水木一家の生活音

Любой родитель переживает за своего ребёнка, даже если тот уже вырос и покинул родительское гнездо. Мизуки – не исключение. Пусть даже напрямую не показывает, чтобы не нагружать сына ещё больше – он просто ждёт его. С приоткрытой дверью и зажжённым фонарём, тёплый свет которого просачивается через бумажные вставки в шоджи посреди ночи и является единственным в окрестностях домом, где свет всё ещё горит в такой поздний час. Каждый вечер Мизуки ждёт заветный ритмичный стук деревянных зубцов, который, если прислушаться, отбивал какой-то мотив – отдалённо, такое кажется только когда уже не первый раз слышишь этот звук и начинаешь обращать внимание на детали. Обычно он спешный и нетерпеливый, но сегодня намного медленнее, что показалось мужчине странным, но он не стал ударяться в излишнюю рефлексию, хотя неспокойное чувство всё равно навязчиво скреблось по сердцу. Просто на всякий случай он выйдет в коридор, чтобы встретить мальчика. И всё же интуиция не подвела. Мизуки был бы рад оказаться неправым, боже, как бы он хотел, чтобы это был случай излишних родительских переживаний. Потому что на пороге теперь стоит Китаро – пошатывающийся, загнанно дышащий, проливающий на деревянные полы литры крови, весь покоцанный и, кажись, вообще полуживой. Он успевает выдать лишь еле слышимое и хриплое «Мизуки…» сломанным голосом, прежде чем обессиленно свалиться на пол, потому что ноги его больше не держат, во взгляде темнеет, а силы и энергия напрочь покидают тело. Единственное, за что Мизуки благодарит войну – это оттачивание рефлексов, скорость которых впечатлит любого; он моментально подлетает к мальчику, вовремя успевая поймать его. — Эй, Китаро, слышишь меня!? Не засыпай, эй-эй, только не засыпай!! Вот чёрт-,,,, Он хлопает сына по щекам, пытаясь привести того в чувство. Никакой реакции, он даже рефлекторно не хмурится. К горлу подступает ком паники, хаотичных мыслей о том, что ему делать и постоянно дремлющий в его сознании страх. Тёплая кровь на руках ощущается слишком знакомой, запах крови и нездоровая бледнота кожи из-за её потери навязчиво напоминают о всех тех разах, что ему приходилось в слепом отчаянии пытаться достучаться своих погибших соратников. Он абсолютно так же чувствовал их на своих руках – безжизненных, холодных, жизнь покидала их тела, и он ничего не мог с этим сделать. Мизуки встряхивает головой, фокусируясь на том, что сейчас более важно – помочь, спасти его сына. Некогда жалеть себя. Ему плевать, что кровь заливает всё вокруг – пол, его, всю ванную, в которую пытается осторожно уложить Китаро. Он старается действовать быстро и расчётливо, всеми силами пытаясь унять дрожь в руках; мужчина дышит рвано, чувствуя, насколько быстро бьётся его сердце, а в нос ударяет металлический запах – резкий, ядрёный. Где вообще Медаму носит? Мизуки клянётся, что убьёт его, если у него не будет стоящего оправдания. Но надеется, что тот жив и с ним ничего не произошло. Мужчина не знает, как ему подступиться, решая просто залезть в ванную следом. Он поддерживает Китаро под грудную клетку, пытаясь стянуть с него рубашку, которая из-за начавшей подсыхать крови насмерть прилипла к огромным рваным ранам на спине, горячая вода помогает мало и Мизуки понимает, что выбора у него не осталось, как бы он ни хотел этого делать. Он наклоняется к мальчику, заглядывая ему в лицо, чтобы убедиться, что тот всё ещё без сознания. Мизуки жалеет, он правда жалеет о том, что сейчас произойдёт, поэтому иррационально шепчет «прости меня, ладно?» прежде, чем резко содрать с мальчика ткань, слыша следом громкий вскрик. Ему повезло, что Китаро ослаблен, иначе его бы прямо здесь зажарило электричеством. Громкий вскрик звоном отдаётся в ушах – он никогда не слышал подобного от Китаро и от этого только больше предательски сжимает в районе сердца, а укол иррациональной вины пронизывает насквозь, беспощадно скребя по его чувству сопереживания. Мизуки понимает, что это очень серьёзно. Он пытается заверить мальчика, что всё нормально, он здесь, с ним, ему нужно успокоиться, и не только потому, что он представляет потенциальную угрозу, когда не может контролировать свои способности – это последнее, о чём мужчина вообще думает. На промывание ран слегка тёплой водой уходит неожиданно много времени. Где-то в подсознании Мизуки понимал, что для ёкая подобные раны не представляют большой опасности, но сердце не может не разрывать каждый раз, когда он слышит очередной всхлип, шипение или видит дрожь в напряжённых плечах. А то, как его сын весь сжимается, пряча лицо в коленях и выглядя, как напуганный котёнок, слишком сильно напоминая себя в тот момент, когда Мизуки его нашёл. — Потерпи немного, ладно? Это выглядит… Правда плохо. И он не врал, наоборот – преуменьшал. Огромные рваные полосы испещряли всю спину, гротескно играя на контрасте с некогда чисто-светлой кожей. Мужчина клянется, что может видеть выглядывающие из-под рассечённых ран косточки позвонков и даже рёбер. К его горлу снова предательски подступает ком тревоги, страха и шока от увиденного, смешиваясь с навязчивыми воспоминаниями, которые по ночам не дают покоя, а сейчас и вовсе предстают перед ним субтильным призраком пережитого ужаса. Он подавляет их как может. Он правда старается, он ненавидит тот факт, что этот мерзкий червь пережитой травмы вмешивается в его дела и мешает оказать должную помощь своему ребёнку, который нуждается сейчас в Мизуки больше всего. Мизуки закрывает глаза лишь на мгновение, пытаясь перевести дыхание, выровнять его, утешить эту назойливую панику, от которой взгляд размыливается и мир уходит из-под ног. Он чувствует едва ощутимый холод маленьких и слабых пальцев на своём запястье, как даже в таком состоянии Китаро пытается помочь ему. Он всегда это делал – был рядом, когда его отца снова мучали кошмары давности. У мальчика был свой ритуал на такие случаи: сперва разбудить мужчину, но не резко – спокойно зовя его и прикладывая тыльную сторону ладони к щеке. Китаро остаётся нависать над ним, пока Мизуки не сфокусирует взгляд и не поймёт, где он сейчас находится. «Всё в порядке» и «я здесь» – становятся спасительным кругом, словами комфорта и убеждения. У его сына всё наготове в этот момент: вода, сигареты, открытые окна, через которые видно спокойное ночное небо, прохладное и непоколебимое, но заверяющее; оно тёмно-синее, на нём видны звёзды, оно не подёрнуто дымом, который закрывает их, и не отсвечивает красным из-за пожаров от взрывов. Это так заезженно, глупо и суеверно, но Мизуки сравнивает Китаро с тихой ночью – он точно такой же, и, наверное, потому что родился ночью. Он помогает приподняться, окончательно успокоиться и только после первой затяжки и облегчённого выдоха спрашивает: «Опять кошмары?» – лаконично, немного обеспокоенно и мягко заглядывая своему приёмному отцу в глаза, после мирно засыпая у Мизуки на коленях, пока он медленно перебирает мягкие каштановые волосы – на удивление, мужчину это всегда успокаивало. Сейчас он снова слышит это «всё в порядке, я здесь» – совсем слабым, немного посаженным голосом, пока дрожащие пальцы удерживают запястье, а сам Китаро глядит на мужчину через правое плечо, пытаясь фокусировать взгляд единственного глаза и снова не потерять сознание. Для Мизуки это сродни удара кулаком в лицо. Он злится на себя, он невероятно на себя злится за слабость. Он знает, что нет его вины в том, что ему приходится переживать после войны. Но он абсолютно точно винит себя в том, что заставил своего сына беспокоиться о нём, когда он – тот, кому сейчас нужна помощь. Мизуки просит прощения, поджимает губы и просто старается хотя бы в этот момент не выглядеть жалко, запрокидывая голову и смаргивая подступающие жгучие слёзы. — Всё нормально, это я должен… — Нет, ты НЕ должен. Не говори этих глупостей, мы уже обсуждали это. Мизуки понимает, что научить его сына просить о помощи и не чувствовать себя виноватым, когда он её получает – невозможно. Потому что именно Мизуки тот, у кого Китаро этого понабрался, а Медама всё время пытался избавить друга от этой отравляющей мозг позиции своими долгими лекциями. «Ты же знаешь, я не могу не» – безмолвно читает Мизуки во взгляде и слабой улыбке мальчика. Скорость регенерации юрей-зоку поражала. Кровотечение останавливается быстро, хоть Мизуки и приходится поспособствовать