Помурлычь меня тихо по имени

Утро просочилось сквозь шторы серым октябрьским светом. Город за стеклом жил: шуршали машины, звучали голоса, выла сирена где-то далеко. Чужие звуки. Нормальные звуки. Я снова проснулась от мурлыканья. Своего. Грудная клетка вибрировала, звук шёл изнутри, непроизвольный, я лежала с закрытыми глазами и думала: «К этому придётся привыкнуть». Яр лежал спереди, не сдвинувшись за ночь ни на миллиметр. Его лицо — на моей шее, руки — на моей спине. Дыхание звучало ровно, сонно, медленно. И, я почувствовала кожей, на его губах во сне играла улыбка. Волх всё ещё лежал сзади, но его рука, которая лежала на яровом плече, переместилась вниз, на моё бедро. Тяжёлая, горячая ладонь лежала теперь на внешней стороне бедра, пальцы были расслаблены. Собственническая даже во сне. Я осторожно пошевелилась. Яров зверь под рёбрами встрепенулся, я почувствовала его: рыжая рысь, маленькая, тёплая, свернувшаяся, пригревшаяся. Не желающая полностью уходить от меня. Я потянулась внутрь, к зверю. Тронула мягко, спрашивая: «Эй… Как ты?» Мурлыканье зазвучало громче. Рысь потянулась, зевнула и я почувствовала этот зевок, растяжение челюстей, розовый язык, мелкие белые клыки, ткнулась носом в рёбра: «Тут. Хорошо. Не прогоняй…» «Не гоню, — подумала я. — Живи». Чёрная рысь ревниво фыркнула: «Избалованный котёнок». Я почувствовала, как он попытался потеснить её в нашем пространстве, занять больше места, но разомлевший рыжий не двинулся. И чёрный зверь смирился, с достоинством оскорблённого монарха, вынужденного делить трон. Я улыбнулась в тишину утра, наблюдая за этой метафизической вознёй. Спустя пару минут раздался тихий, деликатный стук в дверь: два коротких, пауза, ещё один. Волх проснулся мгновенно, его рука на моём бедре рефлекторно сжалась. Зверь перетек из сна в реальность меньше чем за секунду и начал сканировать дверь раньше, чем Волх открыл глаза: «Дверь, чужой, расстояние три метра, угроза?» — Тихо, — прошептала я. — Чувствуешь, кто там? — Старик, — сказал он хрипло, сонно. — Барсуков. — М-м-м, — прохрипел Яр в мою шею. — Пфмнт… ш-шо… — Утро. Барсуков ждёт за дверью. — Н-н-не-е-ет. — Яр, — настойчиво позвала его я. — Пять минут… — Сейчас. Яр страдальчески застонал, отлипая от меня физически, по сантиметру, с таким звуком, будто у него отдирали пластырь с волосами, и перекатился на спину. Лицо было сонное и помятое, с отпечатком моей ключицы на щеке. Волосы торчали в разные стороны, как антенны. Его глаза, смотревшие на жестокий мир, были мутные, янтарные, несчастные. — Ненавижу цивилизацию, — сообщил он потолку. — Я ночной житель… — Ночной житель ночью дрых без задних лап, — ехидно заметила я. — Я кот, сплю когда хочу, и где хочу… — простонал он недовольно в ответ. — Энергосберегающее создание. Я встала, одёрнула майку, провела пальцами по волосам, безуспешно приглаживая волосы, и открыла дверь. Сергей Ильич был относительно свеж и бодр, выбрит, в той же куртке, что и вчера, с двумя папками под мышкой и бумажным пакетом в руках. Из пакета торчали три стакана кофе и доносился запах горячей выпечки, масла и сахарной пудры. — Пончики, — сказал Сергей Ильич ровно. — Из пекарни на углу. Дорохов сказал вам нужен отдых и усиленное питание. Я интерпретировал по-своему, надеюсь, угадал. Я посмотрела на пончики, на кофе, на Сергея Ильича, стоящего в коридоре управления с бумажным пакетом в руках. — Три кофе, — сказала я. — Три. — Вы не знаете, что они пьют. — Чёрный, без сахара. Для всех троих, — он поймал мой взгляд. — Интуиция. Тридцать лет с оперативниками. Из-за моей спины раздался шорох. Яр выползал из кровати к двери, босой, в одних штанах, потрепанный, как вся наша жизнь. Он потянул носом и через связь пришел полубессвязный поток сознания: «Выпечка, масло, сладкое, дай!» — Пончики, — сказал Яр тем восторженным тоном, которым другие произносят: «Золото!». — Пончики, — подтвердил Сергей