно. Дверь была заперта на засов снаружи и перетянута цепью с замком. Навесной, амбарный, тяжёлый. Волх взялся за замок. Сжал. Металл хрустнул — коротко, сухо, как куриная кость, — и дужка лопнула в его пальцах. Он бросил обломки на крыльцо, снял цепь, откинул засов. И обернулся. В первый раз — первый, с момента нашей встречи, — он смотрел на меня не с давлением, не с тяжестью, не с тем звериным голодом, который зудел под каждым его взглядом. Он смотрел с чем-то, для чего у меня не сразу нашлось слово. Сожаление. — Дыши ртом, — сказал он. И открыл дверь. Запах ударил первым. Не гниль, не совсем. Что-то более тонкое, более неправильное. Сладковатое, как подгнившие лилии, и под этим — мокрый, тёплый, живой дух, как в палате интенсивной терапии. Как от тел, которые ещё функционируют, но уже не принадлежат людям. Я шагнула внутрь. Комната была большой — деревенская гостиная, совмещённая с кухней. Стол сдвинут к стене. На полу — матрасы, старые одеяла, спальные мешки. Четырнадцать лежачих мест. Четырнадцать тел. Они лежали на спинах. Одетые. Руки вдоль тела. Грудные клетки мерно, медленно поднимались и опускались. Живые. Технически, формально, физиологически — живые. Я видела, как пульсирует вена на шее ближайшего — мужчины лет сорока в клетчатой рубахе и резиновых сапогах. Он дышал. У него было сердцебиение. У него были руки с грязью под ногтями и обручальное кольцо на безымянном пальце. У него не было лица. Не рана, не содранная кожа, не ожог, не срез. Просто ничего. Гладкая, ровная, розовая поверхность, как кожа на внутренней стороне запястья, от линии роста волос до подбородка. Никаких впадин. Никаких отверстий. Ни глаз, ни носа, ни рта. Но они дышали. Чем? Я заставила себя подойти ближе. Присела на корточки. Рука не дрожала, я убедилась в этом прежде, чем протянуть её. Пальцы зависли в сантиметре от гладкой поверхности, и я почувствовала тепло. Нет. Не тепло. Тягу. Ощущение, как будто что-то под этой кожей потянулось к моей ладони, как магнит, как рот к стеклу, и ровная розовая поверхность выгнулась, еле заметно, на миллиметр, в сторону моих пальцев. Будто пыталась прижаться. Я отдёрнула руку. Не от страха. От отвращения. Горячего, кислого, стоящего в горле. Но я сглотнула его, загнала обратно и выпрямилась. — Они все так? — Голос ровный. Я проверила. Ровный. — Все, — Волх стоял в дверном проёме, не входил. Я заметила — не заходит. Не может? Не хочет? Его глаза горели в полумраке, тёмное золото по краю зрачков. — Михалыч нашёл первых двоих на опушке. Они стояли. Лицом, тем, что от него осталось, к лесу. Ждали чего-то. Он привёл их сюда, уложил. Остальные тоже приходили сами. Выходили из леса и шли в этот дом. Всегда в этот. — Они не едят, — добавил он. — Не пьют. Не мочатся. Не шевелятся. Только дышат. И иногда… — Он замолчал. — Что — иногда? С дальнего матраса — последний ряд у стены, женское тело в ватнике и шерстяных носках, на безликой голове криво сидела косынка, и от этой косынки, от этой заботливой нелепой человеческой детали меня наконец пробрало по-настоящему, — донёсся звук. Тихий. Вибрирующий. Не из горла, горла не было, рта не было, из грудной клетки. Гудение. Низкое, ритмичное, на одной ноте, и через секунду его подхватило второе тело, третье, четвёртое — и вот уже все четырнадцать гудели, слаженно, хором, и пол под моими ногами резонировал, и стёкла в заколоченных окнах тихо дребезжали. Мелодия. Они гудели мелодию. Простую, повторяющуюся, тоскливую, как колыбельная для чего-то, что не должно просыпаться. — Вот это, — сказал