Наруто: Лис с Предвыборной Программой

Мы все-таки добрались до Конохи. Правда, заняло это куда больше времени, чем должно было, но тут уж спасибо старому извращенцу с его бесконечными «нам нужно восстановиться», «это стратегическая остановка» и «в этом заведении подают отличный саке». Уже у самых ворот Джирайя вдруг кашлянул, почесал щеку и с совершенно невинным видом сказал: — Наруто, давай только не будем рассказывать Цунаде про обратную дорогу. Скажем, что долго восстанавливались после тяжелой миссии. Я посмотрел на него долгим взглядом. — Старик, ты сейчас просишь меня участвовать в сокрытии твоего кабацкого турне? — Я прошу тебя проявить мудрость. — Это называется соучастие. — Это называется командная солидарность. Я тяжело вздохнул. — Ладно. Но только потому, что мне лень слушать, как она орет на тебя минут сорок. — Вот за это я тебя и ценю, — просиял он. — Не надо. Я уже жалею, что согласился. Когда мы вошли в деревню, на нас, мягко говоря, косились. Еще бы. Мы возвращались не просто после S-ранговой миссии. Мы возвращались в странной компании: я, Джирайя, Какаши и рядом с нами — куноичи из Кумо, причем не абы какая, а явно боевая, раненая, но живая и не как союзник. Люди провожали нас взглядами, шиноби у резиденции сразу напряглись, кто-то из АНБУ, я уверен, уже побежал докладывать наверх быстрее нас. До кабинета Хокаге дошли без приключений. А вот дальше началось веселье. Когда мы вошли, Цунаде не сказала ни слова сразу. Она просто сидела за столом и смотрела на нас. Пристально. Очень пристально. Сначала на меня. Потом на Югито. Потом на Джирайю. Потом снова на меня. Так продолжалось, по ощущениям, минут пять. В кабинете даже воздух как будто стал плотнее. Потом она наконец выдохнула и произнесла: — Что вы, идиоты, натворили? Я моргнул. — В каком смысле? Она молча взяла с края стола раскрытую книгу бинго и шлепнула ее передо мной. Я опустил взгляд — и натурально присвистнул. На странице был я. Моя морда. Мое описание. И жирная строка под именем: Желтый Демон Конохи. Награда — 200 миллионов Ре. — Охуеть, — честно сказал я. Потом замолчал. И задумался уже по-настоящему. Очень сильно задумался. Потому что один вопрос мгновенно влез в голову и уселся там как заноза. Откуда у них моя фотка? Не рисунок по описанию. Не общая ориентировка. Именно нормальная, узнаваемая фотография. Подумав, я почти сразу пришел к выводу, который мне очень не понравился: фотка, скорее всего, пришла с черного рынка. А это значит, что где-то в Конохе есть человек, который сливает туда информацию. Или не человек. Но кто-то свой. Кто-то, у кого был доступ. И это уже отдельная, очень хлопотная проблема. Цунаде тем временем уперлась локтями в стол и мрачно сказала: — Не знаю, что именно ты сделал, но на данный момент в Конохе нет людей, за которых награда выше, чем за тебя. Даже у Итачи награда меньше. А это значит, что ты очень, очень сильно разозлил Кумо. Я пожал плечами. — Ну... мы сначала отпинали один отряд Кумо. Там были элитные джоунины и джинчурики. Потом отпинали Райкаге уже с другим джинчурики. Тишина. Какаши прикрыл глаз. Джирайя вдруг резко заинтересовался стеной. Югито стояла с каменным лицом, но по глазам было видно — ей самой уже интересно, насколько далеко сейчас дойдет этот разговор. Цунаде медленно втянула воздух через нос. — Кучка. Идиотов. — Не спорю, звучит энергично, — заметил я. Она так на меня посмотрела, что я решил на секунду заткнуться. Потом ее взгляд переместился на Югито. — А это кто рядом с вами? Я развел руками. — А это пленный джинчурики. Вот тут Цунаде реально взорвалась. — ИДИОТЫ, БЛЯТЬ! — рявкнула она так, что даже окно дрогнуло. — ЗАЧЕМ ВЫ ЗАХВАТИЛИ ДЖИНЧУРИКИ?! ВЫ ЧТО, ХОТИТЕ РАЗВЯЗАТЬ НОВУЮ ВОЙНУ?! Я даже не дрогнул. — В смысле зачем? Они нам задолжали бабки за нервы. А джинчурики — это гарант, что эти бабки выплатят. Считайте ее залогом. Югито медленно повернула ко мне голову. — Я, значит, залог? — Ну не обижайся, кошечка, звучит же солидно. — Не называй меня... — Поздно, — сказал я. Цунаде прикрыла глаза ладонью, как человек, который очень хочет верить, что это сейчас ей снится. Потом все же выдохнула и, уже чуть