Голубые небеса

Итачи, до этого момента хранивший молчание и скрывавшийся в тени дверного проема, медленно вышел на свет. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало крайнюю степень сосредоточенности. — «Невеста наследника клана», — негромко повторил Итачи, и от его голоса Саске непроизвольно вздрогнул. — Отец, ты ведь понимаешь, что это значит? Фугаку нахмурился, не понимая, к чему клонит старший сын. — Она невеста Саске, это и так всем ясно. — Нет, — Итачи перевел взгляд на брата, и в его глазах блеснул шаринган. — Наруко — мастер печатей и дочь Четвертого. Она просчитывает шаги наперед. Сказав «невеста наследника» и запретив вписывать имя Саске, она оставила себе лазейку. В клане Учиха сейчас два наследника. Я и Саске. В комнате стало так тихо, что было слышно, как догорает фитиль в лампе. Саске резко вскинул голову, его глаза расширились от шока и нахлынувшей ярости. — Ты хочешь сказать... — начал было Минато, но Итачи перебил его: —Я хочу сказать, что Наруко больше не привязана к Саске. Она согласилась на союз с кланом, а не на брак с конкретным человеком. Своим условием она фактически заявила: ей всё равно, кто именно из нас станет её мужем. Она выбрала долг, о котором так пекся Саске, и вычеркнула из этой формулы чувства. Итачи подошел к брату и посмотрел на него сверху вниз — холодно и разочарованно. — Я часто говорил с ней. Она знала о тебе больше, чем ты сам о себе знаешь. Она дорожила тобой так, как никто другой в этом мире. А теперь она надела кимоно и стерла твоё имя. Ты этого хотел, Саске?Хотел, чтобы она перестала быть «навязчивой»? Поздравляю. Теперь ты для неё — просто один из вариантов для политического брака. Безликая кукла в кукольном доме. Саске почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Мысль о том, что Наруко — его Наруко, которая всегда смотрела только на него — теперь может спокойно выйти замуж за Итачи или просто рассматривать его как «объект договора», обожгла его хуже любого Аматерасу. — Она не посмеет, — процедил Саске сквозь зубы, хотя его голос дрогнул. — Она уже это сделала, — отрезал Итачи. — Она ушла на полгода, закрывшись клятвой крови даже от собственного отца. Когда она вернется, она будет другой. И если она решит, что старший наследник более достоин союза, никто из нас не сможет ей помешать. Ты сам превратил её любовь в лед. Микото тихо всхлипнула, понимая масштаб катастрофы. Наруко не просто ушла — она объявила Саске тихую войну, лишив его самого главного: уверенности в том, что она принадлежит ему. Саске сорвался с места и выбежал из поместья. Ему нужно было в сад. Туда, где он произнес те слова.Он стоял на том же месте, где днем раньше разрушил свою жизнь, и смотрел на пустую дорожку. Воздух всё еще хранил слабый аромат её духов, но сама Наруко была уже далеко. И впервые в жизни Саске Учиха почувствовал настоящий, удушающий страх. Наруко выбрала для своей миссии отдалённый остров Узумаки. С каждым днём боль в груди сменялась холодной решимостью. Если Саске хотел видеть в ней «куклу» для исполнения долга, она станет совершенством. Но это совершенство никогда не будет принадлежать ему. Полгода Наруко посвятила не только фуиндзюцу и боевым искусствам, но и искусству истинной леди. Она тренировала походку, голос, каждый жест. Она училась скрывать свои эмоции за маской безупречного спокойствия, которой позавидовал бы любой Учиха.