Волх. — Каждую ночь. С полуночи до четырёх утра. Тишина. Гудение оборвалось — разом, будто кто-то нажал выключатель. Тела лежали неподвижно. Дышали. Я вышла на крыльцо. Воздух — холодный, сырой, пахнущий хвоей и землёй — показался сладким, как родниковая вода. — Ну? — Волх стоял рядом. Смотрел в сторону леса. Его профиль — шрам, тяжёлая челюсть, сломанная линия носа — на фоне серого неба выглядел как что-то, вырезанное из базальта. — Всё ещё не блюёшь? — Не дождёшься. Он повернул голову. И, впервые, что-то дрогнуло в его лице. Не улыбка. Тень того места, где улыбка могла бы быть, если бы он помнил, как это делается. — Упрямая, — сказал он. Низко. Тихо. Это не было оскорблением. — А то. С другого конца улицы — если месиво грязи между покосившимися заборами можно назвать улицей, — шёл Яр. Быстро. Его лёгкая, ленивая походка сменилась чем-то собранным, жёстким. Куртка нараспашку, под ней голый торс, и я мельком, против воли отметила, ни грамма лишнего жира, одни плоские сухие мышцы, перевитые так, будто его тело было создано для единственной цели: догонять. Он подошёл. Остановился у крыльца, глядя снизу вверх, и его обычная ухмылка отсутствовала так заметно, что её отсутствие само по себе кричало. — Ещё один, — сказал он. — На северной окраине. Баба Зина, восемьдесят два года. Внучка орёт на всю деревню. — Янтарные глаза метнулись ко мне, обратно к Волху. — Он лежит на пороге собственного дома. Лицо — сам понимаешь. Только вот, братец, есть нюанс. Он поднялся на крыльцо одним текучим движением и оказался рядом, между мной и Волхом. Слишком близко к обоим. Его голос упал до полушёпота. — Баба Зина говорит, она видела. В окно. Кто-то наклонился над дедом у крыльца — и вдохнул. Прижался к его лицу и вдохнул. А когда выпрямился… — Яр облизнул губы. Машинальный жест, звериный. — У него было дедово лицо. Его лицо. Его морщины, его глаза, его щетина. Натянул, как маску. И ушёл в лес. Волх не шевельнулся. Но я стояла достаточно близко, чтобы услышать — глубокий, подземный рокот в его груди. Рычание. Не для меня. Для того, что было в лесу. Яр посмотрел на меня. Прямо, без игры. — Ну что, маршал. Всё ещё хочешь выяснять сама? Или примешь помощь от двух красивых мужиков, которые, цитирую, прохлаждаются? Я улыбнулась — широко, зубасто, так, как улыбаются, когда хотят, чтобы собеседник понял: его раскусили. — Двух красивых мужиков, — повторила я, перекатывая слова на языке, будто пробуя на вкус что-то кислое. — Ну, знаешь, как говорится — сам себя не назовёшь красивым, никто не назовёт. Понимаю. — Я участливо кивнула. — Сочувствую. Пауза. Мне показалось, что у Яра на секунду отвисла челюсть — но я уже отвернулась от него и посмотрела на обоих по очереди, спокойно, по-рабочему. — Значит, так. Я займусь этим делом. Хотите помогать — помогайте. Не хотите — справлюсь одна, не в первой. Только в таком случае — не мешайтесь под ногами. Яр моргнул. Один раз. Два. А потом запрокинул голову и расхохотался — громко, хрипло, по-волчьи, всем горлом, и смех этот прокатился по пустой улице, отскочил от мёртвых стен и ушёл в тайгу. Несколько секунд он хохотал, согнувшись, упираясь ладонями в колени, и я увидела, как его клыки — не человеческие, длинные, чуть загнутые — блеснули в сером свете. — Ой, блядь, — выдохнул он, утирая глаза тыльной стороной ладони. — Ой, блядь. Волх. Волх, ты слышал? — Он выпрямился, и в янтарных глазах стояли слёзы от смеха, и что-то ещё — что-то жадное, яркое, восхищённое. — Она мне отказала в красоте. Мне. Мне. Четыреста лет ни одна сука не… — Он