спокойнее, сказала: — Хорошо хоть вам хватило мозгов не убивать ее. — Нам хватило, — кивнул я. — Мы вообще временами приятно умны. — Не испытывай мое терпение, Наруто. — Уже перестал. Она перевела взгляд на Джирайю. — Миссия выполнена? На этот раз ответил я: — Да. Архив найден. Часть материалов извлечена. Защита там такая, что без меня вы бы потом откапывали только пепел и обломки. — Скромнее нельзя? — тихо спросил Какаши. — Нельзя, — так же тихо ответил я. Потом уже громче продолжил: — И, в общем-то... я бы хотел попросить у вас разрешение изучить эти свитки. Цунаде посмотрела на свертки, лежащие на столе, потом снова на меня. — А ты как думаешь, для кого это все вообще? Ты у нас, во-первых, Узумаки. Во-вторых, мастер фуин. В-третьих, судя по всему, магнит для международных проблем. Свитки ты получишь. Но сначала их проверят, опечатают и внесут в архив по всем правилам. — Это разумно, — признал я. — Но если там кто-то попытается вскрывать их без меня, может выйти неудобно. — Я в курсе, — отрезала Цунаде. — Поэтому никто без тебя туда и не полезет. Вот за это я ее даже мысленно похвалил. Потом она сцепила пальцы перед собой и сказала уже совсем другим тоном: — В общем, Наруто. Завтра будет экзамен. Письменный и боевой. Сразишься с джоунином. Если сдашь — будет тебе повышение. Я аж оживился. — О-о-о. Отлично. — Не радуйся раньше времени, — сухо сказала она. — Это не подарок, а проверка. — Тем интереснее. Я чуть наклонился вперед и тут же добавил: — А насчет пленницы... думаю, пока что ей лучше жить у меня. В кабинете повисла короткая, очень выразительная пауза. Цунаде даже переспросила: — Что? — Ну а что? — сказал я. — Чакру ей запечатывал я. Если что-то пойдет не так, быстрее всех поправить это смогу тоже я. Плюс от меня она не сбежит. Да и вообще, я уже привык. Югито на это вскинула брови. — Ты так говоришь, будто я уже домашнее животное. — Не начинай. Это скорее... временное хранение особо ценного имущества. — Удивительно, как ты еще жив. — Харизма и удача, — ответил я. Цунаде потерла висок. — Я подумаю. Но не раньше, чем сама с ней поговорю. — Справедливо, — сказал я. Потом ее взгляд наконец упал на Джирайю. И вот тут я даже немного порадовался за мироздание. Потому что в ее лице появилось то выражение, которое обычно бывает перед публичной казнью. — А ты, — сказала она очень спокойно, — напишешь мне письменный отчет. Со всеми подробностями. И чтобы сегодня он уже лежал у меня на столе. Джирайя вздохнул так, будто ему только что объявили о конце света. — Цунаде... — Со всеми подробностями, — повторила она. — И без пропусков. Я кашлянул в кулак, пряча усмешку. — Старик, мудрость — это командная солидарность, помнишь? Он бросил на меня такой взгляд, будто сейчас бы с удовольствием утопил меня в ближайшей бочке. Цунаде встала точку: — Все свободны. Джинчурики пусть останется. Я кивнул, потом повернулся к Югито. Она смотрела на меня настороженно, но уже без той дикой злости, что была в начале. Я ей подмигнул. — Не скучай, кошечка. — Исчезни уже. — Это почти звучало нежно. Какаши тихо фыркнул. Джирайя обреченно поплелся к выходу писать свой отчет. Я развернулся и пошел следом, уже по пути думая о трех вещах сразу: о завтрашнем экзамене, о свитках Узумаки и о том, что где-то в Конохе явно завелась крыса, которая продает информацию на черный рынок. А вот это мне уже совсем не нравилось. После базара с Хокаге я сразу отправился домой. Заебался я, если честно, как последняя собака. Сначала одна драка, потом вторая, потом третья, и нет бы это были какие-то обычные джоунины, которых можно красиво приложить мордой в землю и пойти дальше. Нет. Против нас вышли противники уровня Каге, два джинчурики, элитные бойцы Кумо, а сверху еще древние печати моего ебанутого клана, которые как будто специально проверяли, достаточно ли у меня проблем в жизни. М-да уж. А завтра еще и экзамен. Хотя, если уж смотреть с хорошей стороны, наконец-то стану полноценным джоунином. Уже одно это звучало приятно. Я даже довольно хмыкнул по дороге. — Ну всё, — пробормотал я себе под нос. — Сначала джоунин, потом пара агитаций, чуть-чуть митингов, немного подтасовки голосов — и вот уже я Хокаге. Демократия же, блять. Когда я вернулся домой, внутри оказалось тихо. Слишком тихо. Изуми дома не было. Я сначала просто оглядел комнаты, потом на всякий случай заглянул на кухню, в сад, на второй этаж, но нет — пусто. Обычно это не стало бы поводом напрягаться, но после всей этой недели у меня уже выработался рефлекс: если близкий человек не там, где ты ожидал его увидеть, лучше сразу проверить, а не строить из себя спокойного идиота. Я закрыл глаза и вошел в режим отшельника. Сенсорика растянулась по Конохе, как сеть. Тихо, глубоко, без суеты. Сигнатуры жителей, шиноби, охраны, патрулей, отдельных особенно активных долбоебов, которые, видимо, считали, что вечер — лучшее время для споров и пьянки. Изуми нашлась быстро. В парке. Сидела себе на лавке и смотрела в небо с таким спокойствием, будто в мире вообще не существует ни Акацуки, ни Кумо, ни Орочимару, ни прочей хуйни, из которой обычно состоит моя жизнь. Но рядом с ней была еще одна сигнатура. Чуть в стороне. Выше. Замаскированная, но не для моего текущего состояния. АНБУ Корня. Я скривился. — Всё-таки следят, гандоны. Думать долго не пришлось. Метки по Конохе я не зря раскидывал заранее. Нащупал ближайшую к парку, дернул хирайшин и появился в тени недалеко от нужного места. Сенчакру пока не развеивал. С ней скрыть присутствие от обычного корневика было даже смешно. Тот сидел на дереве, как унылая сова, и внимательно наблюдал за Изуми. Очень собранный, очень тихий, очень бесполезный. Шуншин. Я оказался у него за спиной и точным, коротким ударом в шею выключил его раньше, чем он вообще успел осознать, что кто-то рядом. Даже без злости. Просто как человек, убирающий мусор с прохода. Подхватил обмякшее тело, телепортировал его в лесок недалеко от деревни и аккуратно сгрузил под кустом. — Отдыхай, — сказал я ему. — Подумай над своим поведением. Вернувшись обратно, я развеял сенчакру и уже спокойно пошел к Изуми. Она и правда сидела на лавке, запрокинув голову к небу, и о чем-то задумалась так глубоко, что не заметила, как я подошел почти вплотную. Я мягко хлопнул ее по плечу. Реакция была мгновенной. Она дернулась, вскочила, встала в стойку, и шаринган у нее вспыхнул сам собой, будто тело уже научилось защищаться раньше сознания. Но стоило ей увидеть меня, как напряжение тут же ушло. Шаринган погас, плечи опустились, и уже через секунду она сама шагнула ко мне и обняла. — Привет, — тихо сказала она. — Я соскучилась. Я обнял ее в ответ и улыбнулся. — Я тоже соскучился. Она чуть отстранилась, посмотрела мне в лицо и, кажется, только сейчас заметила, насколько я все-таки вымотан. — Ты выглядишь так, будто снова полез туда, куда нормальные люди не лезут. — Потому что так и было, — честно ответил я. — Но это длинная история. И очень утомительная. — Тогда без длинных историй, — сказала она. — Хотя бы сегодня. Я кивнул. — Тогда давай просто погуляем по парку. Она чуть улыбнулась. — Давай. Мы пошли по дорожке не спеша. Вечер уже опускался на Коноху, и парк в это время выглядел почти непривычно мирным. Где-то в стороне бегала мелюзга, играя в какую-то свою тупую, но очень серьезную игру с воплями и палками. Две старушки сидели у фонаря и обсуждали, кажется, вообще всех, кто проходил мимо. Где-то шуршала листва, где-то стрекотали цикады, и на фоне всего того пиздеца, через который мы протащились за последнюю неделю, это спокойствие ощущалось почти нереально. Изуми шла рядом, сложив руки за спиной. Иногда чуть касалась меня плечом, потом снова отстранялась на полшага. Не нарочно. Просто так получалось. И именно из таких мелочей и собирается ощущение, что ты не один. — Ты специально не рассказываешь, что у тебя было на миссии? — спросила она через пару минут. — Ага. — Почему? — Потому что если я начну, то либо уйду в подробности и испорчу весь вечер, либо расскажу так кратко, что ты потом сама будешь беситься от недосказанности. Она тихо фыркнула. — Честно. — Я вообще временами очень честный. — Временами — ключевое слово. Я сделал вид, что меня глубоко ранили этой несправедливой оценкой. — Вот так вот, значит. Я тут рискую жизнью, страдаю, несу на своих плечах будущее Конохи, а