Больше никакой гиперактивности. Тихий голос, бьющий точно в цель, и взгляд, в котором читалась мудрость древнего клана. Наруко часто вспоминала их разговоры с Итачи. Он понимал её без слов, уважал её силу и никогда не смотрел свысока. «Раз брачный союз необходим для мира, — думала она, затягивая пояс оби, — я выберу того, кто умеет ценить преданность». Она решила стать женщиной, которую Итачи захочет защищать не по долгу, а по зову сердца. Она знала его слабые места: любовь к порядку, уважение к традициям и тягу к тишине. Именно это она и собиралась ему дать. За месяц до возвращения Наруко начала финальный этап подготовки. Она знала, что по прибытии её ждёт банкет. Она подготовила новое кимоно — цвета полночного неба с алыми вкраплениями, символизирующее союз огня и воды. Каждый вечер она тренировала взгляд: мягкий и манящий для Итачи, и абсолютно пустой, «прозрачный» для Саске. Она предвкушала тот момент, когда Саске увидит её — сияющую, недосягаемую и... направляющуюся к его старшему брату. В Конохе тем временем Саске не находил себе места. Он тренировался до изнеможения, пытаясь выбить из головы образ Наруко в синем кимоно, но страх, посеянный словами Итачи, только рос. Когда ворота Конохи открылись, перед встречающими предстала не шумная девчонка-ниндзя, а ожившая легенда. Наруко шла медленно, её осанка была безупречной. На ней было роскошное кимоно глубокого чёрного цвета с алым подолом, украшенное вышитыми веерами клана Учиха — дерзкий и прямой жест, заставивший старейшин клана затаить дыхание. Когда Наруко вместе с Минато и Кушиной вошла в главный зал поместья Учиха, тишина стала осязаемой. Минато и Кушина пребывали в оцепенении: их дочь больше не смеялась. Она улыбалась — едва заметно, уголками губ, — но эта улыбка была холодной и манящей одновременно. Саске сделал шаг вперед, его сердце забилось чаще. Он хотел что-то сказать, но Наруко прошла мимо, даже не повернув головы. Её аура была настолько властной, что он застыл на месте, чувствуя себя мальчишкой. Весь клан осознал: условие «невеста без имени жениха» теперь обрело зловещий для Саске смысл. Она смотрела на Итачи. Вечером, когда официальная часть закончилась, Итачи нагнал её в саду. Он был уверен, что понимает её игру. — Наруко, — мягко начал он, — твой бунт против Саске зашел достаточно далеко. Он всё понял. Он страдал эти полгода. Тебе не нужно продолжать этот спектакль со мной, чтобы проучить его. Наруко остановилась. Она медленно повернулась к нему, и в лунном свете её глаза казались драгоценными камнями. Она подошла вплотную, так, что Итачи почувствовал тонкий аромат сандала и морозной мяты. — Спектакль? — её голос прозвучал как шелк. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась его щеки.— Итачи-кун, ты всегда был слишком высокого мнения о проницательности своего брата и слишком низкого — о моей решимости. — Наруко... — Итачи попытался отстраниться, но её взгляд буквально пригвоздил его к месту. — Саске — это ошибка прошлого, которую я стерла. Я вернулась, чтобы стать леди этого клана. Твоей леди. И я не привыкла отступать от своих целей. С того дня жизнь в квартале Учиха превратилась в изысканную пытку для обоих братьев. Наруко стала часто приходить в поместье. Она приносила чай Фугаку, обсуждала политику с Итачи, проявляя невероятный интеллект, и игнорировала Саске так профессионально, будто он был деталью интерьера. Она знала, что Итачи ценит тишину и понимание. Она не требовала внимания, она создавала моменты. Легкое касание рукавом кимоно его руки, взгляд, полный скрытого обещания, когда они оставались одни, тихие разговоры о будущем клана. Саске буквально сходил с ума. Он видел, как его брат — идеал и кумир — начинает терять свое легендарное самообладание под влиянием Наруко. Итачи, который всегда контролировал всё вокруг, впервые почувствовал, что почва уходит у него из-под ног. Он видел, как она методично и изящно разрушает его защиту, и самое страшное для него было то, что он начинал этого хотеть. Итачи считал, что этот ход станетет шахом и матом. Он привык мыслить стратегически, полагая, что Наруко — всё та же чистая душой девочка, для которой честь и девичий стыд станут непреодолимой преградой. — Если ты действительно настроена так серьёзно, — произнёс он тем же вечером, его голос был сух и лишён эмоций, — докажи это. Проведи эту ночь в моих покоях как женщина, сделавшая выбор. Если ты переступишь этот порог, пути назад, к