水木一家の生活音

Маленькие дети – сложно. Пелёнки, колики в животе, крики и плач без причины посреди ночи. Ещё сложнее, когда маленькая ручка тянет тебя за край брюк, потому что категорически не хочет отпускать с утра на работу. И не только потому, что твоё раздражённое от раннего пробуждения и остывшего кофе сердце тает от слезливых глаз и надутых щёк, но ещё и потому, что в этом ребёнке невероятно много силы. Настолько много, что Мизуки серьёзно задумывается о том, что вскоре его будут тянуть не за штанину, а просто поднимать одной рукой и уносить. Но абсолютный ад для любого родителя – заводить разговоры о взрослении и половом воспитании со своим ребёнком, которому рукой подать (ха..?) до вступления в подростковую пору. — Ну так… Тебе нравится какая-нибудь девочка? Немного неловко, но так начать – проще всего. — Девочка…? — В романтическом плане. Сперва Китаро хмурится, словно пытаясь обработать в голове только что заданный вопрос. Не то чтобы Мизуки питал большие надежды стать советником по проведению детских свиданий, где взяться за руки – это шаг наравне с просьбой руки и сердца для взрослого человека. Но всё же ему было до боли любопытно узнать, как обстоят дела у сына с познанием первой любви. — Нет. Вот так просто. Чётко, без запинки, без подозрительного смущения в голосе или отведённого в сторону взгляда. На этом можно было бы и закончить. Всё предельно понятно, никакой угрозы преждевременных внуков нет и по ощущениям вряд ли будет в принципе. — А… Ну… Тебя ничего не беспокоит по утрам или ночью? – подбирать слова настолько сложно, что Мизуки кажется, будто это сам воздух в комнате делает намного тяжелее. — Вы имеете в виду был ли у меня сейцу?  Мужчина неловко переводит взгляд в сторону и кивает, чувствуя себя единственным смущённым подростком. Которому уже за тридцать. — Да, не так давно. Ха-а-? Мизуки искренне удивлён, впечатлён, даже. Рановато? Может быть, но откуда ему знать, как растут ёкайские дети? — Случайно или...? Вот теперь он действительно жалеет о сказанном и хочет, чтобы его рот зашили прямо на месте. Боже, он звучит, как стрёмный учитель физкультуры, расставляющий скрытые камеры в раздевалках. — Э… Наверное, оба, – Китаро немного тушуется, едва заметно краснея. Оба…? Звучит абстрактно, но мужчина решает не вдаваться в детали, оставляя сыну личное пространство. — Ты ведь знаешь, что делать в таких случаях? На секунду мальчик выглядит поникшим, даже расстроенным, но утвердительно кивает, не сводя взгляда со своего приёмного родителя. Мизуки же внутренне радуется, что ему не придётся объяснять девятилетнему ребёнку основы самоудовлетворения, иначе он готов будет умереть прямо на месте. — Обращайся, если что, ладно? И не то чтобы он ХОТЕЛ, чтобы Китаро к нему обращался по таким вопросам – он как наставник полный ноль в таком и они оба в этом убедились, но видеть посветлевшую мордашку и блеск во взгляде того стоило.

