Respire, c'est tout

      Вдох-выдох, вдох-выдох.       Даже издалека видно, как рвано дёргается чужая грудь. На площади — сотни, тысячи грешников, шумно переговаривающихся и встающих на носочки, лишь бы увидеть хоть кусочек, но репортёры закрывают обзор. Поэтому они с девушками и перенеслись на одну из крыш.       «Просто дыши, милый, скоро всё закончится. Нельзя поддаваться панике, помнишь?»       Он молится впервые за все десятилетия в Аду. Молится не Богу, нет — молит Дьявола, чтобы тот держался. Чарли сбоку что-то сбивчиво говорит в трубку матери и тут же сбрасывает звонок, опираясь на бортик крыши. Она рвётся вперёд, остановленная любимой, твердит без конца о том, что нужно помогать, и как можно скорее. А Аластор не знает, что делать, и просто застывает, подобно оленю на дороге, в попытке найти хоть какой-то нормальный вариант. Спуститься и разорвать журналистов? Показать на весь Ад свою привязанность? Такие действия уже не оправдать помощью принцессе, и желание убить всех, кто причиняет боль любовнику, мешается с диким, поистине животным страхом. За себя, за него. За них.       — Аластор! — Шарлотта хватает его за лацканы, встряхивает. Её рога прямо перед глазами, длинные волосы мечутся из стороны в сторону. — Почему мы стоим?       Чего он боится? Потерять репутацию? Показать, что тоже уязвим перед глупыми человеческими чувствами, которые так яро отрицал? Стоит ли это всех тех усилий, что они потратили на лечение ангела?       Над площадью раздаётся громкий протяжный крик. Даже не крик — вой, надрывный, отчаянный, будто заревело тысячей голосов само небо, готовое обрушиться на Ад кровавым дождём. Стёкла в окнах ближайших зданий лопаются, вылетают, со звоном разбиваясь о землю, камеры искрятся, роняемые хозяевами. Разговоры обрываются, повисает абсолютная тишина, отдающая звоном в ушах, испуганно припавших к голове. Журналисты неуверенно отступают на несколько шагов, опуская микрофоны. Чарли растерянно разворачивается.       — Папа...       Люцифер сидит у двери. Упав на колени, закрывает руками пепельно-белое лицо, по пальцам катятся тонкие золотые ручейки. Широко распахнутые за спиной крылья складываются, бесчисленные красно-жёлтые глаза снова скрываются среди кроющих перьев, рога втягиваются в кровоточащий лоб. Его фигура становится совсем крошечной, теряется среди тысяч грешных душ.       Они больше не могут просто стоять и смотреть.       — Бегом, — всего одно слово, но девушки прекрасно понимают, что делать.       Бывшая экзорцистка прыгает с крыши, подлетает к Посольству и встаёт между королём и обступившими его подчинёнными. Аластор переносит их с Чарли как можно ближе к лестнице и, пока принцесса локтями расталкивает зевак, взывает к собственным силам. Маленькие приспешники грызут грешникам голени и руки, Тень сбивает с ног, сам он вытягивается, увеличивается в размерах, громко хрустит ломающимися костями и трещит помехами. Чувствует, как рога разрастаются, жуткая пришитая улыбка окончательно закрепляется на лице, глаза заполняются чернотой, а обычные человеческие ноги превращаются в мощные копыта.       — Разойдитесь сейчас же! — заняв позицию, аналогичную позиции возлюбленной, кричит журналистам Шарлотта.       — Принцесса, ответьте на вопросы, интересующие народ! — не обращая внимания на развернувшуюся позади мясорубку, выставляет микрофон один из репортёров. — Станет ли Отель центром сопротивления ангельской угрозе?       — Нет никакой...       — Поддерживаете ли Вы решения, принятые Вашим отцом? — подключается второй смельчак. За ними — третий, четвёртый... и вот уже младшая Морнингстар не может сдерживать напор, отступая.       — Детка! — Вэгги пулей подлетает, выставляет копьё острием к недругам. — Отойти всем! Милая, хватай Люцифера, и бежим...       — Ваше Высочество, станет ли Ваша дружба с ангелами и происхождение отца причиной встать на их сторону?       — Принцесса, Вы всё ещё считаете, что искупление доступно любому?       — Знаете ли Вы, что думает об этом Ваша мать?       — Что только что произошло?       — Как Вы считаете, Ваш отец достаточно стабилен в эмоциональном плане для управления Адом?       