Ильич. — Кофе. И, — он вручил мне папки, — Регистрационные формы. Для ваших… — он посмотрел на Яра. На его голый торс, янтарные глаза и рыжий хаос на голове. — …сожителей. — Сожителей, — повторил Яр, словно пробуя слово. — Звучит… бюрократично. — Добро пожаловать в двадцать первый век, — сказал Сергей Ильич. И ушёл прочь по коридору, не оборачиваясь. Яр забрал пакет, Волх, уже тоже вставший и одевшийся, забрал папки. Открыл. Пролистал. — Форма регистрации сверхъестественного существа в Управлении Паранормальным и Сверхъестественным, — прочитал он медленно. — Пункт первый: полное имя. Пункт второй: дата рождения. Пункт третий: вид. Пункт четвёртый: подвид. Пункт пятый: семейное положение, — мы втроем уставились на форму, как баран, на новые ворота. Пункт пятый имел галочки: холост / в браке / сожительствую / вдовец / иное (указать). — Иное, — сказал Яр, заталкивая пончик в рот и уделав сахарной пудрой щеки и нос. — Определённо иное. Волх взял ручку. Посмотрел на форму. Посмотрел на меня. — Рада Андреевна Камаева, — сказал он, читая шестой пункт, ровно, без выражения. — Контактное лицо. Родственник или ответственный представитель, нужное подчеркнуть. — Ответственный представитель, — повторила я. — Это определенно ближе к правде. — Ты и то, и другое, — сказал Волх. И начал заполнять. Полное имя: Волх. Фамилия: — Дата рождения: приблизительно 1450-й год. Вид: берсерк. Подвид: рысь. Семейное положение: …Он поставил галочку: иное. И в графе «указать», почерком тяжёлым, ровным, старым, почерком человека, который учился писать гусиным пером, а после переучивался не раз другими инструментами, вывел одно слово: стая. Яр заглянул через его плечо. Прочитал. Фыркнул, от чего пудра разлетелась с губ в разные стороны. Забрал вторую форму, свою, заполняя её быстро, размашисто, неразборчиво. В графе «семейное положение» — та же галочка. Иное. То же слово — стая. Я стояла у окна, с черным кофе без сахара и смотрела на них, двух мужчин за столом, заполняющих бюрократические бумажки. Волх — сосредоточенный, аккуратный, с ручкой, зажатой в огромной руке, — выводил осторожно буквы. Яр — небрежный, быстрый, с пончиком в левой руке и ручкой в правой, — умудрялся ставить кляксы шариковой ручкой. За окном просыпался Новосибирск. Серый, октябрьский, живой. Серая кошка на газоне во дворе умывалась лапой. «Стая», — подумала я. Глотнула кофе. Горький. Горячий. Правильный. На забинтованной левой руке, под бинтом, порезы чесались. Заживали. Быстрее обычного. Связь кормила тело, и тело зарастало, и зуд был — хорошим, но бесящим. Я посмотрела на руку. На бинт. На пальцы — целые, подвижные, с обкусанными ногтями. — «В последний раз», — подумала я, это была не клятва или обещание, знание, тихое, ясное, как утренний свет. В следующий раз, когда рука потянется к ножу, два зверя под рёбрами поднимут головы. Два сердца в груди ускорятся. Два мужчины, где бы они ни были, почувствуют и придут. Не потому что должны. Потому что — стая. — Рада, — позвал Яр от стола. С пудрой на носу. — Тут вопрос, — сказал он, зажав ручку в зубах, форма лежала раскрытая перед ним, палец — на строчке. — «Особые навыки и способности, представляющие оперативный интерес». Это что — резюме? — Это регистрационная форма, — сказала я, не удивляясь, что он использовал именно этот термин и вообще знал о его существовании. Их сложно было назвать дремучими староверами, скорее отшельники, которые быстро учились и нахватались там и тут знаний. Они сказали, что не были в большом городе много лет, не интересовались мироустройством, но подозрительно ловко использовали транспорт, электричество, канализацию, вполне сносно и грамотно писали… — Это резюме. Они хотят нас нанять, — он вытащил ручку из зубов, прищурился. — Что написать? «Могу превращаться в рысь и убивать тварей когтями»? Или скромнее? — Напиши правду, — сказал Волх, не поднимая головы от своей