♡♡♡

Это было мило. Видеть, как Мизуки смущается, не может подобрать правильных слов, пытается найти обходные пути и не смущать мальчика слишком сильно, но сам краснеет вплоть до ушей. Очаровательно. Единственное, о чём Китаро действительно жалел – ему пришлось быть честным в своих ответах. Не договаривать – одно дело, но врать своему приёмному отцу он не мог. Ему нравится ходить по краю, поэтому напрямую говорить Мизуки о том, что именно он является причиной мокрых снов мальчика не хотелось. Тем более, вряд ли тот будет в восторге, когда узнает, куда делся его любимый пиджак. От воспоминаний о прошлых ночах спирает дыхание – совсем немного, но достаточно для того, чтобы картинки ярко вспыхнули в сознании. Это было опасно, очень опасно, сравни самоубийству. И всё началось с малого – всего лишь с пиджака, который приёмный отец Китаро оставил прямо на полу в гостиной, благополучно заснув в стельку пьяным после пятничного номикая. Китаро не должен этого делать. Абсолютно не должен, но как же плотная ткань вискозы приятно ощущается между бёдер и как же хорошо она впитывает в себя. Пот, смазку, сперму – и не один раз, потому что ему мало одного раза, бёдра двигаются сами по себе, тяжелое дыхание превращается в тихие стоны и приглушённое «Мизуки-сан» с губ. Мальчик зарывается глубже носом в ткань и этот запах сводит его с ума. Табак, дешёвый одеколон, запах свежей газетной печати, чуть меньше – шочу и нотки сигарет, которые курят его коллеги. Последнее заставляет нахмуриться, вцепившись небольшими клыками в вискозу – он хочет, чтобы Мизуки был только его, чтобы запах любимых сигарет мужчины смешивался только с его, Китаро, собственным запахом. Да, он по-детски ревнивый и жадный, когда дело касается его приёмного отца. Он не любит чувствовать на Мизуки чей-то ещё запах, он абсолютно ненавидит, когда его касается кто-то другой, а допускать мысль о его близости с кем-то – вне всяких вопросов. Но он слишком хорошо воспитан, чтобы показывать или ставить подобные чувства выше комфорта его близких. Однако это абсолютно не значит, что он не может жутко смотреть на работницу комбини, которая мило улыбается Мизуки, подмечая, что он покупает довольно старомодные сигареты. Китаро тогда вцепляется в рукав пиджака приёмного отца, обхватывая его руку своими, прижимаясь ближе и говоря несвойственное ему «па-а-ап, можно мне шоколадного молока?». Он даже не любит шоколадное молоко, но Мизуки исключительно слаб перед тривиальными просьбами своего сына, которые являлись большой редкостью. НЕ.ПРА.ВИ.ЛЬНО. Вот так использовать вещи человека, который тебя воспитывает. Ещё неправильнее – проситься переночевать с Мизуки в одной комнате. «Как в детстве» апеллирует Китаро и это правда по большей части – он не против сделать исключение и позволить приёмному отцу вспомнить былые времена, и даже больше – проявить инициативу первым, пусть обычно в таких случаях от него можно услышать только растерянное «я уже не ребёнок». В ту ночь от Мизуки пахнет его гелем для душа, всё теми же старомодными Peace, потому что он не может не выкурить одну перед сном, и отдалённо дождём. Он вспоминает все связанные с бессонными ночами моменты, когда ему и Медаме приходилось успокаивать своего ребёнка, потому что у того начинали прорезаться зубы. — Ты был таким кусачим, – с тихим смехом вспоминает Мизуки, — в офисе все подумали, что у меня появилась девушка. Китаро моментально вспыхивает румянцем – не столько от неловкости историй о его детстве, сколько от интимности момента. Они слишком близко к друг другу, свободно завязанное ночное кимоно открывало вид на обнажённую грудь мужчины: жар от тёплого человеческого тела, гладкая кожа, прерываемая огромным рубцом на левом плече, чуть ниже – розовые соски. Хочется… Хочется припасть к ним губами, слегка прикусить, поиграть языком – по-особому, его отцу бы понравилось. Благо Мизуки спит очень крепко. Настолько крепко, что совершенно не замечает 30 килограммов веса на себе. Абсолютно не замечает, как его сын прижимается своими бёдрами к его, как