Саске, не будет. Никогда. Он был уверен, что она вспыхнет, возмутится или просто уйдёт, признав, что это лишь игра. Но Наруко лишь склонила голову, позволив длинным алым прядям скрыть её лицо, и тихо ответила: — Хорошо, Итачи-кун. Весь вечер Итачи не находил себе места. Он сидел в своей комнате в позе для медитации, но его чакра была неспокойна. Он убеждал себя, что она не придёт. Но когда луна поднялась в зенит, дверь его покоев мягко скользнула в сторону. На пороге стояла Наруко. На ней не было того тяжёлого парадного кимоно — лишь тонкая, почти прозрачная белая юката, которая едва держалась на её плечах. Её волосы были распущены и каскадом падали на спину. В её руках не было оружия — только решимость, которая обжигала сильнее любого огня Учиха. — Ты пришла, — Итачи медленно поднялся, чувствуя, как его легендарное самообладание рассыпается в прах. — Я сказала, что буду твоей, — её голос был мягким, но в нём не было ни капли сомнения. Она сделала шаг внутрь, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком, отрезая их от всего мира и от Саске, чья комната находилась всего в нескольких метрах по коридору. Наруко подошла к нему вплотную. Она видела, как расширились его зрачки, как он затаил дыхание. Она не была «куклой» и не была жертвой. В этот момент она была охотницей, которая загнала свою самую крупную добычу в угол. — Теперь ты веришь мне, Итачи? — прошептала она, её ладонь легла на его грудь, чувствуя бешеное сердцебиение гения клана. Итачи понял: он проиграл. Он хотел напугать её, а в итоге сам оказался в ловушке её преданности и красоты. Комната Итачи была погружена в полумрак, освещаемая лишь холодным светом луны, пробивавшимся сквозь щель в сёдзи. Когда Наруко переступила порог, воздух между ними словно наэлектризовался. Итачи ждал протеста, ждал, что она дрогнет, но Наруко двигалась с пугающей, дикой уверенностью. Она не опускала взгляд даже когда положила руку ему на грудь. Напротив, она смотрела прямо в его глаза — не в те, что с шаринганом, а в настоящие, видя в них его замешательство. Она сама развязала пояс своей юкаты, и ткань мягко соскользнула к её ногам, оставляя её беззащитной и одновременно невероятно могущественной в этой беззащитности. — Ты думал, я испугаюсь? — прошептала она, делая шаг в его личное пространство. — Ты думал, что я ценю приличия больше, чем тебя? Итачи, всегда бывший хозяином положения, почувствовал, как его контроль окончательно рушится. Когда его руки коснулись её кожи, он понял, что вся его логика бессильна. Это не была «ночь по долгу», о которой когда-то разглагольствовал Саске. Это была стихия. Наруко была инициатором. Она целовала его с жадностью человека, который долго голодал, её пальцы вплетались в его длинные волосы, притягивая ближе. В каждом её движении, в каждом выдохе была эта новая, зрелая уверенность. Она не просила любви — она забирала его себе, дюйм за дюймом, выжигая из его памяти любые сомнения. В пылу страсти Итачи забыл о своём плане, о брате, о клане. Существовала только эта женщина, которая превратила свою боль в сокрушительную нежность. Под утро, когда первые серые тени начали ложиться на футон, а дыхание обоих выровнялось, в комнате повисла тяжелая, но сладкая тишина. Итачи лежал, прижимая её к себе, всё ещё не до конца осознавая, что произошло. Его мир перевернулся за несколько часов. Наруко приподнялась на локте, её волосы золотым шелком рассыпались по его груди. Она смотрела на него — уже не ледяная леди, не мстительная невеста, а та самая Наруко, которую он знал, но ставшая в тысячу раз прекраснее. Она склонилась к его уху, и её шёпот, обжигающе горячий и искренний, заставил его сердце пропустить удар. — Знаешь... Саске хотел кукольный дом, где все притворяются. А я хотела того, кто увидит меня настоящую. Теперь ты мой, Итачи. И ты единственный... — она на секунду замолчала, и на её губах расцвела та самая, старая, солнечная улыбка, от