формы. — Трансформация. Регенерация. Повышенные сенсорные способности. Боевой опыт. — Боевой опыт, — повторил Яр. — Четыреста лет боевого опыта. Это много или мало для новосибирского рынка труда? — Яр. — Ладно, ладно… — он записал под диктовку быстро, размашисто, почерк — как кардиограмма в приступе. — Готово. Что дальше? «Образование»? У меня нет образования. У меня есть четыреста лет жизненного опыта и брат, который заставлял читать книги. — Я не заставлял, — сказал Волх. — Ты клал мне книгу на грудь, когда я спал, и ждал, пока я проснусь и начну от скуки, — это многое объясняло, хотя я не знала, какие именно книги Волх подбрасывал Яру. — Это не принуждение. Это стратегия. Я слушала, пила кофе и смотрела, как два берсерка, возможно последние на земле, заполняли бюрократические бумажки и препирались. Как, возможно, и четыреста лет до этого. Вскоре вновь раздался стук в дверь, но в этот раз это был не Барсуков. Через связь, через чутьё Волха: «Женщина, молодая, запах — бумага, чернила, духи, нервозность». Я открыла. Девочка. Лет двадцати. Форма управления — свежая, отглаженная, с иголочки. Папка в руках. Широкие, любопытные глаза за стёклами очков. — М-маршал Камаева? — голос звучал тонко, с дрожью. — Серова, канцелярия. Мне поручено… — её глаза нашли их за моим плечом, сидящих за столом. Волх — в профиль, шрам, золотые глаза. Яр — развёрнутый, ухмылка, пудра на носу, рубашка расстёгнута на три пуговицы. — …п-поручено… — она сглотнула, порозовела как помидоор. — …сопроводить вас на плановый медицинский осмотр. В крыло госпиталя. Через связь пришел яров импульс, горячий, самодовольный. Он, разумеется, заметил румянец. Его ухмылка стала на полтона наглее. Я, через связь, адресно, только ему, послала: «Нет». Яр ответил так же, только мне: «Я же только смотрю». Повисла пауза, прежде чем от Яра пришел горячий, удивленный всполох, а затем ликование, я почувствовала, как именно он интерпретировал мои слова, но не успела возразить. Ухмылка угасла и на её место пришло другое, теплое и мягкое: «Я твой, маршал, только твой». — Ведите, Серова, — сказала я, стараясь не смотреть на довольного как кот, обожравшегося сметаны, Яра. Она моргнула, отвела взгляд от Яра с заметным усилием, развернулась и пошла по коридору, быстро, не оборачиваясь. Её уши были пунцовые, как сигнальные маячки. Яр вышел следом, застегивая пуговицы, посмотрел на меня искоса из-под рыжей чёлки, через связь пришло тихо, нежно, только мне: «Ты ревнуешь. И мне это нравится. И я — только твой. И это мне нравится ещё больше». Волх шел молча с другой стороны. Наши руки соприкасались мизинец к мизинцу, уже привычно.

***

Крыло госпиталя управления встретило нас белыми стенами, белым светом, запахом антисептика и энергетических всполохов. Палата была большая, со шторами на окнах и тремя кушетками в ряд. Оборудование — частично медицинское, частично другое: кристаллы в держателях, рунные панели на стенах, тонкие серебряные нити, протянутые от потолка к полу. Врач — женщина лет пятидесяти. Крупная, широкоплечая, с короткой стрижкой и руками хирурга. Бейдж: «Маркова Т.С., магический лечебный профиль». Её взгляд был профессиональный, без тени удивления или интереса, без расширенных любопытных глаз. Она видела всё в этой жизни, и двумя берсерками её было не удивить. — Раздевайтесь, — сказала она всем троим, стоило нам переступить порог. — До пояса. Камаева — на первую кушетку. Вы, — Волху, — на вторую. Вы, — Яру, — на третью. Кровь, давление, магический фон. — Здравствуйте, Тамара Сергеевна, — сказала я. — Здравствуй, Рада. Живая, рада. Каламбур не намеренный. Раздевайся. Я привычно стянула майку. В этих стенах — привычно. Сколько раз после операций, после травм, после использования ножа я сидела на этой кушетке, и Маркова осматривала меня молча, записывала, и не спрашивала, потому что знала, что ответов не будет. Маркова подошла ко мне, посмотрела. Её глаза