Помурлычь меня тихо по имени

Барсуков ждал в кабинете на третьем этаже, за дверью с табличкой: «Барсуков С.И., начальник оперативного отдела». Буквы потёртые, табличка старая, как и всё в этом здании. Функциональное, без излишеств. Кабинет был маленьким: стол, два стула для посетителей, шкаф с папками, окно с видом на внутренний двор. Один из парадоксов нашего управления — почти все окна вели во внутренний двор, даже если не должны были, за годы работы здесь, впрочем, это перестало меня удивлять. На столе стояли ноутбук, лампа, три пустых кружки от кофе и фотография в рамке: женщина, мальчик лет семи, собака. Семья. Та, что ждала дома, пока Сергей Ильич Барсуков разбирался с хтоническими тварями изнанки, ведьмами, местным фольклором и берсерками из тайги. Стула было два. Нас — трое. Волх посмотрел на стулья, на меня, на Яра и решил молча. Встал у стены за моей спиной, скрестил руки. Привычная позиция — за ними. Прикрыть спину, держать периметр под контролем в незнакомой обстановке, даже дружественной. Яр вольготно развалился на стуле, закинул ногу на ногу, колено повисло в сантиметре от стола. Поза казалась расслабленной, но через связь я чувствовала пружину, сжатую и готовую к прыжку. Я села на второй стул: спина прямая, руки на коленях. Картина маслом: Маршал Камаева, на докладе. Обычно хватало бумажных отчетов, звонков и сданных в архив материалов, если меня вызывали на ковер начальства, значит я накосячила. Серьёзно накосячила и прикрыть глаза на своевольные решения не получится. Барсуков смотрел на нас троих. Его серые глаза, цепкие, холодные, считывающие, прошлись по нашей конфигурации: я в центре, Яр справа, Волх сзади. Треугольник. Он запомнил. Этот человек запоминал всё. — Рапорт, — сказал он и открыл ноутбук. — Устный. Потом письменный, в течение трёх суток. Начинай, Камаева. С момента высадки в квадрате четырнадцать. И я начала, ровно, хронологически, профессионально. Высадка. Маршрут. Обнаружение аномальной зоны. Первый контакт с берсерками. Ловушка. Бой. Чёрная речка. Изнанка. Твари. Ритуал связывания. Эвакуация. Я говорила сухими стерильными фактами, как под запись называя координаты, время, количество тварей, тип повреждений. Язык рапорта был привычен для меня, как собственное дыхание. Который год в управлении, сотни рапортов, одинаковых, как патроны в обойме. Барсуков слушал, печатал, не перебивал. Пока я не сказала ритуал. — Стоп, — он поднял руку ладонью вперёд. — Подробнее. Ритуал связывания. Кто инициировал? — Я, — мой голос был спокоен и уверен, да, мы могли пережить произошедшее, я бы даже скорее всего полностью восстановилась, кровь не перестала течь по моим жилам. — На основании чего? — Оперативная необходимость. Берсерки ослаблены. Изнанка активна. Без связи — гибель всех троих, — я лукавила, преувеличивая последствия, понимая, что свидетелей там не было. Не гибель. Их могло ожидать кое-что похуже гибели, как и их отца. Поэтому я до последнего не хотела пускать их на изнанку, и поэтому чувствовала ответственность, что не справилась сама. — Ты знала протокол связывания? — Базово. Из учебных материалов. Третий курс подготовки. — Третий курс подготовки даёт теорию парного связывания, не тройного. И тем более не через кровавый ритуал. Не с берсерками вымершего вида, — его глаза остановились на мне, ровные, без обвинения, но точные. — Камаева. Ты провела ритуал, которого нет в учебниках или даже в памяти малых народностей и замшелых деревенских ведунов. По интуиции. В полевых условиях. С двумя объектами, чья магическая природа не исследована