水木一家の生活音

Звон будильника отдаётся ненавистным треском в ушах. Мизуки терпеть не мог будильники и даже электронные их версии, вошедшие в обиход совсем недавно, которые абсолютно не помогали сглаживать ситуацию своим навязчивым пиликаньем. Заставлять себя вставать с утра – нелегко, но сейчас и вовсе невозможно, когда тебя сверху придавливает 30 килограмм вместе с тёплым одеялом, а это мирно-вселенское сопение, через которое можно изредка услышать сонное мычание… Мизуки бы посчитал это очаровательным и милым, если бы не явное ощущение чего-то упирающегося в его бедро. Серьёзно, он что, персонаж какой-то ситуативной бредовой новеллы? Вчера он испытывал самый настоящий ужас, а сейчас оказывается в комедии или ещё что похуже. Но с другой стороны всё же его сын был парнем, и такая реакция является совершенно нормальной и естественной, тем более по утрам. Но мужчина никак не может перестать вязать эту ситуацию с тем, что произошло вчера. Дайте ему передыху!! В какой-то момент Китаро начинает беспокойно ёрзать, что делает ситуацию только хуже, потому что теперь Мизуки совсем уж неловко. Он начинает пытаться разбудить мальчика только когда тот совсем уж наглеет (хоть и неосознанно), впиваясь губами прямиком в грудь своего приёмного отца. Опять…? Поразительная сила для того, кто спит и только вчера был в полуживом состоянии. Мизуки не может его ни разбудить, ни отлепить от себя – каждая попытка заканчивается недовольным укусом. Кто себя вообще так ведёт во сне?! Он точно спит?! Мизуки сдаётся. Он не собирается заниматься рестлингом с тем, кто сильнее его в несколько десятков раз, но и продолжать лежать здесь, пока его сын (сквозь сон!!) так внаглую трётся об него тоже не собирается. Его рука неуверенно опускается с талии на поясницу Китаро, поддевая край ночного кимоно и проникая под нижнее бельё. А что ему ещё делать?! Насколько бы это не выглядело неправильно со стороны, Мизуки искренне считает, что ему некуда больше деваться или, по крайней мере, он хочет в это верить. И абсолютно ненавидит, что собственное дыхание совсем немного спирает, когда пальцы ложатся на явное возбуждение мальчика, нерешительно прощупывая его. Заметно больше, чем он ожидал, хотя в спокойном состоянии ничем не отличался от размера среднестатистического девятилетнего ребёнка. Боже, почему Мизуки вообще об этом думает? И какого вообще чёрта он трогает член своего ребёнка, чтобы понять его очертания и размер? Дёрнувшиеся от прикосновения бёдра иррационально заставили чувствовать себя чуть более уверенно, обхватывая пальцами середину ствола, двигая ими на пробу и понимая, что его сын уже весь мокрый. Как долго он уже в таком состоянии и до сих пор не проснулся? После пары коротких и неловких движений мужчина слышит слетающее с губ Китаро своё имя. Мизуки продумывает множество способов того, как ему объяснить ситуацию и не сделать всё ещё более странным только для того, чтобы понять, что мальчик спит, видит десятый сон и бессознательно стонет имя своего приёмного отца. Не то чтобы это было удивительно, вспоминая события прошлой ночи, но Мизуки не может не сказать, что его это не беспокоит в какой-то мере. Готов ли он для подобного разговора? Нет. Явно не сейчас, когда он начинает двигать рукой уже более активно, специально немного сжимая напряжённый орган и сгибая колено так, чтобы оно слегка приподнимало мальчика и упиралось в его возбуждение. Мужчина признаётся, что немного увлёкся, пропуская, в какой момент Китаро проснулся, в удивлении цепляясь за плечи мужчины и выстанывая рваное «Пааап?». Вот теперь Мизуки по-настоящему растерян. С годами Китаро стал реже обращаться к нему на «папа», предпочитая этому простое «Мизуки-сан». Немного холодно? Наверное, но мужчина списывал на желание вести себя старше, присущее любому ребёнку его возраста. Поэтому слышать подобное обращение сейчас, в такой ситуации. «Ты не должен так меня называть… не в этих обстоятельствах» проносится в мыслях и он почти готов сказать это вслух. Какой