Respire, c'est tout

      Глубокий вдох — пауза — длинный выдох — пауза.       Полный цикл — около пятнадцати секунд с небольшой погрешностью. С момента своего пробуждения Аластор насчитал уже тридцать восемь тихих выдохов себе в грудь. Пора было вставать, но он всё откладывал это дело: вслушивался в мерное ритмичное дыхание, ощущал прижавшегося к нему всем телом возлюбленного, завернувшегося в плотный душный кокон из одеяла, чувствовал, как блондинистые волосы слегка щекочут шею и подбородок, и не мог заставить себя открыть глаза.       Вдох — пауза — выдох — пауза.       Тридцать девять. Этот счёт успокаивает, не даёт потеряться во времени. Собственная рука на укрытом плече не двигается, не прижимает к телу, не гладит — просто лежит, даёт понять, что он рядом. Уберёт — и ангел тут же взволнованно подползёт ближе, задушит тяжёлым одеялом, пока будет выпутываться, обернёт руками торс, и вот тогда Аластор уж точно не встанет.       Вдох — пауза — выдох — пауза.       Контрольный сороковой раз. Обязанности побеждают его нежелание что-либо делать — веки медленно открываются, спина с хрустом прогибается, когда он отрывается от спутника и потягивается, зевая. Люцифер под боком недовольно мычит, лишившись личного обогревателя, ёрзает и исчезает в своём коконе полностью, оставляя в поле зрения лишь светлую макушку. Сопение становится громче.       — Mon trésor, просыпайся, — голос, совсем тихий и хриплый, еле как продирается через сухое горло, и он раздражённо прокашливается, пока пальцы уже забираются в растрёпанные волосы, играясь с локонами.       — М-м-м, mon amour, будь добр, сходи нахуй, — раздаётся приглушённый тканью ответ. Серафим неуклюже извивается, отворачивается вместе с одеялом и скручивается клубочком.       — И тебе доброе утро.       — Утро добрым не бывает, — если б Аластор не слышал этой фразы каждый день, точно не разобрал бы: настолько она утонула в шуршании простыней. — У меня выходной.       — А ты помнишь, по какому поводу?       — Я после слов «возьми выходной» не вслушивался.       Ну что за непробиваемый идиот?       Аластор спускает ноги с кровати, ступнями попадает прямо в глупые домашние тапочки с оленьими рогами и красным помпоном-носом на кончике — подарок его любовника-юмориста на год отношений. Поначалу он отказывался их носить, конечно, предпочитая не снимать обыденную обувь, а перед сном и сразу после него передвигаться тенями, но потом... смирился? И уже даже привык сразу по приходу в спальню скидывать туфли, заменяя этой (довольно удобной, к слову) ошибкой дизайнерского искусства.       — Давай, милый, даю тебе три минуты, чтобы встать.       Собственное отражение в зеркале ванной выглядит... странно. Улыбка слишком мягкая, взгляд совсем спокойный, без капли нервозности — лицо умиротворённое, разнеженное. Весь он разнеженный.       «Одомашненный», — шепчет изнутри тонкий голосок, пресекаемый им тут же.       Задумываться об этом не хочется. Ну, или хотя бы не сейчас: впереди слишком загруженный день, чтобы отвлекаться на внутренние терзания, возникающие стабильно пару раз в месяц. Да, он смягчился. Да, поменял точку зрения на некоторые аспекты жизни, но это и не было плохо... верно? Он такой только в этой башне, а за её пределами — всё тот же Радио-демон. Без эмоций, без чувств. Без привязанности.       Аластор оглядывает интерьер: две щётки в белом стакане, два больших полотенца на вешалке, ещё два маленьких. Два домашних халата: розовый и шоколадный. Две полочки с принадлежностями для ванны, на одной из которых — целая стая уточек с самыми разными шляпками. Его присутствие в этих апартаментах читается с первого взгляда. Со второго становится понятно, что они с любимым проживают тут на равных: в ванной даже появилась отдельная душевая кабина только для демона и его утренней рутины. На сердце теплеет.       Проходит явно больше трёх минут, когда он возвращается в спальню уже в халате. Люцифер, чёрт этакий, даже не сдвинулся хотя бы для приличия — залез под одеяло и дальше спит, не обременяя себя мыслями о каких-либо заботах.       — Мon amour, просыпайся, тебе нужно принять лекарство, — уже с большим недовольством произносит Оверлорд, подходя к прикроватному столику и по пути прихватывая со спинки стула забытый там вечером свитер. Потом закидывает его на плечо, выдавливает из блистера последнюю таблетку и рассматривает. Рассматривает, хотя помнит, как она выглядит, настолько, что из кучи похожих таблеток сможет выбрать нужную: гладкую, круглую, пепельно-белую, с крошечными бледно-жёлтыми вкраплениями, тонкой риской и гравировкой на ребре. Такая маленькая, но каждый день упорно возвращающая возлюбленному желание жить.       Как и говорила Бельфегор, им было нелегко. Всего одна глупая ошибка обернулась месяцами возвращения более-менее стабильного состояния и неприятными последствиями. Теперь поднять Люцифера — задача с тремя звёздочками, а каждое утро превращается в сражение с болезнью, где проглоченная таблетка — победа Аластора. Пока он ни разу не проиграл.       Но сегодня им нужно поторопиться, поэтому грешник пропускает этап «Милый, это, прежде всего, нужно тебе», сразу переходя к следующему: отступает на шаг и выпускает Тень, которая тут же тянет одеяло по стене вверх. Владыка вскрикивает, на мгновение оказывается оторван от кровати, путается в коконе, но всё-таки отцепляется от него и валится обратно. Злобно глядит вверх, на Тень, потом — на её хозяина, в приоткрытых глазах загорается вселенская обида — и вот уже Аластор видит только покрытую мурашками голую спину. Снова отвернулся. Как ребёнок, ей-богу.       — Люцифер, — раздражение рвётся наружу, но он напоминает себе, что обещал быть терпеливее, когда его предупреждали о таких вот конфузах. — Сhéri, мне опять закинуть тебя в воду?       — Можешь просто оставить меня в покое, — недовольно бурчит собеседник, прижимает колени к груди и обнимает себя руками в попытке согреться. — Я досплю и выпью.       — Нет, ты выпьешь сейчас. А потом спи хоть до вечера.       Откровенная ложь. Они оба знают, что уже через десять минут после приёма лекарства ангел вскочит и побежит терроризировать Отель своим присутствием. Но обман всё ещё работает: падший садится, с невероятно оскорблённым видом закидывает таблетку в рот, запивая поданной водой, а потом, наконец, получает свой свитер и одеяло, заворачиваясь в них. Аластор усмехается, мимолётно проходится ладонью по светлым волосам и с чувством выполненного долга продолжает собираться.       Снова пересекаются они на выходе из спальни. Люцифер, только покинувший ванную и оставивший там за собой горячий плотный пар, ослепляет широкой улыбкой, поправляет его бабочку, стряхивает пылинки с лацканов сюртука (ещё бы они там были) и, встав ему на носки туфель своими глупыми тапочками-утками, обнимает за шею. Аластор, уже полностью одетый, кладёт руки на тонкую талию, носом зарывается в мех на воротнике домашнего халата, поцелуями проходится по белой шее и мимолётно касается губ.       — Всё нормально? — негромко спрашивает он. Вопрос уже привычный, заменяющий собой десятки других: о самочувствии, о сне, о настроении.       — Теперь да, — возлюбленный гладит пальцами затылок, другую руку кладёт на серую щёку, затягивает в неторопливый глубокий поцелуй, сладкий из-за его приторной клубничной пасты. — Bonjour, mon cher.       — Bonjour, mon âme. Снова.       — Ты сегодня допоздна?       — Думаю, да.       — Собрание? — видно, как падший пытается скрыть напряжение в голосе, но соскользнувшая на грудь ладонь, теребящая пуговицу рубашки, выдаёт его с головой. Кажется, ему даже не нужно подтверждения, он и так знает, что прав. — Она слишком часто вас созывает в последнее время...       — Почему ты так переживаешь из-за этого?       — Что-то подобное было перед тем, как Рай потребовал разрешения на истребление.       В комнате повисает задумчивое молчание. Серафим гладит его плечи и грудь, играет с прядями у лица, и приходится приподнять встревоженное лицо, чтобы успокаивающе поцеловать в змеиный нос.       — Не стоит так волноваться, тебе это не к лицу, — он оглаживает большим пальцем кружочек на щеке, вызывая усмешку. — А теперь вперёд, mon roi, осветите этот мрачный мир своей улыбкой! — и, снова переместив руки на талию и подняв любимого, быстро кружит лёгкое тело.       — Хорошо-хорошо, — с тихим смехом упирается руками в широкие плечи король и, стоит ногам коснуться пола, крепко обнимает. — Просто... будь осторожен, ладно?       — Ладно. Хорошего дня, милый, не забудь, что у тебя сегодня приём.       — Точно... Ты спускайся, я скоро подойду.       Последнее мягкое соприкосновение губ — и Аластор выходит. За дверью всё иначе: они до сих пор пререкаются, не упускают ни одного шанса поддеть, иногда даже дерутся, насколько запрет Небес позволяет, но в основном просто колупают друг друга колкими фразочками или завуалированными комплиментами. Это помогает оставаться в образе Радио-демона, да и просто забавно.       Тень выпускает его из своих объятий на кухне. Чарли уже тут, негромко смеётся вслед уходящей девушке и выставляет на кухонный островок ряд кружек: себе, Вэгги и отцу. Говорит, ей нравится ухаживать за членами своей семьи, настаивает, чтобы грешник научил её варить любимый кофе и принимал этот скромный заботливый жест, но он постоянно отказывает: это его личный обязательный утренний ритуал. Зато они наловчились находиться на кухне в компании друг друга, переговариваться без лишних слов и подавать нужные предметы.       Юная Морнингстар безмолвно кивает, здороваясь, достаёт из шкафчика его кружку и турку, ставит ближе к плите. Аластор подходит, наблюдает, как она уже тянется к сахару, сыпет в свой разбавленный чай, замирает над отцовским. Ждёт.       — Две.       Это их маленький секретный язык, который и языком назвать трудно. Решив немного позаботиться о родителе, принцесса столкнулась с неудобством: не было одного универсального количества сахара, оно колебалось в зависимости от настроения, сообщить ей о котором мог только демон, заодно помогая с пониманием чужого состояния. Одна ложка — «Всё прекрасно», две — «Нормально, хотя его что-то тревожит», три — «Не покажет, но ему плохо».       Через несколько минут, как только пенка в турке начала приподниматься, он переливает кофе и следует за Чарли в гостиную.       — Сегодня праздник, ты придёшь? — неуверенно спрашивает она, отдавая одну из кружек Вэгги.       — Напомни, какой повод?       — Вчерашнее искупление, Ал, — девушка в притворном осуждении закатывает глаза, воодушевлённо вскидывается, придвигаясь к краю дивана. — Это уже двадцатое, представляешь! Последние месяцы выдались невероятно продуктивными, популярность Отеля растёт с каждым днём... Ну так, придёшь или нет?       — Если получится.       — Получится, конечно! И па... — и осекается на полуслове, ловя его испепеляющий взгляд и тихий треск помех. В воздухе повисает безмолвное: «Не время упоминать его, дорогая». — ...а-а-омочь сможешь? С украшением.       — Не думаю, что я силён в этом, душа моя.       — Ладненько, не страшно, — принцесса нервно подпрыгивает, поднимается, залпом допивает тёплый чай и уже собирается убегать, как в помещение вихрем влетает старший Морнингстар. Улыбка до ушей, идиотский цилиндр, трость с набалдашником-яблоком — всё при нём. — Доброе утро, пап!       — Здравствуйте, Люцифер.       Довольно мило, что Вэгги начала обращаться к отцу любимой по имени. Аластор всё чаще замечал их в компании друг друга, и это... очаровательно.       — Привет, семья... — радостно оглядывает гостиную правитель, останавливая ироничный взгляд на возлюбленном. В глубине глаз плещется нежность, но на лице отражается лишь колкое веселье. — Ну, и ты.       И правда очаровательно.       — Неужто глаза мои меня обманывают? — он вступает в игру, растягивает губы в оскале. — Сам великий Владыка Ада решил почтить своим присутствием столь отдалённое от королевских покоев место!       — Да, уж слишком тут уныло без моей великолепной персоны. Раньше было веселей — теряешь хватку, Бемби.       — Я здесь в роли управляющего, Ваше... Величество.       — Правда? А больше похож на шута.       — Не рискну отнимать работу у Вас.       Пока они привычно обмениваются колкостями, Чарли, сложив руки на груди, закатывает глаза: она не понимает, зачем они собачатся даже сейчас, когда рядом никого, кроме них с Вэгги. Не понимает, насколько это весело и как хорошо перепалки разбавляют их обыденные разговоры. Как хорошо, когда можно оторваться по полной.       — Па-а-ап...       — Да, звёздочка? — в больших глазах загораются искорки, улыбка смягчается, теплеет, когда король смотрит на дочку.       — Пей чай, пока не остыл.       — Конечно, милая, спасибо, — и гладит наклонившуюся девушку по волосам, а та чуть ли не лопается от счастья и гордости за саму себя. Ну прямо-таки семейная идиллия.       Когда девушки покидают комнату, планируя приступить к работе, Люцифер, наконец, успокаивается и садится напротив, отпивая немного чая и не сводя с него глаз. Похоже, настроение у него сегодня... игривое.       — Ты пялишься, — нараспев тянет грешник, насмешливо ловя взгляд змеиных зрачков, а потом вдруг встаёт, направляясь к выходу. «Не так просто, дорогой». — Что ж, пора за работу, ведь у кого-то она и правда есть! Не скучайте, Ваше невеликое Величество.       О, он прекрасно слышит, как еле заметно скользит за ним по полу небольшой белый змей, как заползает на кухню даже раньше него. Когда он входит, Дьявол уже стоит, оперевшись бёдрами о столешницу, и как ни в чём не бывало допивает остывший чай. Интересно, где была кружка, когда он превращался...       — И снова здравствуй, оленёнок, — за спиной в предвкушении крутится длинный хвост, глаза сверкают. — Не ожидал тебя здесь увидеть.       — Мне сделать вид, что я верю?       — А ты что же, не веришь?       Игнорировать пожирающий его взгляд трудно, но он старается, подставляя кружку под ледяную воду. Чёртова искусительская натура возлюбленного проявляется слишком внезапно и в самый неудобный из всех моментов, но даже не в этом главная проблема. Полный крах начинается в то мгновение, когда Аластор сдаётся. Даже не каким-то действиям, не поцелуям, не словам — одному лишь взгляду, полному самых разных эмоций: страстного желания, самоуверенности, игривости, но вместе с тем невообразимой нежности, понимания и даже небольшой нервозности. Его личное любовное зелье, отключающее голову.       Он не замечает, что просто держит несчастную кружку под струёй, утонув в мыслях, пока Люцифер не отводит его запястье в сторону, заставляя отставить посуду. Прикосновение обжигает то ли из-за воды, до этого щедро охлаждавшей, то ли из-за самого факта этого контакта, запрещённого им самим. Падший тем временем неуверенно переплетает пальцы, ловит малейшую его реакцию своими невероятными глазами, застывает. Позволяет сделать выбор.       Не следовать собственноручно объявленным правилам — верх безрассудства, самая грубая ошибка, которая будет стоить им... чего-то точно будет стоить. И головой он прекрасно осознаёт это. Но, Дьявол, от этого желание не пропадает — наоборот, растёт в геометрической прогрессии каждую секунду, заставляя одно из ушек заинтригованно дёрнуться.       — Рetit cerf...       Что ж, будь что будет. В конце концов, Ад — не лучшее место для правил. И... ладно, да, ему не хватило тех двух минут с любимым перед выходом.       Аластор срывается: скидывает несуразный белый цилиндр на столешницу, туда же усаживает спутника, мгновенно оборачивающего ноги вокруг его талии, сжимает пшеничные волосы на затылке и прижимается губами к губам. В голове остатки его адекватности истошно орут: «Прекращай, не хватало ещё на кухне потрахаться!» — вот только это будоражит ещё больше. Нет, он, конечно, не собирается заниматься сексом прямо здесь и сейчас, он не настолько из ума выжил, но позволить себе небольшую шалость они могут. Серафим отвечает воодушевлённо, будто только и ждал его первого шага, ладонями обхватывает шею, тянет на себя, целует глубоко, плавно, и горький привкус крепкого кофе на языке смешивается со сладким чёрным чаем. Возлюбленный тихо мычит ему в губы, когда пальцы в волосах сжимаются сильней, сводит бёдра, хвостом оборачивает талию, кончиком скользит по линии позвоночника. Это горячо, даже очень, однако возбуждение не закручивается узлом в животе: всё ещё не время и не место.       — Бля!       Ладно, громкого возгласа и довольно болезненного толчка в плечо он не ожидал.       — Да чтоб эта кухня сгорела к чертям!       