этому, обеззараживания раны. Только сейчас он подмечает, насколько вода в ванной окрасилась в красный - на грани бордового. В ней плавала пара-тройка розовых лепестков, напоминая о том, что сейчас конец марта. Это вызывает непонятный, но неприятный укол, словно отдалённо напоминая о чём-то и о ком-то. Он знает, что забыл что-то важное. Это «важное» возникает на подкорке сознания загадочным, но так хорошо знакомым силуэтом – размытым, неявным, Мизуки даже не может осознать внешний вид этого силуэта. Не мало раз спрашивая Медаму об этом, мужчина сталкивался только лишь с отмашками, а сам старший юрей-зоку ссылался на воображение друга или вовсе воспоминания из прошлой жизни. Мизуки замечает, как его сын снова начинает вздрагивать, загнанно выдыхая через нос. Он пытается слишком много взять на свои, возложить на эти маленькие, всё ещё угловатые в силу возраста плечи. Мизуки не знает, что он вообще творит, когда притягивает Китаро ближе, совсем невесомо касаясь губами верхнего позвонка, чтобы не напугать и не сделать ещё больнее. Он выжидает, пока мальчик расслабится, чтобы начать спускаться ниже; не вкладывает в эти полу-поцелуи ничего, кроме желания показать, что он рядом. Это странно, это очень странно, мужчина отчасти чувствует вину, но продолжает, когда под своими прикосновениями ощущает, как его ребёнок перестаёт дрожать вовсе, лишь изредка слегка напрягаясь, когда приёмный отец целует слишком близко к открытым ранам. Мизуки доходит до района верхних рёбер, останавливаясь и медленно отстраняясь. Он чувствует неловкость и мешкается с извинением, когда чувствует, как маленькие пальцы снова обхватывают его запястье – уже немного сильнее, чем раньше. Мужчина пытается протестовать, когда Китаро предпринимает попытки повернуться к нему, с огромным трудом приподнимаясь на коленях. — Эй, не двигайся, серьёзно, ты откроешь раны, мы должны тебя перевязать-… Он не успевает договорить, когда его хватают за плечи, нерешительно заглядывая ему прямо в глаза. Совсем недолгая пауза и теперь Мизуки обнаруживает губы своего сына на собственных. Он пытается оттолкнуть Китаро, из-за чего неловко сползает вниз по дну ванны, утягивая мальчика за собой и заставляя его налечь сверху, что напрочь отрезало всякие пути отступления. Хватка младшего юрей-зоку цепкая даже в таком состоянии, будто он использует свои последние силы, чтобы пригвоздить приёмного отца к эмалированной поверхности и впиться в него односторонним поцелуем. В нос ударяет металлический запах разбавленной в воде крови, Мизуки чувствует, как в его волосы впутываются плавающие на поверхности лепестки, чувствует холод слегка подрагивающих губ Китаро – он потерял слишком много крови. Мужчина абсолютно не понимает, что происходит, что его сын делает, зачем и почему он не может просто остановить его – мягко, но решительно, чтобы дать понять, что ему это не нравится, но не раздувать из этого лишнюю драму. Он просто… позволяет этому случиться; он не двигается, он не отвечает на поцелуй, но и не сжимает губы в пассивном отказе – он просто позволяет Китаро целовать его. Неумело, неловко – это больше похоже на то, как слепой котёнок пытается найти молоко мамы. Мизуки нашёл бы это милым, если бы не общая картина: его сын фактически целует его прямо в ванной собственной крови, в отчаянии сжимая ладони, лежащие на щеках отца. Только после того, как мужчина начинает задыхаться, дёргая ногами и силой надавливая на плечи мальчика, ему удаётся остановить его, отстраняя, но не отталкивая. Они просто смотрят друг на друга, не находясь в правильных словах. Мизуки совершенно не знает, что сказать своему ребёнку. «Что на тебя нашло?», «Почему ты это сделал?». Он не хочет сделать ситуацию хуже, чем она уже есть, и он не намерен винить сына в том, что сам допустил. Всё, что он может сделать – выдать сконфуженное «Э-?», когда видит, как Китаро начинает крупно дрожать в его руках, более не в состоянии сдерживать подступающие слезы. Мизуки практически никогда не видел этого ребёнка плачущим – лишь несколько раз в детстве. Но сейчас Китаро просто заливается слезами, громко всхлипывая, сгибаясь и хватаясь руками за плечи своего