трётся о них, изредка вталкиваясь. Нарастающее возбуждение мальчика отделяет всего один тонкий слой ночного кимоно и это только больше дразнит, ему следует остановиться, потому что Китаро чувствует, как естественная смазка начинает просачиваться через ткань – скользкая, немного липкая; чувствует, как сквозь потяжелевшее дыхание проходят короткие стоны, как он непроизвольно зовёт своего приёмного отца через них. Китаро определённо будет совестно на следующий день, но сейчас в голове крутится лишь «ещё, ещё, ещё» и «Мизуки-сан». Он всё же позволяет себе запустить пальцы под эри ночного кимоно. Самыми кончиками касаясь мягких ореолов, мальчик оглаживает их по кругу – почти невесомо, лишь изредка слегка нажимая и пару раз сжимая между пальцами. Взгляд бегает между мирно спящим выражением лица, обнажённой грудью и бёдрами обоих. Китаро понимает, что уже не в состоянии просто остановиться, когда обнаруживает себя припавшим губами к шее отца. Немного, лишь немного. Он обещает себе, что ограничится просто небольшим поцелуем – ему хотелось услышать этот запах сильнее. И совершенно не замечает, как невесомый поцелуй становится ведущим вниз по коже языком. Всего лишь кончиком, но этого достаточно, чтобы едва солёный вкус кожи отпечатался на его поверхности. Мягкая, тёплая, гладкая, поэтому и мало. Прозвучит странно – и звучит, даже в голове у Китаро – но Мизуки вкусный. Особенно в районе сердца, спокойный ритм которого мальчик ощущает под языком. Нет, вкусный не в том понимании, в котором говорят о еде. Душа – ему нравилось ощущение души своего приёмного отца. Правильным словом было бы «притягательная», потому что она действительно притягивала, и не только самого Китаро, но и других ёкаев с более мрачными побуждениями, к которым младший юрей-зоку ревновал больше, чем к случайным работницам комбини. А самый эпицентр души – это сердце, поэтому сейчас в нём боролись два желания: продолжить и задержаться подольше. А-а, ностальгия… Он привык засыпать под этот звук сердцебиения в глубоком детстве. Странно, что от мысли об этом что-то в районе низа живота только больше напрягается. Думать обо всей ситуации вовсе не хочется – Китаро вообще не волнует факт того, что приёмный отец его привлекает. Не после всех тех снов, в которых он видел Мизуки. И точно уж не после того, как он и являлся прямой причиной сейцу мальчика. Когда кончик языка наконец-то ложится на бархатную кожу мягких сосков, они моментально твердеют, а дыхание сверху становится учащённее, как и ритм сердца слегка ускоряется. Телу Мизуки нравится, оно реагирует – он слегка выгибается в спине, еле заметно, потому что сквозь сон, непроизвольно подставляясь под ласки маленького языка. Для Китаро это – зелёный свет начать действовать более смело. Сменить ритм движений языком на чуть более быстрый, обхватить второй сосок пальцами, чередуясь между обоими, горячо со сдерживаемым стоном выдохнуть, в контраст провоцируя на коже больше мурашек, потому что Мизуки ёрзнул во сне и задел бедром стояк мальчика. Ещё, ему надо ещё. Ему хочется так ещё раз. Он хочет, чтобы их кожу не отделяли слои ткани, хочется чувствовать тепло, живость этого тела собой. Голову словно ватой набивают, мысли находятся на периферии здравого «надо прекратить, пока не заметили» и «хочу ещё, я хочу больше, мне нужно больше». Выбор очевиден. Неправильно. Абсолютно неправильно вот так вот идти на поводу у собственных эгоистичных желаний. Менять язык на губы, выцеловывая небольшую дорожу по грудной клетки, чтобы уже ими прижаться к соску, переминая его, слегка всасывая и ловя слухом каждый чуть более рваный чем раньше выдох. Не удержаться от того, чтобы совсем немного оттянуть его и подхватить зубами – аккуратно, так, чтобы не разбудить. А бёдра всё это время продолжают двигаться, уже более активно, слегка сбиваясь с ритма. Китаро определённо следовало бы использовать руку, пока он не начал откровенно вдалбливаться в бёдра своего приёмного отца. Но как же хочется оттянуть момент пика, продлить как можно дольше то, что сейчас происходит, от