полтора столетия. Ты понимаешь, как это выглядит? — Безответственно, — сказала я. — Безумно, — поправил он. — Безответственно — это выйти без бронежилета. Безумно — это вскрыть себе вены в ритуальном круге между двумя многовековыми хищниками и надеяться, что получится. Через связь толкнулся волхов импульс, тёмный, горький. Он считал, что Барсуков был прав. Я могла умереть. И утащить их за собой, этого не было в его приоритетах, но оно камнем лежало на моей совести. — Получилось, — сказала я. — Получилось, — согласился Барсуков. — И теперь последствия… Маркова прислала результаты. Второй ранг, все трое. Кольцевая подпитка. Синхронизированный пульс. Кровавый дар с подпиткой от оборотней, — он откинулся в кресле и потёр переносицу. Жест усталый, человеческий. — Камаева. Ты создала оружие. Тройную боевую единицу второго ранга. Управление не отпустит вас и ты это знаешь. — Знаю. — И они, — кивок на Волха, на Яра, — знают? — Знаем, — сказал глухо Волх от стены. — Мы это уже обсуждали. Барсуков повернулся к нему. Медленно. Посмотрел снизу вверх, из кресла на стоящего у стены берсерка, и в его серых глазах была не опаска. Было узнавание. Через поколения, через века, через войны — одинаковые глаза. Глаза людей, которые видели всякое и научились выживать. — Четыреста… Нет, ты — шестьсот лет, — сказал Барсуков. — В тайге. С ограниченными контактами с цивилизацией. Почему? Волх помолчал. — Люди, — сказал он одно слово, которое по его мнению должно было всё объяснить. — Люди? — Мы убивали тварей на границе между мирами и тех, кто сходил с ума от безнаказанности или не в силах перестроиться под другие времена. Без приказов, без управлений. Просто убивали, потому что больше некому было, — его голос звучал ровно, низко, без интонаций. — Потом пришли люди. С ружьями. Потом с магией. Потом с приказами. Захотели использовать нас и мы ушли. Дальше, глубже в тайгу. — И убивали тварей там. — И убивали тварей там. Кто-то должен. Тишина. Барсуков смотрел на Волха. Волх смотрел на Барсукова. Два взгляда, стальной и золотой. Два солдата из разного времени, но одной войны. — Сейчас, — сказал Барсуков медленно, осторожно, — управление — не те люди с ружьями. Мы не загоняем оборотней в клетки, не вешаем ошейники. У нас контракты. Юридические. С правами, обязанностями, зарплатой. Медицинское обеспечение. Жильё… — он помедлил. — Свобода уволиться и уйти в любой момент. По заявлению. — Свобода уволиться, — повторил Волх, пробуя слова на вкус. — Бумажка с подписью. И нас отпустят? — Да. — Врёте. Барсуков не вздрогнул. Не обиделся. Лицо осталось неподвижным. Но я видела морщины у глаз — глубже, тяжелее. — Не вру, — сказал он. — Камаева — свидетель. За пять лет четверо оперативников подали заявление на выход. Все четверо ушли. Живые, свободные, с документами и пенсией. Один открыл кофейню в Калуге. Другая уехала в Новую Зеландию. Мы не держим. — Потому что они не оружие, — сказал Яр. Тихо, со стула, без ухмылки. — Четвёртые ранги, пятые… Расходный материал, легко заменить. А мы… — А вы незаменимы, — закончил Барсуков. — Пока. Да, верно. И именно поэтому свобода уйти для вас будет подтверждена лично мной. Письменно, мы заключим контракт, с печатью управления и моей подписью. Потому что, — он посмотрел Яру в глаза, — незаменимое оружие, которое чувствует себя запертым, стреляет в хозяина. Я не дурак и не хозяин. Я работодатель. Разница существенная. Яр прищурился. Через связь пришла его оценка: быстрая, звериная, инстинктивная. Считывание. Не слов, а тела. Пульс ровный, зрачки не расширены, потоотделение