остановились на новых шрамах, на бинте, на синяках… засосах, про которые я совершенно забыла, они не болели, и потому я даже не подумала, что они всё ещё видны. Маркова подняла бровь. Одну. На миллиметр. — Ясно, — сказала она нейтрально, разматывая бинт и осматривая порезы. — Заживление — ускоренное. Втрое быстрее вашей нормы. Это связь? — Связь. — Занятно, — она измерила давление и пульс приборами. Магический фон она замерила кристаллом, приложенным к груди. Кристалл вспыхнул ярко, серебристо-золотым всполохом. Маркова отдёрнула руку. Посмотрела на кристалл. На меня. Снова на кристалл. — Камаева, — сказала она ровно, профессионально. С минимальным оттенком «какого хрена». — Твой магический фон стал в четыре раза выше последнего замера. Ты была на четвертом ранге. Сейчас — на втором. Минимум. — Это… невозможно, — сказала я медленно, с нотками сомнения в голосе. — Ранг не меняется, он врождённый. Базовая ёмкость… — Я знаю, что такое ранг, Камаева. Я двадцать лет замеряю ранги. И я тебе говорю: твой изменился. Связь. Подпитка. Два зверя сидят в твоей грудной клетке как генераторы. Энергия идёт в твой резервуар, он расширяется, как мышца под нагрузкой. Дорохов вчера сказал — гибрид и я вижу, что он прав. Кровавый дар на звериной тяге. Второй ранг, — повторила она, записывая. Я почувствовала реакцию оборотней. Волх — ровное, спокойное: «Знал». Он чувствовал, как его зверь отдаёт мне энергию, и не останавливал. Яр сочился горячей, щенячьей гордостью: «Мой зверь. В ней. Делает её сильнее. Мой». Я тоже знала, что питаю их, но не придавала этому такого значения. — Второй ранг, — повторила я тихо. — Это… — Это прецедент, — сказала Маркова. — Ещё один к твоей коллекции, — она дописала заметки и перешла к Волху. Волх сидел на кушетке голый по пояс. В белом свете медицинской палаты его тело было картой. Каждый шрам — история. Маркова смотрела профессионально, цепко, и я видела, как её глаза считывали: «Этот — когтями, этот — клинком, этот — магический ожог. Этот — старый, вековой. Этот — свежий, наши дни». Она приложила прибор к его груди и кристалл взорвался. Не физически — магически. Пространство озарила золотая, ослепительная вспышка, от которой Маркова отшатнулась, кристалл в её руке треснул пополам. Две половинки упали на пол и зазвенели в тишине. Маркова переводила взгляд с обломков кристалла на Волха. Ещё один прецедент в её практике, второй за утро. — Диагностические кристаллы управления для паранормальных существ рассчитаны на магический фон до пятого ранга включительно, — сказала она очень ровно. Так говорят люди, которые контролируют голос, потому что альтернатива — орать. — Ваш фон превышает пятый ранг. Волх посмотрел на обломки. — Извините, — сказал он смущенно. — Не извиняйтесь, — она присела, подбирая осколки, сложила их на стол, достала из шкафа другой кристалл, больше, с рунной гравировкой, в металлическом держателе. Боевой. Не диагностический. — Этот выдерживает до третьего ранга. Она приложила кристалл и он низко загудел. Пульсирующий, мощный золотой свет заполнил палату. Стены завибрировали. Серебряные нити на потолке зазвенели. Маркова считывала. Её лицо сохраняло неподвижность, но я видела как пульсирует жилка на виске. — Второй ранг, — сказала она наконец, не меняя кристалл, достроив что-то в голове по личным ощущениям и считав избыток самостоятельно. Убрала кристалл. — Магический фон эквивалентен второму рангу боевого мага. У оборотня. Берсерка, — повисла пауза. — Это… тоже невозможно. Оборотни не имеют магического фона в классическом понимании. Звериная сущность — да. Но не магия. Не фон. — Это тоже связь, — сказала я с кушетки. — Мой дар через канал генерирует фон в них, они генерируют звериную энергию во мне. Мы закольцованы. — Закольцованы, — повторила Маркова задумчиво, перемалывая мысль. — Кольцевая подпитка. Маг-берсерк. Берсерк-маг. Гибрид. Камаева, ты понимаешь, что комиссия