Помурлычь меня тихо по имени

Я потёрла переносицу. Жест старый, привычный, из тех, что появляются после сотни бессонных ночей и уже не уходят. — Ладно, — сказала я. — Если вам так спокойнее, переночую у вас. У меня спальник с собой, не впервой, — я кивнула в сторону посёлка: покосившихся заборов, тёмных окон, тишины, в которой чужой пульс слышно за двадцать шагов. — Дом-то в посёлке. А местные вас боятся до усрачки. Если те, от кого деревня шарахается, будут ночевать рядом, только градус безумия повысим. Им и без того хватает. Яр открыл рот, но Волх его опередил. — Хорошо, — сказал он, и это слово прозвучало так, будто он выдирал его из себя по слогам, по буквам, по волокнам, и каждое волокно сопротивлялось. Не потому что не хотел. Потому что хотел слишком и ненавидел себя за это. И это желание считывалось в одном коротком движении его челюсти, в том, как он отвёл взгляд, будто обжёг руку и отдернул. — Хорошо?! — Яр уставился на брата. — Вот так? Просто хорошо? Без рычания, без… — Яр. — Нет, серьёзно, четыреста лет я слышу «нет», «уйди», «не тронь мои вещи», а тут женщина, которую мы знаем три часа, говорит «переночую у вас» — и хорошо? — я не стала уточнять, что они буквально только что сами напрашивались ко мне на ночевку. Волх повернул голову и посмотрел на младшего. Одним взглядом. Яр заткнулся — не из страха, нет, я видела, что страха между ними не существовало, — а из чего-то более сложного. Понимания. Он прочитал что-то в глазах брата, и его янтарные зрачки мигнули, расширились, и ухмылка сползла с его лица, как краска с мокрого холста. — О, — сказал Яр тихо. — О. Ладно. Понял. Я не поняла, но не переспросила, что именно он имел ввиду. Не сейчас. Сейчас у меня было пятнадцать тел без лиц, тварь в изнаночном лесу, четыре часа до темноты и работа. — Мне нужно осмотреть берег, — сказала я. — Чёрная речка. Где обрывается след. Кто-нибудь из вас проводит. — Я, — сказали оба одновременно. Повисла напряженная пауза. — Я, — повторил Яр, и в его голосе зазвенела упрямая сталь, которой я ещё не слышала. — Ты останешься и будешь смотреть за домом. За ними. Если загудят опять… Волх молчал. Три секунды. Пять. Потом кивнул, коротко, тяжело, как будто его шея была из камня. — Если что-то почуешь — вой, — сказал он Яру. Потом посмотрел на меня. — Если он полезет — бей. Он не обидится. — Неправда, — сказал Яр. — Обижусь. Но нам обоим понравится, — я предпочла не комментировать столь спорное заявление.

***

К Чёрной речке шли молча. Тропа вилась между стволами, размытая дождями, и Яр двигался впереди, уже не расслабленной наглой походкой, а чем-то другим, перетекал бесшумно из тени в тень с той пугающей грацией, которая напоминала: четыреста лет. Четыре века выживания в лесах, которые людям только снятся в кошмарах. И при этом он болтал. Разумеется, он болтал без умолку. Я тяжко закатила глаза и подумала, что лучше бы настояла на сопровождении Волха. — Спальник, значит, — сказал он, не оборачиваясь. Голос приглушённый, ровный, но я уже научилась слышать, под спокойствием скрывалась вибрация, натянутая, как леска. — В бане. С нами. Маршал, ты понимаешь, что баня — это одна комната? — Я была в армии, Яр. Я спала в казарме с тридцатью мужиками. — Тридцать мужиков — это тридцать мужиков. Мы — не мужики, — я насмешливо хмыкнула на это очередное сомнительное заявление, не собираясь, конечно, проверять, что у него в штанах. Он резко обернулся на ходу, его глаза в сумраке тайги светились, как два янтарных фонаря, и это не было метафорой — они светились. — Мы берсерки. Мы чуем всё. Каждый вдох, каждый стук сердца. Каждый раз, когда тебе жарко. Каждый раз, когда тебе… — он запнулся. Впервые. Отвёл взгляд, повёл плечами, и я увидела, как мышцы на его спине прошли волной под тонкой курткой. — Просто знай. Мы не будем спать. Ни он, ни я. И не потому что караулим. Он замолчал и пошёл дальше, и я заметила, что его уши — по-человечески нормальные уши, разве что чуть заострённые на кончиках, — покраснели. Яр, четырёхсотлетний берсерк, покраснел. Я спрятала