нормальное, микромимика стабильная. Не врёт. Или врёт настолько хорошо, что зверь не различает. — Волх? — спросил Яр вслух. Через связь — запрос старшему. Волх от стены потянулся. Не физически, а магически. Через связь, через меня, к Барсукову, используя моё присутствие в комнате как антенну. Его зверь принюхался: запах, пульс, химия тела, намерения. И лег обратно. Спокойно. Без рыка, без шипения. Свой. — Хорошо, — сказал Волх. — Контракт. Покажите. Барсуков без паузы, без промедления, готовый к любому исходу, достал из ящика стола три подготовленные заранее папки. Я посмотрела на документы. На Барсукова. Они явно были подготовлены до разговора, до медосмотра, возможно даже до Дорохова. Ещё вчера, когда он стоял на аэродроме. — Вы были уверены, — сказала я. — Я был готов, — поправил он и открыл первую папку, положив её передо мной. — Стандартный контракт оперативника. Адаптированный. Пункт семь — свобода выхода. Пункт двенадцать — жильё. Служебная квартира, трёхкомнатная. — Он поймал мой взгляд. — Я… предположил. — Правильно предположили, — сказала я, мысленно ликуя, что не придется ютиться в моей квартире. Яр наклонился и принялся читать. Его рыжие брови ползли вверх — медленно, по мере чтения. — Зарплата, — сказал он. — Тут написано зарплата. Деньги. Ежемесячно. — Да. — За убийство тварей. — За оперативную работу, — уточнил Барсуков. — Убийство тварей — часть оперативной работы. — Нам будут платить, — Яр поднял голову и посмотрел на Волха. Через связь я почувствовала его изумление, искреннее, детское. — Волх. Деньги. За то, что мы делали бесплатно веками. — Я слышу, — сказал Волх. Голос звучал ровно, но через связь сквозила тёмная, горьковатая ирония: «Первый контракт за всё время, шестьсот лет бесплатной работы, дураки…» Я подавила улыбку, но не до конца. Предательский уголок рта дрогнул. — Пункт четырнадцать, — сказал Барсуков. — Особые условия. Оперативная группа Камаевой не разделяется. Задания только вместе, без исключений. Я внёс это лично, — его глаза остановились на мне. — Потому что знаю тебя, Камаева. Знаю, как ты работаешь. Одна. Больше — нет. Ты не одна. Это приказ. И условие контракта. И, если хочешь, просьба. Личная. Через связь пришёл волхов отклик, тёплый, одобрительный. Этот человек понимал. Не связь, не магию, не зверей — меня. Мой паттерн. Встать между. Принять на себя. Уйти одной. И он закрывал эту дверь так, как умел лучше всего. Контрактом с печатью. — Принято, — сказала я тихо. — У нас всё равно пока есть некоторые трудности с разделением… Барсуков кивнул и закрыл ноутбук. — Квартира будет завтра. Адрес пришлю. Тихий район, ближе к окраине центра. Деревья, парк рядом. Я… учёл. Волх кивнул. Через связь я почувствовала его благодарность — невысказанную, тяжёлую, как камень, положенный в чужую руку. Барсуков встал, обошёл стол и подошёл к Волху. Близко. Непозволительно близко для чужака, для человека, стоящего перед берсерком и протянул руку. Волх посмотрел на неё. Жилистая, немолодая, с обручальным кольцом на безымянном пальце. Потом на Барсукова. На серые глаза, на морщины, на шрам на брови. Пожал. Его огромная ладонь сомкнулась на барсуковской осторожно, сдержанно, с тем контролем силы, который был привычкой столетий. Рукопожатие длилось три секунды. Ровно. Достаточно. Барсуков повернулся к Яру. Протянул руку. Яр, на чье лицо вернулась ухмылка, бледная, но настоящая, пожал. Крепко. По-человечески. — Добро пожаловать в управление, — сказал Барсуков. Сухо, без пафоса, как и всё, что он делал. — Не подведите. — Не подведём, — сказал Яр.