же он трус. Мизуки ничем себя крыть, поэтому он лишь запинается, от неловкости теряясь в словах. Сказать «У тебя встал во сне, пока ты видел мокрый сон обо мне, и я решил помочь, потому что мне нужно на работу, а тебя даже граблями не оттащишь» – вне всяких обсуждений. Он не хочет наносить своему сыну травму на сексуальной почве, но, кажись, уже это делает. Он замолкает, когда подмечает, как Китаро начинает медленно, не без труда приподниматься, высвобождаясь из своего кимоно и открывая вид на перевязанное тело. Мальчик подбирается выше, седлая талию приёмного отца и, слегка выгнувшись в пояснице, показывает пальцем на руку Мизуки на своём возбуждении сопровождая это коротким «Ниже, Мизуки-сан, мне больше нравится ниже». Мужчина округляет глаза в искреннем потрясении, однако не останавливается; слишком поздно останавливаться, когда его руку переводят ниже, заставляя обхватить основание, от чего Китаро чуть ли не пополам ломает от пронизывающего импульса, бёдра дёргаются инстинктивно, а с приоткрытых губ слетает мягкий стон. Мальчик сам весь мягкий, чего Мизуки раньше не замечал – и не должен был, тем более в таком ключе. Нежная светлая кожа контрастировала с белой газовой тканью бинтов, между просветов которых эта разница в тоне показывалась больше всего. Ему даже не нужны были бинты, в общем-то, это было скорее спасательным кругом для его приёмного отца, заверением, что всё в порядке. В конце концов, проявлением человечности и эмпатии. Взгляд Китаро всё ещё сонный, но в нём читалась тень выжидания и немой вопрос, что Мизуки собирается делать дальше. Он всё ещё может деликатно отстранить своего сына, попросить прощения и перевести всё в случайность, несерьёзность, ошибку. «Такие ошибки не прощаются» думает мужчина, и он видит этот отголосок надежды во взгляде напротив и чувствует это противоречивое желание в воздухе, и непонятно, чьё оно именно. Воздух словно только больше уплотняется, смешивая в себе плавные стоны, запах пота и влажно-липкие звуки, когда Мизуки наконец-то решает начать двигать рукой. Медленно, снова неуверенно, заставляя Китаро наклониться к нему ближе, нависая и прося смотреть прямо на него. Маленькие пальцы подцепляют мужчину за подбородок, нежно-розовые губы находятся в считанных сантиметрах от собственных, но мальчик не решается на поцелуй, хотя по тому, как он еле заметно себя одёргивает кристально чисто ясно, что ему хочется. — Мизуки-сан, всё нормально, – пытается заверить мужчинку Китаро, — я не против, если это вы,,,, Я... Хочу, чтобы это были вы.. Скромная улыбка, красноречивый взгляд, в котором смешивались безграничная любовь, грусть, надежда, готовность. И Мизуки обнаруживает себя самостоятельно притянувшим своего сына для поцелуя – целомудренного, поверхностного, без языка. Какая ирония при всех обстоятельствах. И всё равно под солнечным сплетением сидит это неприятное чувство, тошнотворно разбавляясь в выдохах, попытках углубить поцелуй, что мужчина пресекает, мягко отстраняя Китаро и почти жалея об этом, когда он видит насупившееся личико и немного расстроенный взгляд. — Не будь таким жадным, – усмехается Мизуки, тыльной стороной ладони свободной руки поглаживая шелковистую кожу щеки мальчика. В ответ Китаро обхватывает запястье приёмного отца, выцеловывая невесомую дорожку от пальцев до основания ладони, неосознанно подёргивая бёдрами вверх и умоляюще зовя мужчину продолжить. Сбитое «Мизуки-сан, мне больно» окончательно разрывает нить сомнения и неуверенности. Мизуки сам может ощущать болезненную пульсацию под подушечками пальцев, поэтому наращивает ритм движений, ведя вверх-вниз по всему стволу, но задерживаясь на основании, чтобы слегка сжать его в пальцах, наблюдая, как от этого из припухшей головки выделяется больше прозрачной смазки. Ему морально мерзко от себя за секундную мысль о том, что он находит это по-своему красивым. И то, как Китаро – его маленький Китаро – выгибается, опираясь на руки и приподнимая таз выше. Весь в бинтах, которые