которой в комнате стало светлее, — единственный, ради кого я действительно хочу улыбаться. Итачи долго смотрел в потолок, переваривая услышанное и прочувствованное. Он, гений, привыкший просчитывать мотивы врагов и союзников, сейчас чувствовал себя безоружным. — Почему, Наруко? — его голос в предрассветной тишине звучал хрипло. — Ты любила его годами. Ты пришла сюда, чтобы отомстить ему? Чтобы сделать его жизнь адом, став женой его брата? Наруко отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В её взгляде не было злобы, только пугающая ясность. — Я не трачу время на месть, Итачи. Это слишком мелко, — она провела ладонью по его плечу, задерживаясь на ключице. — В ту ночь, за стеной, я услышала не просто слова Саске. Я увидела своё будущее — серый, холодный склеп, где я была бы «удобной женой». Женщиной, которую касаются только потому, что так велит долг. Которой улыбаются из вежливости. Она сделала глубокий вдох, и её голос дрогнул от искренности. — Я никогда не хотела любви «по расписанию». Я хотела быть желанной.Хотела, чтобы на меня смотрели с тем самым жаром, который сжигает изнутри, а не с этой вашей фамильной сдержанностью Учиха. Саске предложил мне роль куклы. А я выбрала быть живой. Итачи нахмурился, пытаясь осознать масштаб её перемены. — И ты решила, что я дам тебе это? Наруко коротко и уверенно рассмеялась, и этот звук заставил его сердце забиться быстрее. — Я не буду играть перед тобой, Итачи. Я не буду просить твоего внимания. Я просто сделаю так, что ты сам не захочешь меня отпускать. Каждая минута без меня станет для тебя пресной. Я стану твоим воздухом, твоим личным огнём, — она придвинулась ближе, обжигая его своим дыханием. — Я уже вижу, что пути назад нет. Ты больше не смотришь на меня как на «невесту брата». Ты смотришь на меня как на свою женщину. Итачи поймал её за подбородок, вглядываясь в синеву её глаз. Он понял: она не просто «отпустила» Саске. Она вырвала его из своего сердца с корнем и заполнила пустоту чем-то гораздо более опасным и притягательным. — Ты опасная женщина, Наруко, — выдохнул он, чувствуя, как его собственные пальцы невольно сжимают её плечо, словно подтверждая её слова: он уже не хотел её отпускать. — Я просто женщина, которая знает, чего хочет, — она улыбнулась своей новой, манящей улыбкой. — И я хочу тебя. Слова Наруко о том, что она станет его воздухом и личным огнем, стали последней каплей. Легендарное самообладание Итачи, которое не могли пошатнуть лучшие шиноби мира, рухнуло под натиском этой искренности и вызова. Он сорвался. Итачи притянул её к себе с такой властностью, какой она никогда не видела в нём прежде. Это не было сдержанным исполнением долга — это был ответ мужчины на признание женщины, которая добровольно бросила всё к его ногам. Его поцелуи были собственническими,жадными, лишенными всякой тени мягкости. Он доказывал ей — и самому себе — что её план сработал: он действительно не хотел её отпускать. Наруко отвечала ему с той же неистовой силой. Она чувствовала, как его пальцы впиваются в её кожу, оставляя невидимые клейма принадлежности, и торжествовала. Это был тот самый жар, о котором она мечтала, та самая желанность, ради которой она стерла себя прежнюю. Солнце уже давно взошло, заливая комнату ярким светом, а в покоях наследника Учиха время словно остановилось. Итачи, чей график всегда был расписан по минутам, забыл о совете клана, о тренировках и о брате. Каждый раз, когда Наруко пыталась отстраниться, он возвращал её назад, словно проверяя, не сон ли это. — Ты сказала, что я не захочу тебя отпускать, — прошептал он, зарываясь лицом в её алые волосы, разметанные по подушке. — Ты была права. Ты победила, Наруко. Наруко лежала в кольце его рук, глядя прямо в глаза Итачи. В её взгляде не было девичьей робости — только честное, почти пугающее ожидание. Она знала, что слова Саске когда-то разбили её мир, и теперь она не собиралась