***

Коридор. После кабинета. Свет люминесцентный, привычный. Запах кофе, линолеума, казённых стен. Я шла между ними, шаг синхронный, три пары ног, один ритм. — Тихий район, — сказал Яр задумчиво. — Парк. Деревья. Это далеко отсюда? — Минут двадцать на метро. — Подземный поезд… — пробормотал Яр медленно, по связи прошлась волна паники. Я остановилась. Посмотрела на него. На Волха. Два берсерка, четыреста лет в тайге, которые боялись метро. — Он быстрый, — попыталась успокоить я. — Под землёй. Где много людей, — протестующе заворчал Яр. — Да. Через связь прокатился двойной импульс, одинаковый. Под землёй. Тоннели. Закрытое пространство. Без неба. Без ветра. Зверь Волха ощетинился. Зверь Яра, из-под моих рёбер, заскулил. — Или на такси, — быстро сказала я. — Машина. По земле. С окнами. — Такси, — сказал Волх твёрдо. — Такси, — подтвердил Яр. — Навсегда. До конца жизни. Только такси. Я коротко, непроизвольно фыркнула, звук вышел совершенно не маршальский, и оба повернули головы, и оба услышали, и через связь толкнулся яров всполох: «Она смеётся. Она СМЕЁТСЯ. Я хочу снова услышать этот звук. Ещё. Всегда». — Идёмте, — сказала я устало. — Домой. Не в комнату. Не в казённое помещение. Домой. Слово было новым для всех троих. Звучало странно, непривычно, как ботинки, которые ещё не разносились. Жмут немного, но форма правильная и размер правильный. Разносятся. Я вышла на улицу. Они следом, по бокам, плечо к плечу. Город ударил всем разом: звуками, запахами, цветом, объёмом, октябрьским воздухом, мокрым, с привкусом выхлопа и палой листвы. Люди были везде: тротуары, переходы, остановки. Машины текли по дорогам сплошным потоком, тут и там раздавались гудки, визг тормозов. Волх замер на крыльце, ноздри раздулись, зрачки сузились. Зверь запустил мгновенное сканирование: «Угроза — не угроза — угроза — не угроза — МНОГО — СЛИШКОМ МНОГО…» Я взяла его за руку и переплела наши пальцы. Яр с другой стороны шагнул вперёд первым, принимая удар города на себя. Его зверь, наполовину во мне, наполовину в нём, дрожал, но Яр тянул. Вперёд. Не убегая. Потому что за ним — я. И за мной — Волх. Я вызвала такси с телефона, пока Яр наблюдал через плечо. Его глаза, янтарные, круглые, заворожённые, следили за моими пальцами на экране. Касание, свайп, набор адреса, кнопка вызвать. Экран мигнул. Жёлтая машинка-иконка поехала по карте к нам. Три минуты. — Ты, — сказал Яр медленно, — потрогала стекло. И где-то в городе человек сел в машину и едет к нам. Потому что ты потрогала стекло. — Да. — Как? — Интернет. — Это слово ничего мне не объясняет. — Потом… — Ты говоришь потом каждый раз, когда не знаешь, как объяснить. — Я знаю, как объяснить. Я не знаю, как объяснить тебе. Проще будет показать. Через связь пришёл волхов отклик. Тихий. Почти весёлый. Почти. Я начала подозревать, что возможно Яр просто снова выделывается, привлекая внимание и знает про всемирную паутину немного больше, чем хочет показать. Волх стоял рядом, моя рука всё ещё была в его, пальцы переплетены, он смотрел не на телефон, не на Яра, а вокруг. На людей. На тротуар. На женщину с коляской, прошедшую в метре от нас. На старика с собакой, маленькой, лохматой, на поводке. На мальчишку с рюкзаком в наушниках, который прошёл сквозь нас, не подняв головы, не заметив двухметрового берсерка с золотыми глазами, потому что город — такое место, где никто ни на кого не смотрит. И это было для Волха спасением. Его зверь, чёрная рысь, осваивался. Медленно, по запаху, по звуку. Категоризировал: машины — не живое, не угроза, шумное, игнорировать. Люди — много, не угроза, равнодушные, игнорировать. Собаки — мелкие, не угроза, забавные. Голуби — еда? Не еда. Наверное. Такси, жёлтое, приземистое, с