меня еще и критикуют. — Будущее Конохи? — переспросила она с тенью улыбки. — Ты опять про то, что станешь Хокаге? — Не опять, а все еще. Это уже не мечта, это политическая программа. — И в чем программа? Я не задумываясь ответил: — Больше рамена. Меньше бюрократии. Публичные казни коррупционеров. Скидки для красивых девушек. Изуми посмотрела на меня сбоку. — А для умных? — Для умных — доступ к тайным архивам и отдельный льготный пакет. — Очень щедро. — Я дальновидный лидер. Она покачала головой, но улыбка у нее уже держалась вполне открыто. Мы свернули на тропинку поглубже, туда, где людей почти не было. Тут было тише. Темнее. Фонари светили мягко, через листву, и из-за этого дорожка была вся в пятнах света и тени. — Я, кстати, волновалась, — сказала она уже чуть серьезнее. — Знаю. — Нет, не знаешь. Я действительно волновалась. Я скосил на нее взгляд. — Верю. Она немного помолчала, а потом вдруг спросила: — Ты всегда вот так будешь уходить на такие миссии и возвращаться с видом человека, которого пытались убить всем миром? — Нет, — сказал я. — Иногда я буду возвращаться в еще худшем состоянии. Для разнообразия. — Наруто. — Ладно-ладно. Буду стараться не перебарщивать. Она остановилась, и я тоже остановился. Изуми смотрела на меня спокойно, но очень внимательно. — Я серьезно. Я вздохнул. — Я знаю. И я тоже серьезно. Буду стараться возвращаться. Всегда. Она ничего не ответила, но кивнула. Потом снова пошла вперед, и я молча пошел рядом. Через пару минут мы дошли до маленького ларька у края парка. Там продавали всякую уличную хрень — сладости, яблоки в сиропе, жареные шарики теста, чай в бумажных стаканах. Я глянул на нее и спросил: — Хочешь что-нибудь? — Ты меня сейчас подкупаешь едой? — Конечно. Это самый надежный путь к сердцу человека. — А я думала, через заботу. — Забота — это тоже еда. Просто в другой форме. Она не выдержала и тихо рассмеялась. В итоге я взял ей сладкий чай и яблоко в карамели, а себе что-то жареное и вредное, потому что тело после всех этих боев требовало не философии, а калорий. Мы сели на лавку у воды, ели эту уличную дрянь и какое-то время вообще ни о чем важном не говорили. И это было хорошо. Просто нормально хорошо. Я рассказывал всякую чушь про то, как один старик на обратном пути чуть не пустил кровавые слезы в источниках, но, конечно, без лишних подробностей. Она рассказывала, как в деревне все вроде тихо, но чувствуется, что что-то меняется. Мы спорили, кто из нас более неадекватный, и, к моему огромному удивлению, она не отдала победу мне сразу. — Между прочим, — сказала она, облизывая карамель с пальца, — ты не всегда главный идиот в комнате. — О, — сказал я. — Это уже почти признание в любви. — Это признание в том, что у тебя появилась конкуренция. — Нихуя себе. А кто на первом месте? Она посмотрела на меня с совершенно невинным лицом. — Ты, когда начинаешь вдохновенно рассказывать политическую программу для поста Хокаге. — Подло. — Зато справедливо. Вечер медленно переходил в ночь. Людей в парке становилось меньше. Воздух остывал, но после теплого дня и прогулки это даже радовало. И где-то посреди этого обычного, тихого, почти нормального вечера я вдруг поймал себя на мысли, что вот этого мне, наверное, и не хватало всю неделю. Не побед. Не техник. Не очередного доказательства, что я сильнее кого-то там. А именно вот такого куска жизни, где можно просто идти рядом с человеком, который тебе дорог, слушать его голос и не думать хотя бы полчаса о том, кого еще нужно отпиздить ради светлого будущего. Когда мы наконец поднялись с лавки и пошли домой, Изуми сама взяла меня под руку. Без смущения. Как будто это было совершенно естественно. Я на секунду посмотрел на ее руку, потом на нее саму. — Это уже официальная поддержка кандидата в Хокаге? Она хмыкнула. — Нет. Это чтобы ты по дороге не влез еще в какую-нибудь драку. — А, то есть исключительно мера безопасности. — Именно. — Жестокая ты. — Ты заслужил. И вот так, почти спокойно, почти по-человечески, мы и пошли домой. Без серьезного сюжета. Без мировых заговоров. Просто по вечерней Конохе, после недели, в которой этого спокойствия было преступно мало.