расходятся на выгнутой дугой грудной клетке, приоткрывая вид на маленькие розовые соски, идеально дополняющие тон румянца на щеках, плечах и припухшей, налитой головки, ритмично появляющейся и пропадающей в кулаке его приёмного отца. Тающий под прикосновениями и ласками мужчины взгляд, смотрящий прямиком на Мизуки – Китаро и впрямь очень жадный до своего приёмного отца. Раскрывающиеся в стоне аккуратные губы, когда Мизуки снова сжимает основание, проворачивая кольцом пальцев по оси. К горлу подступает ком рвотного рефлекса, когда внизу собственного живота всё сжимается от развязного «Ещё-... Сделайте так ещё, прошу, Мизуки-сан... Ещё, папа♡». Ему мерзко от себя. Абсолютно отвратительно, что он не хочет останавливаться, что не может оторвать взгляда от того, как его сын изгибается, метается так, что его приходится придерживать свободной рукой, которая без проблем может обхватить оба запястья мальчика. А ещё видеть, как слёзы наслаждения подступают к уголку глаза, грозя вот-вот скатиться по заалевшей щеке. В затуманенном сознании возникает вчерашний образ Китаро – ослабшего, напуганного, отчаянно цепляющегося за Мизуки, прижимающегося к нему в поисках комфорта. Как же иронично – почти абсурдно – что сейчас мальчик прижимается к своему приёмному отцу, чтобы получить ещё больше прикосновений, почувствовать жар человеческого тела, подарить свой. Когда стоны и «папа♡» на горячем выдохе опаляют ушную раковину, Мизуки чувствует, как тёплая тонкая струйка скатывается вниз по носу, а перед глазами становится совсем размыто. Ощущение кончика языка и горячее дыхание немного отрезвляют, когда Китаро принимается слизывать стекающую кровь, самозабвенно опускаясь к губам слишком близко, но не продолжая. Отец сказал «нет», и он не будет с этим спорить. Но небольшую наглость Китаро может себе позволить, когда поддевает пальцем оби, развязывая его и забираясь только кончиками пальцев под резинку белья прежде, чем рука приёмного отца его останавливает. — Почему... У вас же тоже вс-... – пытливый, пронизывающий взгляд смотрит пристально, прямо на мужчину в своей давно ставшей привычной жуткой манере. — Я знаю! – Мизуки вовремя перерывает мальчика, — я знаю... Речь не обо мне сейчас, помнишь? Он пытается сфокусировать поплывшее зрение, кровь, по всей видимости, уже остановилась, но в ушах всё ещё неприятно стучит и закладывает. Мизуки никогда не отличался хорошим давлением, но сейчас это просто смешно. И всё равно его сын льнёт к нему ближе. Мизуки чувствует, насколько ему не хватает тактильности. Хотя бы одно прикосновение, почувствовать, услышать ритм сердца, ощутить кожу под подушечками пальцев. Не может же быть такого, что приёмный отец дал ему недостаточно любви и эмоционального внимания…? Он уже не уверен, будет ли жалеть об этом, когда притягивает Китаро за подбородок, вовлекая его в поцелуй – более глубокий и чувственный, приоткрывая губы и позволяя языку мальчика проникнуть внутрь. Мизуки позволяет ему вести, брать на себя инициативу. Маленькие ладони быстро находят бёдра мужчины, осторожно касаясь горячей кожи лишь кончиками пальцев и через пару прикосновений уже намного увереннее оглаживая ладонями, когда младший юрей-зоку не встречает протеста. Дальше – нельзя, но у него в голове возникает столько идей и желаний, которые он хотел бы опробовать, ему очень интересно узнать, что его приёмному отцу придётся по вкусу. От этого, ускорившихся движений руки на члене, как Мизуки сквозь поцелуй задыхается и через рваное дыхание зовёт своего сына по имени – мозг окончательно плавится. Китаро пытается предупредить отца, что он на грани, но мужчина совершенно не слушает, продолжая не переставая двигать рукой вверх-вниз, пару раз неосознанно потираясь своим возбуждением о бёдра мальчика и ощущая его довольную улыбку сквозь поцелуй. Видеть, как первые капли спермы, смешиваясь со слегка вспененной от непрерывных движений смазкой, падают на обнажённый живот мужчины, белоснежностью контрастируя со слегка подзагоревшей