по этике — это минимум твоих проблем? Когда научный отдел узнает… — Узнает потом, — сказала я. — Сначала — медосмотр, потом — Дорохов, диагностика, потом — Барсуков, рапорт. Потом — комиссия. Потом — научный отдел. По порядку и протоколу. Я не очень многозадачна, одна вещь за раз. Маркова посмотрела на меня. Долго. Её тёмные, профессиональные глаза смягчились на секунду. — Ты изменилась, — сказала она. Тихо. Не записью в медицинскую карту, только словами, для меня. — За трое суток. Я осматриваю тебя три года, Рада. Каждый раз — после операции. Каждый раз — новые порезы. Каждый раз — одни и те же глаза. Рабочие, — она помолчала. — Сейчас — другие. — Какие? Маркова не ответила. Перешла к Яру, прикладывая кристалл к груди и дожидаясь гудения. Золото с янтарём вспыхнуло в её руках: те же показатели, тот же невозможный фон, та же трещина в привычной картине мира. Яр терпел кристалл, пальпацию и замеры молча. Его зверь, всё ещё чувствительный и напуганный после вчерашнего, жался под моими правыми рёбрами и скулил на грани слышимости. Яр слышал это через связь, его лицо было лицом человека, который знает, что часть его спряталась опять в другом теле, и это было для него одновременно страшно и правильно. — Готово, — сказала Маркова и убрала кристалл. Записала последние показатели и закрыла папку. — Физическое состояние — удовлетворительное. Все трое. Истощение — умеренное. Обезвоживание — лёгкое. Рекомендации: вода, еда, сон, минимум стрессов в ближайшие семьдесят два часа, — она посмотрела на меня. — Порезы на левой руке не трогать. Заживление идёт ускоренно. Через неделю — контрольный осмотр. И, Камаева… — Да? — Живые глаза тебе идут. Она вышла, закрыв за собой дверь. Яр натянул рубашку, застегнул на все пуговицы и посмотрел на меня. На Волха. На меня. — Второй ранг, — сказал он. — Оба. Ты и он. Я — видимо, тоже, но мой зверь сейчас наполовину в тебе, так что чёрт его знает, — повисло молчание. — Мы стали сильнее. Все трое. От связи. Это… — Это меняет всё, — сказал Волх тихо, стоя у окна. Его силуэт казался тёмным на фоне серого пейзажа за окном. — Раньше ты была маршал четвёртого ранга. Одна. С ножом и своей кровью. Сейчас ты — маршал второго ранга. С двумя берсерками второго ранга. В тройной связи. Это… — Оперативная группа, — закончила я. — Полноценная. Автономная. — Управление не отпустит нас, — сказал Яр без драмы, просто констатируя факт. — Ты это понимаешь? Три вторых ранга в связке. Это — оружие. Они захотят использовать. — Я знаю. — И ты согласишься? Я посмотрела на него. На Волха. На обоих. — Я — маршал, — сказала я. — Это моя работа: убивать тварей, защищать людей, закрывать разрывы. Я не перестану, потому что связалась с вами, — я замолчала, формулируя мысль правильно. — Вопрос: хотите ли вы? Это не ваша работа. Вы жили в тайге сотни лет и не обязаны… С расстоянием между нами, которое тянет как поводок, что-то придумаем... — Мы — стая, — сказал Волх тем самым окончательным тоном. — Твоя работа — наша работа и это не обсуждается. Яр коротко и без ухмылки кивнул. — Где ты — там мы, — сказал он. — Куда бы ни послали. На какую бы изнанку ни забросили. Мы рядом. Не за спиной, не в прикрытии. Рядом, плечом к плечу. Как на Чёрной речке, но без твоих приколов с попытками закрыть нас, теперь мы почуем, что ты что-то задумала. Через связь пронесся двойной импульс. Тяжёлый и лёгкий, тёмный и янтарный, камень и огонь. Я кивнула один раз. — Тогда, — сказала я прагматично, — нам нужна квартира побольше. Яр расхохотался, запрокинув голову, обнажив клыки, хрипло, громко, свободно, смех прокатился по связи. Волх неумело улыбнулся в ответ. Два зверя под моими рёбрами мурлыкали. Я допила кофе, поставила стакан на подоконник и посмотрела вниз: на двор, на газон, на кошку, которая вылизывала заднюю лапу, косясь на нас, как мне показалось, будто что-то чувствуя. Город за окном жил. Серый. Октябрьский. Наш.