水木一家の生活音

— Куда она делась… Не то чтобы онаканохеби не вела себя своевольно время от времени, являясь, пожалуй, самой своенравной живностью среди прочих в/на теле Китаро. Но никогда не было такого, чтобы рептилия сбегала, пока её владелец спал. Радовало то, что сама по себе она была довольно безобидной… Ну, относительно. Люди как еда её не интересовали, но хватка у змеи была исключительная. Задушить кого-то для неё не составляло никаких проблем. — Мизуки-сан, вы не виде-… Нашлась. И слова об «исключительной хватке» подтверждали сами себя: чешуйчатое умудрялось обвивать всё тело мужчины, начиная от хвоста, оплетающим икру левой ноги, вплоть до шеи, опасно обвиваясь вокруг неё и утыкаясь мордочкой в щёку. На короткий момент Китаро застывает – от удивления, облегчения того, что змея нашлась, и потому что выглядело это… Занимательно. Взгляд цепляется за то, как чешуйчатое тело обтягивало кожу на бёдрах, сжимая её; как оно пропадало под полами кимоно, протягиваясь вверх по телу и выглядывая из-под раскрытого эри, из-за чего ткань спадала с правого плеча, обнажая тело до грудной клетки. Где-то в глубине души мальчик благодарит рептилию, после встряхивая головой и прося себя собраться. Сейчас не до этого. Выпутать Мизуки из цепкой, удушливой хватки занимает некоторое время. Змея ни в какую не хочет отпускать объект своего интереса, даже пару раз пытаясь укусить Китаро, пока он не хватает её за шею, смотря с непередаваемо жутким выражением лица. — Хеби... – голос его звучит так, словно бедная рептилия в шаге от того, чтобы оказаться закинутой в банку одной из настоек Сунакаке. Та мигом успокаивается, послушно возвращаясь на своё законное место. Поверить только... От этого так неловко, хоть и приёмный отец наверняка даже не понимает суть произошедшего. «Онаканохеби – это отражение твоих собственных глубинных чувств и желаний» Слова родного отца эхом отзывались в сознании; словно читая мысли самого Китаро, рептилия дёргается внутри, раздражённо шипя. Конечно она всё знала и понимала, возможно, даже больше своего хозяина. Ей не нужно усложнять свои чувства обстоятельствами, ей не нужно прятаться в ночи, незаметно и невесомо касаясь губами тела Мизуки, ей не нужно украдкой задерживать взгляд, продлевать обычное касание лишь на долю секунды. Она напрямую выражает то, что чувствует её владелец. Какая же прозаичная, но грустная ирония. Следы отпечатавшейся на коже змеиной чешуи оплетают всё: шею, плечи, грудь, живот, бёдра – они везде. Мужчина благодарит мальчика, потирая затёкшую шею, пока тот рассыпается в извинениях и зачем-то без конца повторяет: «Это не я, честно, Мизуки-сан! Она сама!». — Я понял, всё нормально, правда, – заверяет Мизуки, осматривая свои руки с искренним удивлением и даже немного страхом. Следы были очень глубокими, словно клеймо. Нельзя оставлять Мизуки в таком виде. Мальчик присаживается рядом, сперва неуверенно поглядывая на мужчину и мешкаясь. Точно стоит ли это делать? — Э-эй, ты что делаешь…? – неуверенно, ещё более удивлённо, сконфуженно. Запястья Мизуки перехватывают, решительно сжимая и не позволяя отстраниться. Китаро припадает к груди отца, медленно проводя языком по светлой коже вверх от ключиц и до шеи. Он чувствует, как под языком душа мужчины трепещет в смятении – то самое «вкусно» и притягательно. Хочется спросить, отчего душа Мизуки так вьётся и чего он настолько хочет. Ёкай пытается не думать о событиях прошлой ночи, чтобы ещё больше не раззадоривать собственную реакцию, но нельзя не отметить, что вкус кожи приёмного отца сегодня немного другой. Кофе, стирка, газеты и совсем немного стресса. Сейчас только утро, точно. Мальчик вовремя отстраняется, когда ловит себя на том, что слишком долго задерживается на шее, нащупывая языком бьющуюся венку и чувствуя, как она начинает биться слегка быстрее. Человеческие инстинкты работают как часы. — Так быстрее заживёт, – спокойно объясняет Китаро, указывая на грудную клетку Мизуки. Следов действительно не осталось. Мужчина выглядит заверенным, но всё ещё растерянным. Его приёмный сын часто делал так в глубоком детстве, когда Мизуки мог случайно порезать палец во время готовки. Но то был всего лишь палец, а не... всё тело, ещё и в таких местах. Он был всё ещё не уверен, стоит ли делать это, но кто знает через сколько дней, недель, месяцев(?) заживут такие следы. Они были очень заметными и глубокими, хоть мужчина и не мог сказать, что ему было больно. В конечном итоге Мизуки соглашается, но не избавляется от чувства, что его сын слишком преисполнен энтузиазма, когда снова льнёт к нему, прижимаясь сначала губами к предплечью, затем ведя кончиком языка в сторону ровно по дорожке глубоких отметин к плечу и спускаясь ниже. Китаро лишь на момент останавливается, проверяя реакцию приёмного отца прежде, чем одним слитным движением провести языком от груди к солнечному сплетению – хотя это было совсем необязательно, следы там уже зажили. Это уже немного слишком. Когда твой сын мягко отталкивает тебя назад, заставляя опереться спиной о стену; продолжает продвигаться ниже, старательно вылизывает каждый след, спускаясь, спускаясь и спускаясь, а