строить новый на пустых обещаниях. — Скажи мне, Итачи, — её голос был тихим, но отчетливым. — Хочешь ли ты, чтобы я принадлежала тебе? Хочешь ли ты засыпать и просыпаться так каждый день, зная, что я смотрю только на тебя? Хочешь ли ты, чтобы я носила твоего ребенка, который продолжит твою кровь и мою силу? Итачи замер, его пальцы непроизвольно сжали её плечо. Эти вопросы били прямо в цель, обнажая всё то, о чем он сам боялся мечтать, будучи «идеальным наследником». — Одно слово, Итачи. И я дам тебе всё это, — продолжала она, её ладонь легла на его щеку. — Но помни: после слов Саске я не верю звукам. Мне нужны дела. Ты должен забрать меня у всех. У совета, у моего отца, у своего брата. Ты должен заявить на меня права так, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Ты готов? Итачи смотрел на неё, чувствуя, как внутри него кристаллизуется стальная решимость. Он понял: она не просто просит любви, она требует, чтобы он сжёг мосты. Чтобы он перестал быть «правильным сыном» и стал мужчиной, который берет то, что принадлежит ему по праву страсти, а не договора. — Да, — выдохнул он, и это слово прозвучало как клятва. Он подался вперед, накрыв её губы своими в глубоком, собственническом поцелуе. А затем, не разрывая контакта, он медленно поднялся с футона, увлекая её за собой. — Ты хотела дел, Наруко? — его глаза вспыхнули алым, активируя шаринган, но не для неё, а как символ его окончательного пробуждения. — Сейчас мы выйдем из этой комнаты. И я сделаю так, что к вечеру всё в Конохе — от последнего генина до старейшин — будут знать: ты моя. И только моя. Он помог ей одеться, бережно затягивая пояс её юкаты, но его движения были резкими, полными скрытой мощи. Он не собирался ждать официального приема. Когда дверь его покоев с грохотом отошла в сторону, на пороге стоял Саске. Его лицо было бледным, в глазах плескалась смесь боли и ярости. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Итачи даже не дал ему начать. Итачи сделал шаг вперед, заслоняя Наруко своим плечом и крепко переплетая свои пальцы с её. — Отойди, Саске, — голос Итачи вибрировал от подавляемой силы. — Твоё время вышло. Теперь она — моя невеста. По праву выбора. И по праву ночи. Саске пошатнулся, глядя на их соединенные руки и на то, как Наруко, не мигая, смотрит на Итачи с той самой счастливой улыбкой, которую он так глупо потерял. Двери кабинета Хокаге распахнулись с таким грохотом, что Минато подпрыгнул в кресле, а Фугаку, обсуждавший детали поставок, едва не активировал шаринган. На пороге стоял Итачи. Его дыхание было ровным, но взгляд — тяжелым и опаляющим, каким его не видели никогда. Он крепко держал за руку Наруко, которая не пряталась за его спиной, а стояла рядом, как равная, с вызовом глядя на старейшин. — Контракт, — отрывисто произнес Итачи, шагая к столу. — Имя «наследника» должно быть вписано немедленно. Моё имя. — Итачи, что за самоуправство? — Фугаку нахмурился, переводя взгляд с сына на Наруко. — Есть порядок, есть Саске... — Саске потерял своё право в тот день, когда решил, что чувства — это обуза, — Итачи припечатал ладонь к столу, и по дереву пошли мелкие трещины. — Наруко сделала свой выбор. И я сделал свой. Она — моя женщина.По праву ночи и по праву крови. Если кто-то в этом зале против — пусть скажет сейчас. Минато посмотрел на дочь. В её глазах больше не было ледяной пустоты. Там горел тихий, торжествующий огонь. Она едва заметно кивнула отцу. — Подписывай, Минато, — раздался голос Кушины от двери. Она стояла, скрестив руки на груди, и на её губах играла понимающая, хищная улыбка. — Наконец-то в этом клане нашелся мужчина, который знает, как удержать Узумаки. Сразу после подписания бумаг Итачи, не слушая протестов совета, подхватил Наруко и исчез в вихре телепортации. Он увез её в скрытое поместье в горах, подальше от политики, сплетен и разъяренного Саске. Эта неделя стала для них временем без масок. Там, среди