усмешку, потому что момент был не самым удачным для новой провокации, и сосредоточилась на тропе. Чёрная речка оказалась именно тем, что обещало название. Узкая, метров пять в ширину, с водой цвета крепкого чая: торфяная, непрозрачная, медленная. Берега — глина, серая, жирная, с чёткими отпечатками звериных лап — лось, заяц, что-то мельче. Следы есть. Нормальные, живые, читаемые. И… ничего больше. Яр не соврал, ни следов, ни запаха. Я присела на корточки у самой кромки воды и сняла перчатку. Свечение проступило на кончиках пальцев, слабое, еле заметное, но в сумерках тайги его было достаточно. Я протянула руку к воде. — Стой, — сказал Яр. Он был рядом мгновенно, почти без звука, его пальцы сомкнулись на моём предплечье, и его хватка была другой, не как тогда, на крыльце, жёстче, крепче, на грани боли, и в ней был страх. — Не трогай воду. — Почему? — Потому что первые двое пострадавших — рыбаки. Вечерний клёв, сидели здесь, — он кивнул вниз, на два вдавленных прямоугольника в глине — следы складных стульев. — Руки в воде, удочки… и всё. Стулья на месте, удочки на месте. Даже термос с чаем. Людей нет, сначала, потом… Ты видела тела. Я посмотрела на воду: торфяная, тёмная, непроницаемая, поверхность гладкая, как стекло. Ни ряби, ни течения. Мёртвая вода. И тут я заметила. Отражение. Моё — волосы, куртка, бледное лицо. Рядом — Яр, плечо к плечу, рыжие волосы, светящиеся глаза. А между нашими отражениями — третье. Лицо. Старческое, морщинистое, с распахнутыми в немом крике глазами и ртом, растянутым в идеальный чёрный овал. Оно смотрело на меня снизу. Из-под воды. Оно улыбнулось мне. Яр грубо дёрнул меня назад и я отлетела от кромки на два метра, приземлилась на спину в мокрый мох. Оборотень оказался надо мной мгновенно, на четвереньках, руки по обе стороны от моей головы, тело — стена между мной и рекой, с его губ сорвалось рычание, низкое, горловое, вибрирующее, от которого мох подо мной задрожал. Но он смотрел не на реку. Он смотрел на меня, сверху вниз. Рыжие пряди свесились, щекоча мой лоб. Янтарные глаза в сантиметрах от моего лица горели так, что в них можно было греть руки. Его рваное, частое дыхание ложилось мне на губы, и от него пахло лесом, кровью, и чем-то острым, мускусным, от чего внутри всё затянулось в горячий тугой узел. Он это учуял. Я увидела, как его зрачки взорвались, сожрав янтарь до тонкого кольца, как дрогнули его руки, как он издал тот самый звук, тихий, горловой, среднее между мурчанием и стоном — «мм-хх»… Это длилось три секунды, не больше, потом он закрыл глаза, стиснул зубы, и откатился в сторону, упав на спину в мокрый мох и уставившись в серое небо. Яр дышал медленно, контролируя каждый вдох. — Не ходи к воде, — сказал о глухо. — Пожалуйста. Пожалуйста. От четырёхсотлетнего хищника, который ещё недавно предлагал мне игриво надеть на него наручники. Из леса, далёкий и утробный, донёсся вой. Волх. Не тревога — вопрос: «Всё ли в порядке?» Яр сел, запрокинул голову, и ответил — коротко, в два тона: «Да. Идём обратно». Я поднялась, отряхнула мох с куртки и посмотрела на реку. Отражение исчезло. Вода снова стояла гладкая, чёрная, мёртвая. Но на самой кромке, там, где я сидела на корточках, в мокрой глине появился отпечаток, которого не было минуту назад… Ладонь. Маленькая, старческая, с растопыренными пальцами. И она тянулась в мою сторону. Я вздохнула. Глубоко, устало, тем выдохом, который идёт не из лёгких, а откуда-то из-под рёбер, из того места, где копится всё, на что не хватает слов. Посмотрела на отпечаток ладони в глине — маленький, глубокий, истончающийся на кончиках пальцев, тянущийся ко мне, как рука утопленника сквозь лёд. Потом наклонилась и расстегнула нижнюю пуговицу на штанине. Набедренные ножны были старые, кожаные, подогнанные так плотно, что не натирали даже на марше. Я носила их с третьего года службы, с того самого, после которого одни маршалы получают шестое чувство, а другие — цинковый гроб. Кинжал вышел из ножен беззвучно: чернёная сталь, односторонняя заточка, рукоять из оленьего