после прошлого лета кожей. С губ почти срывается самозабвенное «красиво…», когда Китаро буквально прошибает с ног до головы, заставляя вытянуться струной и совершенно не обращать внимания на резкую боль в спине от открывшихся ран. Этот оргазм больше похож на сильный удар током, который прожаривает твой мозг, из-за чего перед взглядом лишь яркие фейерверки, наполняющиеся красным. Скорее всего его действительно пробивает собственным электричеством насквозь, но он умудряется сохранять контроль достаточно для того, чтобы его приёмного отца это не задело. Он себя не простит. Китаро чувствует, как экстатическая улыбка расплывается по лицу, а развязное «папа♡» сквозь несдержанный стон эхом звенит в собственных ушах. Его сильно трясёт, настолько, что колени подкашиваются и мальчик падает на грудь мужчины, вздёргивая бёдрами вверх в последнем толчке. Приятная нега и мягкость в сознании вскоре сменяются осознанием и иррациональным чувством страха. — Па… - Мизуки-сан, вы в порядке? – Китаро обеспокоенно смотрит на приёмного отца, облегчённо выдыхая, когда находит мужчину в полном порядке, осматривающим правую ладонь, — простите, я… Я пытался предупредить, честно… Мизуки не понимает, за что его сын извиняется, но сейчас нет времени с этим разбираться и не потому, что он уже опоздал на работу. Он настойчиво тащит мальчика за руку в сторону ванной, не позволяя хоть как-то привести себя в порядок. — Я тебе говорил быть осторожнее! Раны совсем свежие, а что, если бы меня тут не было и они открылись ещё больше? Ты совсем не печёшься о своём состоянии, – мужчина по-родительски сетует, промывая открывшиеся раны и чувствуя сожаление, когда слышит приглушённое шипение. Китаро строит виноватую мордашку, опуская взгляд и бурча повинное «простите». Мизуки клянется, что чувствует, как его сердце пропускает удар и сжимается от этой картины. Ну что за очаровательный ребёнок? Самый милый на свете и ведь он даже не осознаёт, насколько он прелестный. — И всё-таки, – мужчина немного неловко переводит тему, — где Медама? Тот факт, что Китаро не рвался из кожи вон ещё вчера вечером, чтобы пойти спасать отца из предполагаемой беды, уже сильно успокаивал. Вполне возможно, что его родной отец сейчас в лесу и, если с ним что-то случилось, он получает должное внимание со стороны прочих ёкаев. На Сунакаке Мизуки всегда может положиться. Мальчик разворачивается к приёмному отцу, смотря на него поначалу неуверенно, но всё же обхватывая его запястье тёплыми пальцами и поднося к себе. Мизуки не понимает, что происходит, и вовсе не успевает сообразить, когда видит, как его сын забирает за ухо чёлку, открывая вид на опущенное веко. Мужчину слегка прошибает мурашками от неожиданности, когда он ощущает, как два его пальца погружаются во что-то тёплое и определённо по-странному пульсирующее. Жуткое пронизывающее чувство пробирает подобно холодному поту после кошмара. Очевидно, что Мизуки был хорошо знаком с этой особенностью своего ребёнка, но никогда настолько… Ощущалось это слишком лично, интимнее любых прикосновений, ласк и поцелуев. А затем подушечки его пальцев натыкаются на что-то другое, более гладкое по текстуре и шарообразное, похожее на глазное яблоко. — Чувствуете? – с интересом спрашивает Китаро, ближе подбираясь к мужчине. Мизуки неуверенно кивает, немного жмурясь от странных ощущений. — Он в порядке ведь…? Жить будет? Убить Медаму было в принципе практически невозможно, только если напрямую не разрушить душу, но всё же мужчина переживал за друга. — Отделался парой царапин, но спать будет ещё как минимум пару дней, – облегчённое выражение лица мальчика быстро сменяется на расстроенное. Мизуки прекрасно знал, насколько их сын привязан к ним обоим и насколько ему тяжело даётся любое расставание. Вся ситуация ещё страннее предыдущей. Сначала они целовались в полной крови и лепестков ванной, затем с инициативы Мизуки, которой он не хотел, у них случился почти-что-секс, а теперь они полностью обнажённые снова прижимаются