шума водопадов, Наруко наконец-то смогла выдохнуть. Она больше не была «ледяной леди» и не была «куклой». Итачи делом доказывал ей каждую минуту, что она — центр его вселенной. Он не просто «исполнял долг» — он жаждал её присутствия, её смеха, её тепла. Когда спустя неделю они вернулись в Коноху, деревня ахнула. Наруко шла рядом с Итачи, и в ней чудесным образом соединились две личности. Она снова была той самой сияющей, солнечной Наруко, чья улыбка могла осветить самый мрачный день. Но теперь в этой улыбке была изысканная грация, а в каждом движении — достоинство будущей главы клана. Она больше не шумела попусту, но её смех стал еще мелодичнее. Кушина встретила их у ворот. Она долго всматривалась в лицо дочери, видя в её глазах абсолютное, глубокое счастье женщины, которую по-настоящему любят. Затем Кушина подошла к Итачи и, вопреки всем приличиям, крепко схватила его за плечо. — Вот теперь я спокойна, — громко, чтобы слышали все присутствующие Учихи, заявила она. — Так и должно было быть с самого начала. Итачи, слушай меня внимательно: никогда не отпускай её. Если я увижу в её глазах хотя бы тень того холода, что был неделю назад — я лично сравняю ваш квартал с землей. — Она никогда больше не посмотрит на мир холодно, Кушина-сан, — спокойно ответил Итачи, переплетая свои пальцы с пальцами Наруко. — Я об этом позабочусь. Наруко прижалась к его плечу, сияя так ярко, что Саске, наблюдавший за этой сценой издалека, окончательно понял: он не просто проиграл. Он потерял солнце, которое теперь светит только для его брата. Подготовка к свадьбе превратилась в легенду, которую Коноха будет обсуждать десятилетиями. Итачи, всегда бывший образцом ледяного спокойствия и рациональности, изменился до неузнаваемости. Клан Учиха с замиранием сердца наблюдал за своим наследником.Итачи не просто дарил украшения; он заказывал редчайшие свитки фуиндзюцу, доставал ткани из Страны Шёлка и лично выбирал сорт чая, который нравился Наруко. Он стал её тенью. Стоило кому-то в квартале косо посмотреть в сторону «бывшей невесты Саске», как за спиной этого человека мгновенно вырастал Итачи с активированным шаринганом. Его аура ясно говорила: «Она — моё сокровище. Любое слово против неё — смертный приговор». Итачи больше не скрывал чувств. При всех он мог поправить прядь её волос или поцеловать руку, заставляя старейшин краснеть, а молодых куноичи завидовать. Клан шептался: «Наследник сломлен. Красноволосая девочка Узумаки приручила нашего гения». Наруко же не собиралась быть просто «красивым дополнением». Она пришла на совет старейшин в строгом, но изысканном кимоно, расшитом протекторами обоих кланов. Она продемонстрировала такие знания в политике и экономике деревни, что даже самые ворчливые старики признали её превосходство. Когда один из советников заикнулся о «чистоте крови», Наруко выпустила золотые цепи чакры, которые мягко, но властно оплели зал. Она посмотрела в глаза Фугаку и старейшинам: «Мой союз с Итачи — это не просто сделка. Наш ребёнок объединит в себе мощь Узумаки и величие Учиха. Он не будет "куклой". Он станет лучшим шиноби, которого видел этот мир, потому что он будет рождён в истинной страсти, а не из чувства долга». Старейшины, поражённые её харизмой и силой, склонили головы. Они поняли: перед ними стоит настоящая Матриарх, которая вознесёт их клан на новую высоту. Итачи стоял у стены, скрестив руки на груди, и с нескрываемой гордостью наблюдал за своей женщиной. Когда они вышли из зала совета, он прижал её к себе. — Ты снова это сделала, — прошептал он, целуя её в висок. — Покорила их всех. — Я просто сказала правду, — Наруко сияла той самой «прежней» улыбкой, но в ней теперь читалась власть. — Наш сын действительно будет самым лучшим. Свадьба Наруко и Итачи стала событием, которое стерло границы между странами. В Коноху съехались Даймё и Каге, чтобы увидеть союз двух величайших династий. Деревня утопала в