чего сознание пьянеет, желание нарастает, а руки совсем себя не контролируют, блуждая по отцовскому телу: по упругим, сильным бёдрам, подушечками пальцев слегка размазывая по ним свою смазку, отчего Мизуки жмурится сквозь сон, резко встряхивая правой ногой вверх, и Китаро стоит больших усилий не застонать в голос от неожиданности и в контраст более явного прикосновения. Ладони ведут вверх, под наваждением пальцами совсем немного опускаясь сквозь грудную клетку, но быстро возвращаясь обратно, потому что мальчик слышит стон растерянного недовольства. Мало приятного, когда твою душу пытаются сквозь сон потрогать, ощупать, немного сжать. Скорее всего, люди от такого чувства вообще не в восторге. Младший юрей-зоку ловит себя на мысли, что был бы не против позволить Мизуки потрогать свою душу. Но, к сожалению, это невозможно. Или всё же? Сейчас он может довольствоваться лишь этими субтильными прикосновениями, стараясь не увлекаться ещё больше. Китаро почти заставляет себя отлипнуть от приёмного отца, когда тот пропускает слышимый стон, снова случайно проходясь бедром по возбуждению мальчика, которое изнывало по полноценным прикосновениям. Его ломает пополам, он отстраняется от грудной клетки мужчины, еле держится на руках, чтобы окончательно не рухнуть сверху. Жестоко… Китаро надеется, что приёмный отец не слышал его жалобного «Мизуки-сан» сквозь более громкий чем ему хотелось бы стон. Какая-то часть затуманенного сознания мальчика хотела, чтобы Мизуки услышал его; хотела, чтобы он проснулся, увидел сына в таком виде и как его собственное тело реагирует на прикосновения – пусть и непроизвольно. В голову приходит пара идей, которым ни в коем случае нельзя потворствовать. Ни за что. Нет. Но Китаро уже тянется выше, самозабвенно поднимаясь на руках, чтобы придвинуться ближе. Ужасная идея, просто отвратительная, но как же хочется увидеть подобное воочию. Что ему абсолютно не дают сделать, когда Мизуки хмурится сквозь сон, снова ёрзает и всего на одном чувственном выдохе произносит: — Китаро… Он проснулся? Нет? Он всё ещё спит? Да? Уже плевать, потому что единственную возможность сфокусироваться, которую Китаро находит в себе – резко отпрянуть, рухнув обратно на свой футон, и сильно выгнуться в спине, до скрипа сжимая зубы и задерживая дыхание; ноги разъезжаются, оби развязывается, обнажая полы кимоно до неприличного, бёдра судорожно толкаются вверх, словно пытаясь получить завершающие прикосновения, а перед глазами взрываются миллионы фейерверков. Приятно. Слишком приятно, чтобы не позволить себе выстонать имя приёмного отца, вцепляясь зубами в ребро ладони. Беспокойство о том, что его заметят, в тот момент просто пропало. Он не против, если это продлит оргазм ещё на пару секунд или вовсе заставит его кончить тут же во второй раз. — …Завари Медаме чай, – продолжает после паузы мужчина. Начавшую становиться сонной блаженную пелену прерывает внезапное осознание произошедшего и то, что, всё-таки, Мизуки до сих пор спит, просто говоря во сне. А ещё тот факт, что Китаро испытал оргазм, просто услышав своё имя. И то, что он почти сделал. В следующий раз… Обязательно в следующий раз. Мальчик чувствует, как жгучий румянец пронизывает щёки, вспыхивая на кончиках ушей. Пальцы касаются покалывающих губ, проводя по ним подушечками, словно он пытался напомнить ощущение прикосновения своих губ к тёплой коже. Чувство вины смешивалось с удовлетворением в странный микс, который распознать эмоционально было сложно. Чувствует ли он себя виновато? Определённо. Чувствует ли он при этом себя счастливо? Несомненно. Хочется просто лежать, вслушиваться в выравненное дыхание рядом, время от времени кидая взгляд на мирно спящее выражение лица мужчины, но нужно прибрать последствия ночи, и Китаро ловит себя на мысли, что единственный способ относительно незаметно убрать следы смазки с бёдер Мизуки – вылизать их. Он не против, ему хотелось бы, но вряд ли это НЕ закончится тем, что придётся убирать ещё больше следов после. Его настолько тянет к Мизуки, что это немного пугает.