рога, потемневшая от пота и крови. Моей крови. Старый друг. Я развернулась к воде, Яр дёрнулся. — Что ты… Но я уже резала. Привычно, точно, внутренняя сторона предплечья, мясистая часть ниже локтя, где заживает быстрее и шрамы ложатся вдоль мышечных волокон. Шрамы, которые легко скрыть под одеждой, чтобы не казаться суицидником или психом в цивилизованных местах, которые я посещала крайне редко. Борозда была неглубокой, но длинной. Кровь пошла сразу, густая, тёмная, и когда первая капля скатилась по запястью, свечение вспыхнуло, разгорелось из молочно-голубого в белый, слепящий, кровь на моей коже засветилась. Яр отступил на шаг. Не от страха — от силы. Я почувствовала это краем сознания: как он качнулся, как его зверь внутри ощетинился, шерсть дыбом, уши прижаты, и рванулся одновременно в две стороны — прочь от того, что я делала, и ко мне, к запаху моей крови, горячей, медной, живой. Его ноздри раздувались. Глаза горели двумя кострами в сумерках. Я шагнула к воде. — Маршал, блядь… — Тихо, — спокойно и твердо сказала я. Он замолчал. Не потому что я приказала. Потому что голос, которым я это сказала, не принадлежал женщине, с которой он болтал на тропе. Он принадлежал чему-то старше, глубже, холоднее. Тому, что жило во мне рядом с даром, тому, что просыпалось, когда кровь касалась стали. Я делала это не для себя, для них, деревенских, которые при всём своём ужасе всё ещё ходят сюда: за водой, стирать, на рыбалку, потому что другой реки нет, потому что жизнь не останавливается даже тогда, когда из леса приходит нечто и снимает с людей лица. Они будут ходить. И переход сожрёт их, одного за другим, пока я буду разбираться с тварью. Не вариант. Я присела на корточки у кромки, отражений больше не было: ни моего, ни Яра. Поверхность словно перестала быть поверхностью, стала провалом, прорезью в чём-то, что не имело дна. Переход, вот что это было. Не река. Дверь. Тварь из изнаночного леса нашла лазейку — или прогрызла, — и вода стала мембраной, тонкой, проницаемой в обе стороны. Вот почему рыбаки попались ей первыми. Вот почему руки в воде. Они дотронулись до перехода, и он дотронулся до них. Я протянула руку над водой, и кровь закапала тяжело, ритмично. Первая капля коснулась поверхности. Вода вздрогнула. Не рябь — спазм, будто живая ткань под скальпелем. Гладкая чёрная плоскость покрылась мелкой судорожной дрожью, и из глубины донёсся звук, не гудение, как у тел. Что-то другое. Скрежет или визг, как будто кто-то чиркнул ногтем по стеклу, только стеклом был весь мир. Я вела рукой вдоль берега, медленно, ровно. Кровь чертила линию не по глине и илу, по воздуху. Каждая капля, падая, не долетала до поверхности, а застывала в милиметрах от неё, и вспыхивала, растекалась, связываясь со следующей, и следующей, и линия росла — алая, мерцающая, живая, — вдоль кромки, запечатывая. Сшивая разрыв. Я зашивала дверь, которую тварь прогрызла между мирами, и с каждым стежком вода внизу бесновалась всё сильнее. Чёрная поверхность вздувалась пузырями, лопавшимися без звука. В глубине мелькали лица — десятки или даже сотни, — с распахнутыми ртами, и все кричали, но крик не проходил через барьер, и от этого немого хора раскрытых ртов, вздувшихся жил, вылезших глаз из орбит, было хуже, чем от любого громкого вопля. Я дошла до конца видимого берега, развернулась, повела шов обратно, замыкая. Я уже чувствовала первые признаки кровопотери: лёгкость в голове, холодок в пальцах ног, тошноту. Мне было плевать. Последний стежок. Я свела концы, и барьер вспыхнул, вся линия, от края до края, разом, белым пламенем по алому, и вода под ним дёрнулась, выгнулась горбом, и что-то ударило снизу, один раз, с чудовищной силой, так, что глину под моими ногами тряхнуло, и из леса за спиной сорвалась стая ворон. Яр зарычал, утробно, страшно, практически уже не контролируя себя. А потом наступила тишина. Вода осела, стала плоской, обычной. Торфяной. Мёртвой в нормальном, природном смысле этого слова, а не сказочном. Просто вода. На какое-то время почти мёртвая, без подпитки