лепестках сакуры и символике двух кланов: красно-белых веерах Учиха и алых спиралях Узумаки. Когда Наруко появилась на главной аллее, дыхание перехватило даже у бывалых шиноби. На ней было уникальное кимоно: ослепительно белое, но при каждом движении на ткани проступали золотые печати фуиндзюцу, переплетающиеся с алыми узорами пламени. Она шла не как смиренная невеста, а как королева, чья сила и грация были неоспоримы. Итачи ждал её у алтаря в традиционном черном хаори. Его взгляд, обычно пронзительный и холодный, сейчас светился такой неприкрытой нежностью и обожанием, что старейшины Учиха лишь потрясенно переглядывались.Он не сводил с неё глаз, игнорируя сотни гостей — для него в этот момент существовала только она. Когда они встали друг напротив друга, наступила абсолютная тишина. — Я, Итачи Учиха, — его голос, усиленный чакрой, разнесся над Конохой, — клянусь быть твоим клинком в бою и твоим щитом в мире. Я отдаю тебе свое сердце не по долгу крови, а по зову души. Ты — мой свет, и я клянусь, что твоя улыбка никогда не померкнет в тени моего клана. Отныне и навечно ты — единственная, кто владеет моим миром. Наруко взяла его за руки, и её пальцы переплелись с его. Она улыбнулась — той самой сияющей, «солнечной» улыбкой, в которой теперь чувствовалась стальная воля хозяйки своей судьбы. — Я, Наруко Узумаки, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза, — принимаю твою клятву и даю свою. Я буду твоим пламенем, которое согреет в стужу и сожжет твоих врагов. Я выбрала тебя не как «наследника», а как мужчину, чей жар достоин моего сердца. Наш союз — это не долг, это наша общая страсть. И я клянусь: наш род будет величайшим, потому что он рожден в истинной любви. Под оглушительные крики толпы Итачи притянул её к себе и закрепил клятву поцелуем, который окончательно поставил точку в прошлом. Саске стоял в тени деревьев, вдали от почетных мест. Он видел, как Наруко сияет в объятиях его брата, видел, как Итачи буквально дышит ею. Он вспомнил свои слова о «кукольном доме» и почувствовал, как горькая усмешка кривит его губы. Его брат получил всё, о чем Саске даже не смел мечтать, потому что Итачи не побоялся признать власть этой женщины над собой. Вечером, когда начался пир, Кушина приобняла Минато, наблюдая, как Итачи и Наруко кружатся в танце. — Знаешь, Минато, — прошептала она, — наша девочка не просто нашла мужа. Она создала легенду. Спустя всего несколько месяцев после грандиозной свадьбы по Конохе пронесся шепот, который заставил замолчать даже самых суровых скептиков. Наруко, чья грация стала еще более величественной, вошла в главный зал поместья Учиха не свитками, а с той особой, мягкой улыбкой, от которой у Итачи перехватило дыхание. — Итачи-кун, — тихо произнесла она, когда они остались наедине с главами кланов и родителями. — Твое пророчество сбывается. Внутри меня бьется еще одно сердце. Наследник Учиха и Узумаки. В этот момент Итачи, великий гений, чье лицо всегда было маской спокойствия, совершил немыслимое: он опустился на одно колено перед своей женой и прижал лоб к её животу. Его руки, привыкшие к кунаям, дрожали от благоговения. — Спасибо, — выдохнул он, и этот шепот услышали все. В нем было столько фанатичного обожания, что Кушина всхлипнула от счастья, а Минато с трудом сдержал слезы гордости. С этого дня клан Учиха превратился в крепость, возведенную вокруг одной женщины. Итачи лично инспектировал каждую поставку продуктов для Наруко. Если яблоко казалось ему недостаточно сочным или рыба — не первой свежести, виновные чувствовали на себе мощь его шарингана. Старейшины, которые раньше ворчали о «чужаках», теперь спорили, кто из лучших элитных шиноби будет охранять покой Наруко во время её прогулок. Квартал Учиха стал самым безопасным местом в пяти великих странах. Каждый день у порога их дома вырастали горы цветов и детских вещей, расшитых символикой двух кланов. Учихи, славящиеся своей