приёмного отца. Мизуки понимает, что фраза «Это больно, Мизуки-сан, мне так больно» – не о разодранной в клочья спине, но он пока морально не готов для этого разговора, поэтому предпочитает слепо свести всё именно к ней. Он правда трус не лучше Незуми. Ему невыносимо смотреть на эти скатывающиеся по покрасневшим щекам слёзы. Несколько лепестков спадают с каштановых локонов, утопая в воде, которая стала казаться ещё более бордовой из-за вновь открывшихся ран. Нужно срочно всё это прекращать и по-хорошему отнести Китаро в лес – там ему должны помочь эффективнее. Но вопреки всей логике, Мизуки решает поступить максимально иррационально для сложившихся обстоятельств. Он притягивает сына ближе, позволяя тому упасть в его объятия. Мужчина вплетает пальцы в промокшие волосы, выпутывая из них ещё больше лепестков, запачканных кровью и откидывает их дальше – хотелось от них избавиться, словно это были назойливые насекомые, ощущение от них было зловещее. Другой рукой он обхватывает мальчика чуть ниже талии, чтобы не задевать спину, прижимает ближе, пока сам Китаро утыкается носом в насквозь промокшую футболку на отце, пряча непрекращающийся поток слёз, будто не понимая, что Мизуки через ткань чувствует, как они жгучими каплями спадают вниз. Он уверенно, но мягко проговаривает заветные «всё в порядке» и «я здесь», которые его сыну сейчас нужны как никогда. Мизуки позволяет ему плакать, не сдерживаться, просто находясь рядом и не отпуская. Что бы это ни было, мужчина понимал – на этого ребёнка свалилось слишком много ответственности. За всё: чужие жизни, жизни близких, собственные чувства, и, каким бы сильным и стойким он ни казался, на деле он всё ещё просто ребёнок. У него есть чувства, эмоции, личные переживания и он имеет полное право их испытывать, как и грусть, скорбь, радость, в конце концов, любовь. Они лежат так порядка получаса, пока Мизуки не понимает, что ещё немного и Китаро заснёт. Дрожь в плечах и спине унялась, всхлипы стали намного реже и спокойнее, отчаянно хватающиеся за плечи приёмного отца маленькие пальцы ослабили свою слишком сильную для обычного ребёнка хватку. «Он проплакался так, что теперь спать хочет» возникает в голове у мужчины и вызывает тёплую улыбку. Он рад, что ни смотря на весь ужас ситуации, в ней нашлось место более тривиальной вещи. Это по-странному успокаивало, хоть и совсем немного. По крайней мере, его ребёнок был жив и не испытывал достаточно боли, чтобы мучаться от неё бессонницей. Мизуки требуется немного усилий, чтобы вытащить сына из ванной, подхватывая его на руки – он уже не тот двухлетний малыш, которого приёмный отец без проблем носил одной рукой. Это тоже по-своему радует. Перевязывание не занимает много времени, Мизуки использует обычную человеческую мазь, но этого должно хватить до утра; он серьёзно был настроен отправиться в лес в одиночку, чтобы выпросить у Сунакаке все нужные мази, настойки и травы, но отчаянная хватка Китаро и его непривычно для него неформальное «Ты обещал остаться» не дают мужчине никакого выбора. Как и тот факт, что мальчик физически не может спать на спине, поэтому они не находят ничего лучше, чем позволить Китаро заснуть в объятиях приёмного отца, только теперь на мягком футоне, в тёплой пижаме и утыкаясь носом в свежепостиранное ночное кимоно мужчины. Мизуки вслушивается в размеренное дыхание мальчика, разбавляемое ночным гулом цикад и лягушек за окном. Ночь сегодня как никогда спокойная, она словно пыталась войти в положение их обоих, становясь одной их тех комфортных бытовых вещей, которые выстраивают хрупкий замок гармонии в жизни, и Мизуки ей за это благодарен. В сердце зарождается огонёк беспокойства, когда он касается своих губ подушечками пальцев, всё ещё помня ощущение прохладных и дрожащих губ Китаро на них. Почему это ощущение не проходит? Почему он уделяет ему столько внимания? Почему это вызывает неясный трепет внутри? Мизуки абсолютно ничего не понимает, но прижимает сына к себе ближе, словно боясь, что тот во сне ускользнёт из его объятий. Столько нелогичностей за этот вечер. Как бы он не старался убежать, но ему придётся разобраться во всём это и за себя, и за сына.