к друг другу в ванной и мужчина шарится пальцами по пустой глазнице своего сына, коротко и сдержанно взвизгивая от страха, когда ощущает, как что-то внутри оплетает кончики его пальцев. Он никогда не перестанет удивляться тому, на что способны ёкаи. Китаро слегка приоткрывает рот, глубоко вдыхая, и подтягивается ещё ближе, позволяя пальцам проникнуть глубже. Мизуки отчётливо ощущает сокращение внутренних мышц, когда его сын поднимает взгляд, всматриваясь в реакцию мужчины. Теперь его пальцы оплетены уже по фалангу и это "что-то" пытается неназойливо втянуть их ещё глубже. Всё тело пронизывает необъяснимая, липкая тревога и растерянность. Тем временем младший юрей-зоку уже вошёл во вкус, медленно погружая пальцы мужчины глубже, придерживая дрожащее запястье и успокаивающе покрывая поцелуями нижнюю часть ладони. — Подожди... Эй, Китаро, прекрати, серьёзно... Мальчик хмурится, но отпускает, медленно вытаскивая пальцы, и Мизуки клянётся, что его что-то погладило напоследок. Он почти облегчённо выдыхает, потирая пальцы, когда один единственный вопрос пронизывает сознание насквозь подобно длинной игле. «Вы ненавидите меня за случившееся?» Выражение лица Мизуки нечитаемое, глаза расширяются в удивлении, даже рот приоткрывается, а слова застревают в горле. Он абсолютно не знает, что ему ответить, растерянность смешивается с возмущением и тусклым оттенком обиды. Он потерян и сбит столку от случившегося, зол на себя по разным причинам, список которых продолжает пополняться. Ненавидит? Ему даже в голову не приходило винить этого ребёнка в чём-либо – он последний, кого можно винить во всём случившемся. Мужчина собирает мысли в кучу только когда Китаро начинает отстраняться, вовремя перехватывая его за запястье – возможно, немного резковато – и крепко прижимая мальчика к себе. Нет, Мизуки его не отпустит. Он чувствует сочащуюся из ран кровь, тонкими струйками стекающая по его рукам, которые слишком сильно вжимаются в спину Китаро. Но он ни за что не отпустит своего сына. — Никогда даже не думай, что я тебя ненавижу, ты ничего плохого не сделал, слышишь меня? – уверенно заверяет мужчина, обхватывая ладонями лицо сына и заставляя посмотреть на себя. Жгучие слёзы вновь знакомо скатываются вниз, смешиваясь со следами его собственной крови на руках родителя. — Простите, я… Мизуки-сан… Китаро абсолютно не понимает, почему он так много плачет. По пальцам можно пересчитать моменты, когда он плакал и зачастую это было крайне сдержанно, сейчас же он снова не может остановиться. Он не знает, что ему испытывать, почему ему так больно, грустно, но так приятно рядом с приёмным отцом? Ему невыносимо от мысли о том, что сейчас он доставляет столько неудобств, невыносимо, что он заставил Мизуки волноваться, он абсолютно ненавидит тот факт, что позволил своим чувствам вылиться наружу. Но с каждым разом скрывать их становится всё труднее и труднее. Китаро очень хотел бы отмотать время назад, чтобы изменить своё решение пойти в дом приёмного отца вчерашним вечером. Он не мог думать трезво на тот момент, потеряв столько крови и будучи избитым до полуживого состояния. Младший юрей-зоку не боялся за себя, он боялся, что с родным отцом может что-то случиться, если он останется прям там или попытается добраться до леса. Лишь какая-то незначительная эгоистичная часть него хотела увидеть Мизуки, потому что мальчик на момент всерьёз подумал, что это последний раз, что он не выживет и хотел (и хочет) находиться в этот момент там, где он провёл всё детство, рядом с тем, кто приходился ему полноправным родителем. В конце концов, кого он любит. Какой всё же Мизуки безответственный родитель. Самое ужасное за день уже случилось: он капитально опоздал на работу, залез в трусы к своему девятилетнему сыну и до кучи пустил коту под хвост все свои старания, потому что спину Китаро снова пришлось обработать. Раны затягиваются быстро, но им всё равно нужно было время из-за пугающей глубины и того, что немалая доля регенерации уходит