холодностью, теперь наперебой гадали, чьи глаза унаследует ребенок. Итачи стал тенью Наруко. Он не позволял ей даже налить себе чаю, предугадывая каждое её желание. Вечерами он часами читал вслух древние свитки, приложив руку к её животу, искренне веря, что ребенок должен слышать голос отца и мудрость предков еще до рождения. Наруко лишь смеялась — тем самым звонким, солнечным смехом, который когда-то чуть не потеряла. Она видела, как Итачи буквально расцветает рядом с ней, как уходит его былая печаль, сменяясь фанатичной преданностью семье. — Он будет похож на тебя, Итачи, — шептала она ночью, переплетая свои пальцы с его. — Такой же сильный и мудрый. Но улыбаться он будет как я. Чтобы ты никогда не забывал, ради чего стоит жить. Саске, видя брата, который теперь выглядел абсолютно завершенным и счастливым, впервые за долгое время не почувствовал злости. Только тихую, глубокую тоску по тому, что он сам разрушил своими руками, и невольное уважение к женщине, которая смогла укротить даже ледяное сердце Итачи. Когда в поместье Учиха раздался первый крик новорожденного, вся Коноха, казалось, затаила дыхание. Но в самом квартале воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжелым топотом — Фугаку, Минато и старейшины едва не снесли двери, стремясь увидеть будущее двух великих кланов. Итачи вышел к ним через час. Его шаги были неслышными, а на руках он бережно держал сверток из тончайшего шелка. Лицо гения Учиха светилось таким фанатичным, почти религиозным восторгом, что присутствующие невольно расступились. — Посмотрите, — тихо произнес он, и в его голосе дрогнула сталь. Когда он откинул край одеяла, старейшины клана Учиха хором выдохнули. На них смотрел младенец — абсолютная копия Итачи. Те же благородные черты лица, те же темные, как ночное небо, волосы и даже характерные мимические морщинки, которые обещали превратиться в те же знаменитые полосы под глазами, что были у отца. Но стоило малышу полностью открыть глаза, как Микото и Кушина вскрикнули от изумления. Несмотря на темный цвет радужки, это был взгляд Наруко — открытый, бездонный, искрящийся неисчерпаемой жизненной силой и озорством. В нем не было и тени привычной меланхолии Учих. Когда Итачи коснулся щеки сына, младенец расплылся в широкой, беззубой и невероятно яркой улыбке. Это была та самая «солнечная» улыбка Наруко, которая когда-то покорила Коноху. — Это невозможно... — прошептал Фугаку, протягивая дрожащую руку к внуку. — Лицо Итачи, но душа... душа Наруко. Клан Учиха впал в состояние контролируемого безумия. Те самые суровые старики, что десятилетиями твердили о дисциплине, теперь наперебой спорили, какой первый кунай подарить наследнику. Они видели в нем идеальный баланс: мощь Учиха, облаченную в неиссякаемую энергию Узумаки.Итачи не отходил от сына ни на шаг. Он стал самым гордым отцом в истории деревни. Любой, кто входил в дом, должен был сначала выслушать лекцию о том, какой выдающийся интеллект проявляет малыш в свои три дня от роду. Наруко лежала на футоне, бледная, но бесконечно счастливая. Глядя на то, как Итачи баюкает их сына, она понимала — она победила. Она создала жизнь, в которой нет места «кукольным домикам». Только подлинная страсть и свет. Даже Саске, который долго не решался войти, в конце концов заглянул в комнату. Он увидел племянника — маленького «мини-Итачи», который вдруг посмотрел на него и улыбнулся той самой улыбкой, которую Саске когда-то предал. В этот момент сердце Саске окончательно оттаяло. Он понял, что этот ребенок — живое доказательство того, что любовь Наруко и Итачи была предначертана свыше. — Его назовут Ичиро Учиха, — объявил Итачи, поднимая сына высоко, как символ новой эры. Наруко рассмеялась, и её смех слился с радостным гулом клана. Они больше не были просто союзниками по договору. Они стали одной семьей, скрепленной кровью, любовью и улыбкой ребенка, в котором встретились Солнце и Луна.