номером как на экране, подъехало и остановилось. Водитель, парень лет тридцати, бородатый, в кепке, посмотрел в окно. На нас. На двухметрового Волха с золотыми глазами и шрамами. На рыжего Яра, с клыками, которые опять не убирались до конца. На меня между ними, с забинтованной рукой и кровоподтёком на скуле. Водитель медленно моргнул. Потянулся к кнопке блокировки дверей, но передумал, увидев в моей руке телефон и, возможно, приняв нас за борцов или ролевиков. — Заказ? — спросил он осторожно через приоткрытое окно. — Да. Садимся, — скомандовала я, открыв заднюю дверь и посмотрела на Волха. Вырисовывалась проблема, очевидная и физическая. Два метра ростом, широкие плечи, а заднее сиденье стандартное и не рассчитано на четырёхсотлетнего берсерка, который шире дверного проёма. Волх оценил молча. Его глаза прошлись по машине, по двери, по зазору. Через связь я уловила расчёт, холодный и точный. Он нагнулся, развернулся и протиснулся на заднее сиденье. Машина просела, рессоры жалобно скрипнули, его колени упёрлись в спинку водительского кресла, и водитель дёрнулся вперёд, прижатый к рулю. — Извините, — сказал Волх из-за собственных колен. Я села рядом с водителем, на переднее сидение. Яр — с другой стороны от Волха. Яр закинул руку за мою спину на спинку переднего сиденья, расстроенный, что мы не на одном сидении, но втроем мы бы скорее всего просто не поместились. Водитель посмотрел в зеркало заднего вида на них двоих. Его выражение лица представляло собой образец профессионального нейтралитета таксиста, который видел всё и не комментировал ничего. — Едем, — сказал он, включил навигатор и тронулся. Город поплыл за окнами с нового ракурса: не сверху, из вертолёта, не из тонированного внедорожника управления. Изнутри. На уровне улицы. Тротуары, витрины, деревья, люди, жизнь. Яр прижался к стеклу лбом, как утром в комнате, когда увидел кошку. Его дыхание оставляло на стекле круглые пятна пара, и он не замечал, потому что за окном мелькал целый калейдоскоп неизвестных ему вещей и он просто не успевал рассмотреть всё, но очень старался. Волх молчал, смотрел в лобовое стекло. Лицо каменное, неподвижное, но через связь тёк поток. Непрерывный. Не тревога, а впитывание. Зверь перестал категоризировать угрозы и начал запоминать. Улицы, повороты, расстояния, здания. Он считал деревья, каждое, по породе, по возрасту, по состоянию, и это было его способом осваивать чужую территорию: по деревьям, потому что деревья понятны. «Липа, — через связь. — Старая, восемьдесят лет, здоровая. Тополь, молодой, тридцать, болеет — тля. Берёза, шестьдесят, крепкая. Клён…» Я слушала его внутренний каталог. Его способ держаться. Четыреста лет в тайге, и теперь он считал городские деревья, как считал таёжные кедры, и в этом была логика. Его логика, звериная. Территория — это деревья. Знаешь деревья — знаешь территорию. Знаешь территорию — безопасно. Машина свернула к набережной. Река — серая, маслянистая, с отражением облаков. — Река, — сказал Волх тихо. Первое слово за всю дорогу. — Грязная. — Городская, — сказала я. — Грязная, — повторил он без осуждения. Просто констатация. Его зверь принюхался. Через связь я уловила волховы ощущения: вода пахла металлом, химией, людьми. Не как Чёрная речка: живая, ледяная, пахнущая камнем и хвоей. Другая вода. Городская. Больная. — Есть чистые реки за городом, — сказала я. — Можем съездить. Потом. — Потом, — сказал Волх. И через связь, впервые, я почувствовала тёплый юмор. Его собственный, направленный на меня: «Потом. Твоё любимое слово». Я сжала его пальцы, заведя руку за спину и послала мысленно короткое: «Засранец». Через связь пришёл его ответ, невербальный, тяжёлый и тёплый, как нагретый камень.