на Медаму, который до сих пор спит и видит десятый, если не двадцатый сон. Они просто лежат и смотрят друг на друга весь оставшийся день, изредка тривиально о чём-то разговаривая. Слишком много мыслей, слов и действий нужно переварить в голове. Заниматься бытовой рутиной нет ни единого желания, хотя Мизуки был бы не против заняться готовкой вместе, как в старые времена, когда Китаро с надутыми щеками и самым серьёзным выражением лица в мире пытался аккуратно разбить яйца в миску. Или как когда он сосредоточившись деловито помешивал набе, стоя на табуретке и вытягиваясь чуть ли не во всю длину, потому что он слишком маленький, чтобы дотянуться до кастрюли. Мужчина подмечает, как Китаро зарывается носом в ночное кимоно приёмного отца, которое он сменил на обычное повседневное. Младший юрей-зоку приобнимает одеяние всем телом, медленно вдыхая. Запах табака намного менее явный, пахнет гелем для душа, ночным воздухом, немного кровью и собственным запахом мальчика, что не может не радовать Китаро, вызывая внутреннее ликование. Как он и хотел. Маленькая победа в большом проигрыше. Это успокаивает. По крайней мере, теперь различные злые духи будут лезть к приёмному отцу намного меньше. Особенно ночью, когда он беззащитнее всего. Всё-таки он не виноват в том, что оказался втянутым в мир ёкаев. И его сын ему за это безгранично благодарен, хоть его родитель и вряд ли полностью понимал, чем чревата такая связь. — Так вот куда деваются мои вещи, – многозначительно усмехается Мизуки, вспоминая все те разы, когда его пиджаки, кимоно, футболки и одеяла оказывались свежепостиранными при учёте, что последний раз их стирали буквально за день до этого. Мальчик мгновенно вспыхивает краской, удивлённо распахивая глаз, а затем пряча лицо в полосатую ткань. — Просто… злые духи и другие ёкаи, которые могут желать вам плохого… – неловко оправдывается Китаро, прикрывая глаз и чувствуя не унимающийся жар на щеках и кончиках ушей, — а ещё Мизуки-сан приятно пахнет. — Какой же ты порой всё-таки ребёнок, – честно признаётся Мизуки, забирая пальцами чёлку сына и оглаживая большим пальцем под левой глазницей. — Я не ребёнок, Мизуки-сан... – Китаро протестует неохотно, практически не споря. Он знает, что доказывать обратное приёмному отцу бесполезно, для него младший юрей-зоку всегда будет ребёнком, его ребёнком. — Это говорит тот, кто таскает мои вещи, как было в детстве, – усмешка добродушная, лёгкая, даже с едва заметным оттенком довольства. Мальчик неуверенно бегает взглядом по мужчине, кусая губы и переплетая собственные пальцы. Он должен ему рассказать, неправильно держать такое в секрете. — Пап... В смысле, Мизуки-сан, мне надо вам сказать... Он набирает полные лёгкие воздуха, жмурясь и задерживая дыхание прежде чем признаться в том, что он делал тогда ночью – Китаро не ищет себе оправдания, выливая всё на чистую перед приёмным отцом. Тон голоса виноватый, но ровный, он не запинается, только взгляд всё-таки время от времени отводит из страха, что увидит в нём ненависть, разочарование, отвращение. Лоб касается плетёной поверхности татами, теперь он уверен, что сейчас – настолько серьёзно. Раны сильно болят от сведённых лопаток, ему больших усилий стоит не шипеть от пронизывающей боли – это его наказание. Его он готов принять с готовностью и решимостью, посмотреть в глаза Мизуки – нет. — Я прошу глубочайшего прощения за то, что пошёл на поводу у своих эгоистичных желаний, это неприемлемо и вся вина лежит полностью на мне и исключительно на мне. Я... Я пойму, если вы не захотите больше меня видеть, правда. Обещание своё я не нарушу ни в коем случае! Я всё так же буду помогать людям, честно-честно!! Теплилась ли в нём маленькая надежда на то, что Мизуки ответит взаимностью? Определённо. Но мальчик понимал, что это глупые мечты. Слишком глупые, наивные, детские мечты первой любви, когда он всё ещё в начале весны своей жизни. Он не отрицает существования лжи во благо, но это не тот случай. Он хочет быть предельно