Что может настолько разочаровать Владыку? Шея привычно хрустит, когда он поворачивает голову, дабы узнать, на что собеседник так пристально смотрит. А в проёме стоит знатно — он не побоится этого слова — прихеревший от открывшейся картины Хаск, быстро моргающий в попытке прогнать глюки. Видимо, его взгляд становится совсем уж недовольным и страшным, а разрастающиеся рога скрипят слишком громко, раз тот громко сглатывает и отступает, забыв, зачем приходил.       — Я буду молчать, — опережая любые приказы, произносит гость.       — Как могила, Хаскер, — шипение помех мешается с изменённым голосом, зубы сливаются в сплошную панель. Он чувствует, как сгущается воздух вокруг, как пляшут над головой кислотно-зелёные символы и как ангел невесомо кладёт руку ему на плечо. — Иначе и правда ей станешь...       — Понял.       — Замечательно.       — Там... новые прибывшие. Ждут оформления.       — Через минуту буду.       Бармен стремительно удаляется, и Люцифер лбом утыкается в скрытую одеждой ключицу, истерично усмехаясь. Радио-демон делает несколько глубоких вдохов, отнимает его руку от собственного плеча и оставляет на внутренней стороне ладони ласковое прикосновение губ.       — Нам пора перестать появляться здесь вместе, это место точно проклято, — шепчет в чужую шею падший и выпускает из объятий.       — Нет, нам лучше перестать целоваться в общедоступных помещениях.       — Обвинишь меня?       — Не обвиню, — уже подходя к двери, бросает демон. — Оба хороши. Я пойду, там...       — Я слышал. Работай, mon amour, не буду отвлекать.       — Не забудь про...       — Помню! — и растворяется в урагане искр, забирая с собой чудной цилиндр. Аластор цепляет привычную улыбку, поправляет бабочку и выходит. Ему и впрямь пора заняться делом.

***

      День проходит... скажем, не совсем так, как он ожидал. И десяток новых постояльцев, каждый из которых за восемь часов его работы успел выкинуть какую-то раздражающую хрень, — меньшая из проблем.       Во-первых, маленькая Серафим с золотым крылом сегодня так и не явилась, хотя должна была: как минимум, для того, чтобы забрать документы нового искупившегося. В какой-то момент Чарли, уже знатно накрутив себя, собралась в Рай и даже достала телефон для звонка отцу, но возникшая перед ней небольшая записка: «Не переживай, я заберу всё завтра. Решаем важные вопросы. Эми.» — заставила её успокоиться. И всё же, понервничать успели все.       Во-вторых, после того, что сказал ему утром Люцифер, каждое слово Лилит на собрании стало ощущаться... иначе. Она всё ещё не говорила ни о каких переменах напрямую, не взывала к чувству справедливости, не поднимала мятеж, нет. Это даже намёками назвать язык не поворачивался, но было в обыденных, на первый взгляд, речах нечто, медленно накапливающееся в груди пока ещё совсем незаметным осадком, нечто, заставляющее задуматься. О, правительница точно умела подобрать нужные слова, чтобы каждый находящийся здесь размышлял в нужном ей направлении, даже не подозревая, что мысли всплывают под влиянием искусно сложенной песни. Он сам до сегодняшнего дня тоже не подозревал. И это, следует признать, пугало.       Наконец, в-третьих, организованный младшей Морнингстар праздник не приносил должного удовольствия. И не только ему — как раз в равнодушии управляющего не было ничего удивительного, — каждый работник Отеля чувствовал повисшее напряжение. Чарли, каждые десять минут втягивающая всех в очередную игру, постоянно бегала взволнованным взглядом по помещению, улыбалась излишне широко, точно натянуто, и проявляла слишком много активности даже для самой себя. Её девушка нервно крутилась рядом, тонкая рука периодически рефлекторно дёргалась к широкому поясу, где был скрыт маленький ножик, она часто глубоко вздыхала, успокаиваясь. Даже Хаскер, хоть и выглядел привычно, тянулся к бутылке чаще обычного, слушая выбравшегося к ним Энджела вполуха. Было ли это из-за обстановки в целом или из-за того, что напротив сидел, попивая виски, раздражённый Аластор, — не ясно.       А ещё Люцифера не было. Хотя принцесса ещё в начале вечеринки сказала, что он обещал явиться. И, пожалуй, это вполне может быть четвёртой причиной его скверного настроения.       