***

Машина остановилась у дома: сталинка, шесть этажей, жёлтый фасад, арка во двор. Старое, крепкое, с высокими потолками — я знала, что в сталинках они были примерно три двадцать, — и именно поэтому Барсуков выбрал этот дом, не смотря на стоимость и ценность этой квартиры. Потолки. Для Волха. Я вышла, они — следом. Волх вытиснулся из машины, распрямился, хрустнул позвоночником. Яр выскочил мгновенно, по-кошачьи, и встал, оглядываясь. Двор был тихий, со скамейками, с клумбами, с облетевшими кустами шиповника. Детская площадка пустая — октябрь, школьный день. Два тополя, рябина, голубь на бордюре. Яр посмотрел на рябину. Потом на тополь. Потом вверх, на небо, серое, низкое, осеннее. — Звёзд не видно, — сказал он тихо. — Ночью будет видно? — Нет. Засветка. Город слишком яркий. Через связь кольнула тоска, короткая и острая и образ: звёзды над тайгой, миллиарды, россыпью, от горизонта до горизонта, так близко, что казалось нужно лишь протянуть руку. Здесь ничего. Оранжевое свечение фонарей и пустое небо. — Мы можем выезжать за город, — сказала я быстро. — Лес, ночь, звёзды. Управление выделит транспорт. Или сами, на выходных. Яр посмотрел на меня. Лицо серьёзное, без ухмылки. Глаза янтарные, с карими крапинками, тёплые. — Ты будешь с нами, — сказал он. Не вопрос, а утверждение. — За городом. В лесу. Ночью. Под звёздами. — Буду. — Обещай. — Обещаю, Яр. Он кивнул. Через связь легло якорем моё обещание, как камень на дно реки. Тяжёлое, надёжное, неразмываемое. Лестница в подъезде была широкая, сталинская, с лепниной на потолке и чугунными перилами. Нам нужен был третий этаж. Дверь оказалась новая, металлическая, с электронным замком. Я приложила ключ-карту, раздался щелчок и вспыхнул зелёный огонёк. Внутри, как и было обещано, нас встретили три комнаты, кухня, ванная. Коридор широкий, длинный. Потолки три двадцать. Окна большие, на две стороны: двор и на дорогу. Мебель минимальная, казённая, новая: кровать — большая, очень большая, как в управлении, но больше, — диван, стол, стулья, шкаф. Пустые стены, чистый пол, запах свежий: краска, дерево. Волх вошёл первым, поддавшись инстинкту проверить территорию. Его тяжёлые, медленные шаги прошлись по каждой комнате. На кухне он заглянул в каждый шкаф. В ванной — проверил закутки. В спальне и комнатах — осмотрел углы. После вышел на балкон, посмотрел вниз, вверх, по сторонам. Через связь его зверь принюхивался: «Территория чистая, безопасная. Выходы — дверь, балкон. Стены крепкие, окна закрываются. Потолки высокие. Можно остаться, безопасно». Волх вернулся в коридор. Встал и посмотрел на потолок, на расстояние между его макушкой и лепниной. Лицо каменное, но через связь, тихо, очень тихо, очень глубоко, пришло облегчение. Тяжёлое, как выдох после минутной задержки. Можно дышать. Можно стоять прямо. Яр носился по квартире, из комнаты в комнату, как кот в новом доме — обнюхивал. Буквально. Нос прижимался к стенам, к мебели, к подоконникам. Зверь, наполовину в нём, наполовину во мне, метил. Не физически, а магически — запахом, присутствием. Через связь я чувствовала, как рыжая рысь оставляла метки: здесь моё, здесь моё, здесь моё. Каждый угол, каждый косяк. — Кухня! — крикнул он