осёкся, покачал головой, глядя на меня с выражением человека, который нашёл на помойке бриллиант и не может поверить, что его ещё никто не подобрал. — Маршал. Рада. Камаева. Ты мне нравишься. — Сдержи восторг, — сказала я. — Не-а. Не умею. Породой не вышел. — Он ощерился. — И рожей, как выяснилось, тоже. Волх не смеялся. Волх стоял и смотрел на меня, и на его лице не двигалось ничего, кроме одной мышцы — в углу челюсти, мерно, ритмично, будто он перемалывал что-то, слова или решение. Потом он сделал шаг вперёд. Один. Тяжёлый. — Справишься одна, — повторил он, и это было не вопросом. Он пробовал мои слова на вес, как пробуют клинок — ляжет ли в руку. — Четырнадцать. Теперь пятнадцать. Тварь, которую не чуют берсерки. И ты — справишься одна. — Справлялась и с худшим. — Не с этим. — Ты не знаешь, через что я проходила. Он шагнул ещё ближе. Вот так. Без предупреждения, без перехода. Просто — был в метре, стал в двадцати сантиметрах, и его тень накрыла меня, как второе небо. Жар его тела прошёл сквозь куртку, сквозь свитер, сквозь кожу — лёг прямо на рёбра. — Не знаю, — согласился он. И наклонился. Его лицо было так близко, что я видела каждую белую нитку шрама, каждую чёрную ресницу, и его зрачки — огромные, звериные — в которых отражалось моё лицо. Маленькое. Острое. Упрямое. — Но этот лес — мой. Эта земля — моя. И то, что в ней ходит, придёт за тобой, потому что ты — живая. Тёплая. И пахнешь так, что… — Его ноздри раздулись. Рябь прошла по его шее, по плечам. Он стиснул зубы — я услышала, как они скрежетнули. — …что я тебя чую с того момента, как вертолёт сел. Он отступил. Резко, рвано, будто оторвал себя от меня. Развернулся и пошёл по улице — к северной окраине, к дому бабы Зины, к новому телу без лица. — Хочешь справляться сама — справляйся, — бросил он через плечо. Не обернулся. — Но я буду рядом. Мешаться не буду. Но буду рядом. Не просьба. Не предложение. Факт. Как гравитация. Яр проводил брата взглядом — долгим, нечитаемым — и тихо присвистнул сквозь зубы. — Знаешь, что самое смешное, маршал? — Он встал рядом. Плечом к плечу. Руки в карманах, голова чуть склонена. Янтарные глаза следили за удаляющейся спиной Волха с выражением, в котором смешались нежность и что-то горькое, застарелое, как шрам, который давно зажил, но ноет в непогоду. — Я его знаю четыреста двенадцать лет. Он никогда — никогда — не говорил столько слов подряд. Тем более бабе. Пауза. Он повернулся ко мне. И впервые его взгляд был не наглым, не голодным, не играющим. Он был честным. Открытым так, что я увидела в нём дно — а на дне, под всеми слоями шуток и зубов и напускного блядства, лежало одиночество такого калибра, что от него болели глаза. — Идём, — сказал Яр. Просто. Тихо. — Покажу дорогу. Мешаться не буду. — Усмешка вернулась — мелкая, кривая, как трещина на стекле. — Ну, может, чуть-чуть буду. Он пошёл. Я — за ним. Впереди, в серой каше тумана и силуэтов, маячила широкая спина Волха. Дом бабы Зины был крайним — прижатым к лесу так тесно, что ветки лиственниц скребли по крыше. У калитки стояла девчонка лет девятнадцати, в наспех наброшенном пуховике поверх ночнушки, бледная до синевы, с распухшими от слёз глазами. Она увидела Волха — отшатнулась. Увидела Яра — отшатнулась сильнее. Увидела меня, мою форменную куртку, удостоверение на шнурке — и кинулась навстречу, как к спасательному кругу. — Дедушка… он там… он на пороге… пожалуйста… — Покажи, — сказала я. Дед лежал лицом вниз на деревянном настиле перед входной дверью. Старый ватник, валенки, шапка-ушанка съехала