После утреннего инцидента они даже мельком друг друга не видели: первые часа три демон усердно работал, не замечая ничего вокруг, потом у Серафима по плану был назначен приём у Бельфегор, и искать его было бессмысленно, а после Аластор ушёл на встречу, по возвращении с которой оказался втянут в гостиную на праздник. И вот, прошло полтора часа, а ангел всё не спускается.       Уснул после консультации, что ли? Хотя нет, на него не похоже: он бы точно показался семье на глаза, как минимум. Да и не должно его так рано в сон тянуть, действие препарата только-только начинает ослабевать в этот час. Сел за очередную уточку и потерялся во времени? Более вероятно, но всё ещё не очень правдоподобно.       Без любимого было откровенно скучно: некого дёрнуть, некому высказать пару ласковых так, чтобы гарантированно получить ироничные искорки во взгляде красных глаз и жёсткий ответ... Да даже послать его некому, что за напасть! Так он и сидит у бара с кривой улыбкой и одним-единственным несчастным стаканом, лёд в котором уже давно растаял и разбавил остатки алкоголя.       Гадость.       Когда Чарли, сильно нервничая, отводит его в сторону и тихо просит всё-таки проверить, правда ли отец отдыхает, он направляется в башню, уже примерно понимая, что увидит, но не ожидая настолько удручающей обстановки. Спальня, тёмная и пустая, оглушает непривычной тишиной, у двери чувствуется еле уловимый магический след шумоподавляющего барьера, шторы небрежно задёрнуты, будто в спешке, покрывало смято, а на столе — три знакомые коробочки с таблетками: две запечатанные и одна открытая, без одного из блистеров.       Бельфегор продлила лечение ещё на три месяца. Что ж, это было ожидаемо: хоть за полтора года состояние на порядок улучшилось, у Серафима до сих пор случались периоды апатии и внезапные ночные приступы, да и Владычица предупреждала, что меньше пары лет его восстановление длиться не будет. Ему бы очень хотелось сделать хоть что-то для ускорения выздоровления, но чудодейственная «сила любви», увы, здесь не работала, и всё, чем демон мог помочь, — следить за тем, чтобы любимый исправно принимал нужную дозу каждое утро.       Так куда же ушёл Люцифер? Он размышляет об этом, пока качает головой на вопросительный взгляд младшей Морнингстар, пока следит за вечеринкой, растянувшейся ещё на несколько часов, пока ненавязчиво помогает валящейся с ног принцессе с уборкой — всё, лишь бы не возвращаться в безмолвную комнату раньше времени. Размышляет и тогда, когда ступает по бордовому ковру в, по ощущениям, до смешного неуместных сейчас домашних тапочках, и когда привычными движениями связывает новые блистеры и помещает в коробку под кроватью, и когда устало валится на приятно холодящее спину покрывало, сверля взглядом тёмный потолок, и когда случайно находит в складках одеяла оставленный телефон. Размышляет долго, но так и не приходит к одному наиболее вероятному ответу.       Серафим на других Кругах? Или, может, в своём замке, о котором мельком упоминал в разговорах? Или объявился очередной грешник, загнавший его в угол? Хотя нет, похититель не стал бы беспокоиться о ментальном здоровье пленника и брать с собой таблетки — значит, падший ушёл сам, позаботившись, чтобы лекарство оставалось под рукой. Эта мысль частично успокаивала (пока он не вспоминал про мобильник), позволяла понять, что любимый, вероятно, в безопасности и всё у него под контролем, но, чёрт возьми, засыпать одному в большой постели было невероятно... неправильно? Удивительно, как сильно он за эти полтора года привык к забивающемуся под тёплый бок правителю, к тихому усталому «Bonne nuit» и к мягкому посапыванию в грудь.       Ещё около часа потратив на то, чтобы устроиться хоть сколько-нибудь удобно, Аластор забывается беспокойным сном, впрочем, урывками улавливая происходящее. Он даже сквозь плотно сомкнутые веки видит алую вспышку чужой магии, слышит старательно заглушаемый коврами стук каблуков и еле заметный скрип двери в ванную, а через несколько минут уже непроизвольно оборачивает руки вокруг вжавшегося в него маленького тела, ощущая ласковое поглаживание по напряжённой спине. Кажется, ангел даже что-то тихо говорит, но обработать сигнал измотанный мозг не успевает — Оверлорд резко проваливается в глубокий сон.