из кухни. — Рада! Тут плита! — Газовая, — крикнула я из коридора. — Можно готовить! — Для этого она и нужна. — Волх! — Яр вылетел из кухни в коридор мимо меня, глаза горящие. — Плита! С огнём! Не надо костёр разводить! — Я видел, — сказал тихо Волх из спальни. — Горячая вода? — Есть! — крикнул Яр, проверив. Из кухни донёсся звук воды из крана. — Горячая! Сразу! — Слышал, — повторил Волх. И через связь снова пришёл этот тёмный тихий юмор, который был новым, который появился здесь, в квартире с лепниной на потолке: «Без костра. Четыреста лет с костром, а теперь кран. Повернул — горячая. Повернул — холодная. Мир изменился. Мы тоже». Я стояла в коридоре между кухней и спальней. Между Яром и Волхом, на привычном месте. Единственном месте, где мне было спокойно и которое я начала считать домом до того, как оно обрело физическое воплощение. Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Три сердца, один ритм. Мурлыканье под рёбрами — фоновое, тихое, постоянное. Раздался звонок телефона. Барсуков. — Камаева. Квартира устраивает? — Устраивает. Спасибо, Сергей Ильич. — В холодильнике продукты, базовый набор. Список магазинов района на столе в кухне, но ты и сама разберешься. Банковские карты и документы выдадим завтра. И… — Короткая пауза. — Камаева. — Да? — Там двор. Во дворе рябина. — Вижу. — Под рябиной в это время обычно сидит кошка. Серая. Живёт в подвале, дворовая, бесхозная. Я подумал… может… — он откашлялся, неловко, по-барсуковски. — Для адаптации. Кошачьим рядом с кошачьими. Я не знаю, как это работает. Я предположил. Я молчала. Секунду. Две. Горло сдавило от эмоций. — Правильно предположили, — сказала я вновь. Тише, чем раньше. Он повесил трубку без прощания. По-барсуковски. Я убрала телефон и открыла глаза. Яр стоял в дверях кухни с яблоком из холодильника. Волх — в дверях спальни, с полотенцем из ванной, лицо было мокрое, он снова умылся горячей водой, я с усмешкой подумала, что они неправильные кошки, которые любят воду. Оба смотрели на меня с двух сторон коридора. Золотые и янтарные глаза. — Во дворе, — сказала я, — под рябиной кошка. Серая. Яр замер, яблоко застыло на полпути ко рту. Через связь рыжая рысь вскинулась: уши торчком, хвост трубой. «Кошка? Сородич? ГДЕ?» — Барсуков думает, что вам будет проще рядом с кошачьими, надеюсь, он не будет на каждом шагу и дальше подкидывать нам серых котят… Хотя, может, это всё ещё та же кошка, что и в управлении, — я замолчала, задумавшись. Если честно, я бы не удивилась, если бы он действительно подкинул нам всё ту же понравившуюся Яру, возможно даже не самую обычную метафизически кошку. Не как шпиона, как няньку для двух вырванных из привычной среды обитания оборотней. — Барсуков, — медленно сказал Волх, — умный человек. — Хочу, — сказал Яр. Мгновенно, без паузы. — Хочу кошку. Можно взять домой? Хочу. Сейчас. — Она дворовая. Дикая. Может не пойти, — вяло возразила я, понимая, что спорить бесполезно и не хочется. Яр посмотрел на меня, с яблоком в зубах. С янтарными глазами. С лицом, на котором была написана абсолютная, безоговорочная, нечеловеческая уверенность. — Пойдёт, — сказал он, прожевав. И через связь рыжая рысь громко и убеждённо мурлыкнула. «Кошка пойдёт».