набок. Я присела. Взялась за плечо. Перевернула. Гладкая розовая кожа. Ни глаз. Ни рта. Ни морщин. И — я почувствовала — тепло. Тяга. Слабее, чем в доме, но отчётливая. Лицо-не-лицо потянулось к моей руке, и я — на этот раз сознательно, контролируя дыхание — не отдёрнула. Задержала ладонь в сантиметре. Сосредоточилась. Под кожей двигалось что-то. Мелко, быстро, как рыба подо льдом. Не черви, не мышцы. Что-то чужое, что жило в этом теле вместо лица и ждало. — Маршал, — тихо сказал Яр за моей спиной. Без шуток. Без ухмылки. — Твоя рука светится. Я посмотрела вниз. Кожа на тыльной стороне ладони мерцала — тускло, молочно-голубым, как лунный свет сквозь воду. Это было… Это было новое. За все годы службы, за все трупы и нечисть и пулевые — такого не было. Тело под моей рукой вздрогнуло. Грудная клетка поднялась — выше обычного, неестественно высоко, рёбра хрустнули — и из гладкой безликой поверхности вырвался звук. Гудение. Одна нота. Долгая. Вибрирующая. А из заколоченного дома на другом конце посёлка, будто по команде, откликнулись остальные четырнадцать. Хор. Тягучий, потусторонний, пробирающий до позвоночника. Мелодия — та самая, колыбельная для чего-то, что не должно просыпаться. Только сейчас был день. Волх стоял у калитки, и впервые на его лице была не тяжесть и не усталость, а что-то живое и острое, что я опознала как тревогу. Он смотрел не на тело. Не на лес. На меня. На мою светящуюся руку. — Это она, — прорычал Яр. Тихо, хрипло, и его янтарные глаза стали рыжими, шерстяными, звериными. — Это из-за неё они загудели. Она их разбудила. Яр захлопнул рот. Я это не увидела — я это услышала: щёлк зубов, короткий рваный выдох, и молчание. Непривычное от него, как тишина от грозы. Плевать. У меня была работа. Я вернула ладонь к безликой поверхности. Ближе — полсантиметра, четверть — и свечение усилилось, разлилось по пальцам, скользнуло к запястью, холодное, чистое, не обжигающее. Знакомое. Оно всегда было со мной — сколько я себя помнила. На первом вскрытии в академии труп сел и посмотрел на меня. Преподаватель упал в обморок. Я тогда сказала «извините» и вышла покурить. Дар. Проклятие. Инструмент — если правильно держать. Я держала правильно. Под моей ладонью гладкая кожа пошла волнами — мелкими, быстрыми, будто что-то металось прямо под поверхностью, паникуя, пытаясь одновременно добраться до моей руки и спрятаться от неё. Гудение усилилось, стало выше тоном, и я ощутила его не ушами — грудной клеткой, рёбрами, зубами. Внучка бабы Зины за калиткой тихо заскулила. Я прижала ладонь. Контакт. И мир — схлопнулся. Не темнота. Не видение. Что-то третье — как если бы реальность была страницей книги, и кто-то на секунду перевернул её, показав оборотную сторону. Я увидела — не глазами, чем-то глубже, старше, чем зрение — лес. Но не этот. Другой. Тот, что был здесь до лиственниц, до сосен, до почвы. Лес из чёрных стволов без коры, уходящих в небо без цвета. Между стволами стояли фигуры. Четырнадцать. Нет — пятнадцать. Лица. Их лица — те, украденные, — висели в воздухе перед каждой фигурой. Глаза моргали. Рты открывались и закрывались беззвучно. Живые, в ужасе, пойманные, как бабочки в смоле. А за ними, в глубине, между чёрными стволами, двигалось что-то большое. Не тело — пространство. Оно было частью леса и отдельно от него, оно носило чужие лица одно поверх другого, десятки, сотни, и самые нижние, самые старые, истёрлись до полупрозрачности, до бледных масок с дырами вместо глаз. Оно меня заметило. Я это поняла не потому, что оно повернулось, у него не