горячий язык ощущается влажным, мягким, но с едва шершавой текстурой; каждое вылизанное место на коже ловит лёгкий холодок, вызывая табун мурашек и умножая чувствительность вдвое. Мизуки становится совестно, когда он подмечает за собой утяжелившееся дыхание, как будто за всё остальное он не должен испытывать вины – за то, что допустил находиться в таком положении перед ребёнком. И за то, что он не отстраняет его, пока тот не начинает огибать языком низ живота. Мужчина поспешно останавливает Китаро, перехватывая его за плечи и заставляя выпрямиться. Видеть, как девятилетний ребёнок опускается перед тобой – слишком неправильно и заставляет неприятный ком подступить в горлу. — Достаточно… Достаточно, Китаро, спасибо… Голос его загнанный, дыхание всё ещё не выровнялось, а душа чуть ли не колотится, грозя покинуть тело. Интересно, Мизуки хотя бы сам понимает, как его тело реагирует на это? Ему же приятно, Китаро однозначно ощущает, как кожа слегка электризуется, становится на порядок горячее, душа трепещет и её «вкус» меняется. Точно то же самое было ночью. Ёкай бы списал это на обычную реакцию организма, но последний фактор менял всё на корню. Приёмный отец пытается перевести тему разговора на что-то более нейтральное, неловко потирая затылок. Китаро совсем его не слушает, взгляд цепляется за бордовые отметины на внутренней стороне бедра, выглядывающей из-под домашнего кимоно. — Кстати, как дела в лесу…? Медама ещё не вернулся из своей поездки? «Ещё, ещё, ещё. Я хочу ещё, пожалуйста, позволь мне ещё» След явно тянется выше, скрываясь под тканью нижнего белья. — Знаешь, здесь недалеко открыли новый удон-я в корейском стиле, хочешь попробовать? Там подают пурукоги. «Один раз, просто один раз, последний, обещаю» Очередная фраза прерывается, когда маленькая рука подхватывает правое бедро, поднимая его. Всё, что слышно от Мизуки – это растерянное «…Э?», а затем паникующие просьбы подождать. — Всё нормально, Мизуки-сан, – заверяет мальчик, опускаясь ниже. Мужчина не успевает даже отреагировать должным образом, когда снова ощущает влажность языка на коже. Движения настойчивые, более несдержанные и совсем немного резкие. Китаро чувствует, как бёдра его отца подрагивают, с радостью про себя отмечая, что он нашёл его чувствительную точку и что их наверняка должно быть ещё несколько. В ткани собственных шорт уже начинает теснить – мальчик просто надеется, что Мизуки не заметит. «Выше, выше» Он совершенно не сдерживается, когда рука начинает тянуться к краю нижнего белья, чтобы запустить под неё пальцы, а клыки нетерпеливо смыкаются на чувствительной коже. А затем его просто хлопают по макушке с громким «Прекрати!». Как непослушного котёнка, который продолжает лезть на кухонный стол. — Мизуки-сан… – мальчик потирает ушибленное место, виновато смотря в пол. Он ощущал этот тяжёлый взгляд на себе, понимая и принимая то, что он полностью заслужил быть обруганным. На себя сам Китаро был не менее зол. — Я понимаю, что ты просто хотел помочь… Китаро про себя горько усмехается. Как минимум половина – его эгоистичные побуждения. И совсем немного ревности к хеби… — …Но необходимо спрашивать разрешения, когда ты собираешься… врываться в личное пространство кого-либо. И если тебе говорят остановиться, то ты останавливаешься. Боже, почему это звучит как разговор перед первым сексом? Мизуки от этой ассоциации дёргает и пробивает холодом. Он всё ещё может чувствовать мокрый след от языка на своём бедре. И укус. — Вы правы, я… виноват, простите, – мальчик наклоняется вниз, касаясь лбом татами. — Эй, эй, всё не настолько серьёзно, не надо, – Мизуки начинает неловко размахивать руками, подрываясь и поднимая сына обратно за плечи. Вот он всегда такой. Не то чтобы мужчина не был рад, что они с Медамой воспитали этого ребёнка иметь глубокую степень уважения к своим родителям, но порой он перегибал палку. —…Но в качестве наказания никакого удона, раз уж на то пошло. Китаро улыбается сквозь разочарованный взгляд и Мизуки почти берёт свои слова обратно. — А как на счёт хоткейков? – спрашивает мальчик смущённо, жмурясь под треплющей его волосы рукой. — Ты слишком хорошенький, чтобы тебе отказывать в таком, – мужчина звонко смеётся, также чувствуя гордость за своё умение готовить. И совершенно не замечает, как его сын вспыхивает краской, еле слышимо шепча «хорошенький…?» себе под нос. По дому тянется приятный, мягкий аромат печёного теста и ванильной отдушки. Где-то в глубине дома слышится, как Мизуки подпевает музыке из радио. Он переоделся более удобную для интенсивной готовки одежду, поэтому домашнее кимоно сейчас в полном распоряжении Китаро, который позволяет себе свернуться клубочком на полу, укрываясь тканью и утыкаясь носом куда-то в район верхнего воротника. На языке всё ещё оставался слегка солёный привкус кожи. Ему хотелось слышать, чувствовать, ощущать Мизуки как можно больше. Он любил его голос, его манеру говорить, его запах, запах его готовки, ощущение его кожи под пальцами и губами, нравилось задерживать взгляд на шрамах, хотелось каждый раз их целовать, пусть это их не излечит. Китаро так влюблен, что ему приятно-больно.