честным с тем, к кому испытывает невероятную степень уважения. Однако Китаро не может не признать, что ему стало даже легче, когда он рассказал, не смотря на факт того, что это скорее всего перечеркнёт любые взаимоотношения с его приёмным отцом. — Я знаю, – как-то слишком легко для ситуации бросает Мизуки, зажимая незажжённую сигарету в зубах и откидываясь на подушки. Э...? — Э...? – вслух повторяет свою мысль младший юрей-зоку. — Трудно не заметить, когда тут, – мужчина многозначительно указывает на грудную клетку, — саднило потом ещё два дня. Китаро моментально пригвождает взгляд в пол и в который раз мысленно ругает себя. Щёки, уши, затылок и даже плечи горят алым румянцем – наверняка слишком заметным. В кончиках пальцев неприятно покалывает от волнения. — Я сначала думал, что ты просто всё ещё не избавился от той привычки, когда ты вечно лез на меня, ища молоко, – задумчиво рассуждает Мизуки, — ты продолжал это делать лет до трёх, пока я не запретил, потому что ты начал кусаться, – мужчина благоговейно утопает в воспоминаниях прошлого, слабо, но тепло улыбаясь. — Д-до трёх!? Это... Мизуки-сан, детей так долго не кормят грудью... Лёгкий, но довольно звучный щелчок пальцев о лоб отдаётся по комнате. Он заслужил за свою выходку. — У меня НЕ было молока, не неси чушь, – Мизуки в неловкости поправляет сбившийся эри дневного кимоно и скрещивает руки, — ты был... ты слишком милый ребёнок, чтобы тебе отказывать, не говоря уже о том, что ты мог не затыкаться с этой просьбой часами. Тебя сложно было приучить потом к чему-то другому, пришлось жертвовать Медамой. Точно. Китаро прекрасно помнит, как у него появилась глупая привычка жевать своего родного отца, когда он был  маленьким, потому что после зубов у него начали резаться клыки, но воспоминаний о том, чтобы он… Просил Мизуки покормить его грудью у мальчика не было. Отчасти ему даже жаль, но сейчас речь не об этом. Он обязательно обдумает эту мысль позже, наедине. — Я думал, ты опять взялся за старое или ходишь во сне, – продолжает мужчина, объясняя свою позицию. Младший юрей-зоку неуверенно поглядывает на своего приёмного отца, пытаясь понять его реакцию. — Вы не злитесь? — Злюсь? Нет, это странно, это ЧЕРТОВСКИ СТРАННО, но я не в праве злиться, знаешь ли... После... Ну... — После того, как у нас был секс? – с абсолютно невинным выражением на лице уточняет мальчик. — У нас НЕ было секса! – паникующе и поспешно оспаривает Мизуки, — это во-первых, а во-вторых, нужно спрашивать разрешения прежде, чем что-то делать с кем-либо, особенно в таком контексте. Он знает, что его сын прекрасно это всё понимает – он крайне умный ребёнок – но Мизуки родитель, в конце концов, давать душные лекции – одна из его ответственностей. — Спрашивать разрешения… – повторяет за отцом Китаро, посматривая на него и встречаясь с медленным кивком. Мальчику требуется всего пара секунд, чтобы схватить ладони приёмного отца в свои, взгляд мальчика загорается, воодушевлённая улыбка украшает маленькое, аккуратное личико, заставляя его сиять надеждой. Словно это не он буквально ночью был в шаге от смерти. — Я обещаю, что в следующий раз обязательно спрошу! Мизуки-сан! — Э... нет, что... эЭ? Подожди, эй,,,, нетнетнет, Китаро, это не значит- стой! – паникующе взывает к сыну Мизуки, но мальчик не слушает, на радостях перебивая его тонной вопросов. 「А если я хочу вас поцеловать, мне нужно спрашивать? 」 「А если вы спите и я хочу вас поцеловать?」 「А мы можем мыться вместе?」 「А спать вместе? Ну пожалуйста」 「Вы разрешите поцеловать вас на людях?」 「Мы займёмся се-... Мы сделаем это ещё раз? Только вместе」 「Можно мне... вас держать за руку на людях...?」 Ой, он серьёзно сейчас смутился от вопроса про держание за руки после вопроса о том, займутся ли они опять сексом? Которого, между прочим, НЕ БЫЛО!! Мизуки совершенно не представляет, как и во что он ввязался. Но не может и не хочет отрицать, что улыбка этого ребёнка вызывает его собственную. Он рад, что его сын в порядке. Это главное.