было направления. Я поняла, потому что воздух в чёрном лесу замер, и все пятнадцать ртов на украденных лицах открылись одновременно и произнесли одно слово. Моё имя. Рада. Я отдёрнула руку. Мир вернулся — серый, холодный, мокрый, настоящий, и я стояла на коленях на сыром крыльце, и пальцы дрожали, и свечение гасло, уползая обратно под кожу, и дед лежал неподвижно, и гудение стихло — везде, во всём посёлке, разом. Оглушительная тишина. — Маршал. Волх. Рядом. Он стоял на коленях — на коленях, эта гора мышц и шрамов, — и его рука висела в воздухе у моего плеча, не касаясь. Хотел коснуться. Не решился. Его лицо было в тридцати сантиметрах от моего, и в чёрных глазах горело что-то, от чего у меня перехватило дыхание сильнее, чем от видения. — Я в порядке, — сказала я. — Врёшь. — Тихо. Без упрёка. Констатация. Он видел — всё видел. Дрожь. Бледность. Расширенные зрачки. Он считывал моё тело, как зверь считывает добычу, только вектор был другой — не догнать, а удержать. Я поднялась. Ноги держали. Нормально. Жить можно. — Оно живёт в лесу, — сказала я, и голос звучал хрипло, будто я кричала, хотя не кричала. — Не в этом лесу. В другом. Под этим. Или за ним. Как слой — один поверх другого. — Я потёрла ладонь о бедро, стирая фантомное ощущение чужой кожи. — Оно носит лица. Коллекционирует. Старые — стираются. Нужны новые. Яр стоял у калитки, и весь наглый мальчишеский лоск с него слетел, как шелуха. Под ним оказалось то, чем он был на самом деле: четырёхсотлетний хищник с рефлексами, отточенными веками охоты. Его глаза — уже не янтарные, рыжие, с вертикальным зрачком — не мигая следили за кромкой леса. — Оно знает моё имя, — добавила я. Тишина. Яр медленно повернул голову. Посмотрел на Волха. Волх посмотрел на Яра. Между ними прошло что-то беззвучное — четыре века в одном взгляде, общий язык, для которого не нужны слова. Потом Волх встал. Развернулся к лесу. И зарычал. Не по-человечески. Утробно, из самого нутра, из такой глубины, что земля под ногами отозвалась вибрацией. Рябь покрыла его целиком — лицо, шею, руки, — и на секунду я увидела другое под его кожей: массивное, чёрное, с хребтом, который не помещался в человеческий скелет. Проступило и ушло. Он удержался. Но деревья на опушке качнулись, без ветра, от одного рыка. — Оно знает её имя, — повторил Яр, и его голос стал тем, чем я слышала его впервые: ровным, тихим, абсолютно серьёзным. — Значит, оно за ней придёт. Волх обернулся. Посмотрел на меня — долгим, тяжёлым, нечитаемым взглядом. Мышца в его челюсти ходила ходуном. — Казённый дом, — сказал он. — С удобствами. С кроваткой. — Что? — Мы в нём переночуем, — это не было вопросом. Он шагнул ко мне. Ещё. Ещё. Пока не остановился так близко, что его дыхание горячее, с привкусом хвои и чего-то звериного, тёмного, легло мне на лоб. — Ты занимаешься делом. Мы не мешаемся под ногами. Но ночью — мы рядом. Обсуждению не подлежит. Яр возник с другого бока, бесшумно, словно и не двигался. Его плечо почти коснулось моего. Жар с обеих сторон, два источника, два костра, и я между ними, и от этого двойного тепла что-то в низу живота натянулось и загудело, и я с холодной яростью подумала: не сейчас, блядь, не время. — Маршал, — сказал Яр, и ухмылка вернулась, бледная тень прежней, но вернулась. — Как ты и просила — мешаться не будем. Слово берсерка, — его пальцы снова нашли моё запястье, легли на пульс. Я знала, что он считает удары. Знала, что он чувствует каждый сбой. — Но уйти — не проси. Лес молчал. Сырой. Чёрный. Выжидающий. До ночи оставалось четыре часа.