из изнанки, но это был оправданный шаг. Лучше мёртвая река, чем ещё одно тело без лица. Барьер тлел еле заметным мерцанием вдоль кромки. Через час его не будет видно. Но он будет работать. Месяц, может два. Достаточно, чтобы жители ходили к реке и не проваливались в чужой мир. Но я рассчитывала справиться быстрее. Я выдохнула, вытерла кинжал о штанину и убрала в ножны. Достала из кармана куртки перевязочный пакет — стандартный, армейский, я таскала его с собой не для боевых ранений, — и начала бинтовать руку зубами и одной ладонью. Пальцы чуть-чуть тряслись, но терпимо. Яр стоял в трёх метрах. Неподвижный. Его лицо — белое, скулы обтянуты, рот сжат в линию. Он словно не дышал. И тут я поняла, буквально не дышал, задержал дыхание, потому что воздух вокруг меня пах моей кровью, и его зверь выл внутри на частоте, от которой у него мелко тряслись руки. — Яр, — сказала я. Спокойно. — Дыши. Яр вдохнул резко, со свистом, его глаза закатились на секунду, и он покачнулся. С его губ сорвался звук, который не был рычанием или был стоном, это было раненое, голодное, и мне хватило ума не спрашивать, что это был за голод. — Ты, — выдавил он. — Ебать. Что. Ты. Такое. — Федеральный маршал Камаева, — сказала я, затягивая бинт зубами, чувствуя ставший привычным привкус марли, который сразу всплывает во рту, стоит знающему человеку о нём вспомнить. Он засмеялся. Сухо, хрипло, на одном выдохе. Подошёл. Взял мою забинтованную руку и перетянул узел, потому что я затянула криво. Его пальцы на бинте были горячие и всё ещё мелко дрожали. Он не отпустил мою руку сразу, а задержался на секунду-две, его большой палец прошёлся по тыльной стороне моей ладони, ниже костяшек, лёгким круговым движением, которое не имело никакого отношения к первой помощи. — Идём обратно, — сказал он. Тихо. — Волх уже воет. И точно, издалека, из посёлка, донёсся второй вой. Длинный. Низкий. Не вопрос. Требование. Мы шли быстро: Яр впереди, я за ним. Он больше не болтал, его спина была напряжена так, что это было заметно через куртку. Яр несколько раз оборачивался — не на лес, на меня, — будто проверял, что я ещё здесь, что я ещё стою, что я не растворилась, не исчезла, не ушла в тот изнаночный мир, откуда нет возврата. Волх ждал на опушке. Он увидел бинт на моей руке и что-то в его глазах оборвалось. Я это видела: как его лицо, обычно каменное и неподвижное, прошло рябью и за одну секунду на нём сменились ярость, страх, и что-то третье, безымянное, от чего его зрачки расширились во всю радужку. Он шагнул ко мне. Взял забинтованную руку. Поднёс к лицу. Я думала — посмотрит. Он понюхал. Втянул воздух медленно, глубоко, прижавшись носом к бинту, к моему запястью, и рябь на его коже пошла волнами, низкое рычание поднялось из его груди. — Кто? — сказал он. Одно слово. Обращённое к Яру. — Она сама, — сказал Яр. — Ты бы видел. Братишка, ты бы, блядь, видел. Волх опустил мою руку внизу, но не выпустил из пальцев запястье. — Больше, — сказал он, и его голос был как гравий на дне реки, — не режь себя. При мне. — Это моя работа, Волх, — устало ответила я. — Я знаю, — он наконец разжал пальцы. Посмотрел на меня, и в его звериных, бездонных глазах стоял такой концентрированный голод, что воздух между нами загустел и стал горячим. — Поэтому и говорю. Не при мне. Зверь… — он сглотнул. Кадык дёрнулся. — Зверь не понимает. Кровь. Твоя. Он хочет… — рычание оборвало фразу, и Волх резко отступил, будто его оттолкнули, и отвернулся. Я видела, как его спина ходит ходуном, как лопатки двигаются под кожей нечеловечески, слишком широко, слишком подвижно. Яр встал рядом со мной. Плечо к плечу. Его дыхание тоже было неровным. — Добро пожаловать в стаю, маршал, — сказал он. Без улыбки. С чем-то, что в другом контексте я назвала бы благоговением. — Пойдём. До темноты надо дотащить твой спальник в баню. И желательно привинтить его к полу, потому что иначе утром он окажется между нами, а ты в нём, а мы… Мы не будем виноваты, это инстинкт. Небо над тайгой темнело быстро. Четыре часа до ночи превратились в два.