Они не справляются. Одна экзорцистка не сможет противостоять десяткам журналистов, сжимающих кольцо вокруг них. Унести на своих крыльях сразу двоих она тоже не в силах.       Аластор разворачивается на шум, большой ладонью сбивает нескольких недовольных, нависает над крыльцом Посольства, слышит вокруг себя крики и чувствует, как кто-то оставляет на его ноге глубокий порез. В бок прилетает пуля, ещё одна проходит по касательной по щеке. На языке — привкус собственной тёплой крови.       Ладно, разогнать любопытных грешников не получится. Может, он и сильнее каждого из них, но уж точно не победит в бою с сотней сразу. Придётся отступать.       Он одним движением сбрасывает с лестницы как можно больше демонов, стремительно уменьшается и подбегает к девушкам. Вэгги пропускает его, из последних сил отталкивает людей, раскрытыми крыльями заслоняя спутников. Чарли пытается что-то сказать отцу и поднять его.       Аластор опускается на одно колено рядом с неподвижным любимым, мимолётно гладя по пшеничным волосам.       — Мon amour, всё хорошо. Мы рядом.       Тот поднимает на них с Шарлоттой испуганный взгляд красных глаз с золотыми радужками, на висках виднеются засохшие следы от стёртой крови: его магия с огромным трудом пробила райскую защиту, сквозь боль разорвав кожу на месте рогов. Он явно не верит тому, что видит, но, тем не менее, доверяет себя чужим рукам, вжимаясь носом в подставленное плечо.       — Прости... — единственное, что Серафим произносит, прежде чем окончательно обмякает.       — Ребят, давайте быстрей!       Возглас их защитницы лучше любой пощёчины заставляет действовать. Тело в его руках лёгкое, словно он держит одну оболочку, а внутри — пустота. Как объяснял ангел: «Кости полые, чтобы летать было проще». Чарли заботливо стирает с бледно-розового кружочка золотой развод и поднимает с земли белый цилиндр.       — Вперёд.       Когда они быстро спускаются по образованному на лестнице «коридору», который поддерживают маленькие приспешники, вгрызаясь в любого сопротивляющегося, ему уже всё равно, что будет с репутацией и пугающим образом. Стоит сделать шаг за территорию Посольства — и он, чувствуя обёрнутые вокруг шеи дрожащие руки и прижимая к себе короля в защитном жесте, под громкие охи растворяется в тени вместе со схватившимися за его локти в последний миг девушками.       А в их спальне всё так же тихо. Аластор аккуратно укладывает ношу на кровать и доверяет заботу о возлюбленном принцессе, пока сам разбирается в ванной со своими ранами: на боку, на щеке, на обеих ногах, на плече. Хорошо прогулялся, ничего не скажешь.       Когда он заканчивает и выходит, Люцифер уже сидит на краю постели боком к двери, тихо разговаривая с дочкой и не замечая его. Чарли, кажется, еле слышно плачет, положив голову на чужое плечо, а отец мягко поглаживает светловолосую макушку, что-то ей объясняя. Он предпочитает не рушить этот хрупкий момент, беззвучно проходя к гардеробу и хватая новую, не запачканную кровью и не разорванную в нескольких местах, одежду. Переодевается одним движением руки, тенью проскальзывает за двери спальни и останавливается, заметив на софе возле лифта Вэгги.       — Думал, ты внизу.       — Мне... надо обдумать. Всё слишком быстро произошло, я не успела осознать...       Что ж, в чём-то она права: события и правда развернулись слишком быстро. Ещё вчера утром они с возлюбленным разговаривали об осторожности в отношении собраний, а самой большой проблемой была ситуация на кухне... За неполных два дня Аластор успел и разволноваться, и позлиться, и получить пачку новых ран, и устроить резню на улицах Пентаграммы... Дьявол, ему точно не избежать гнева Лилит.       Ах да, а ещё он показал, что Владыка ему небезразличен. Всему Аду.       — Тогда, пожалуй, я займусь тем же.       — Да, давай, — девушка двигается в сторону, освобождая место для него, и утыкается взглядом в невидимую точку на полу. — Грандиозное шоу получилось, да?       — Несомненно, — с губ срывается ироничный смешок.       — Как думаешь, стоит ожидать вторую волну репортёров сегодня? Или уже завтра?       — Буду удивлён, если они ещё не в Отеле.       Вэгги неловко смеётся, устало трёт руками лицо и откидывается на невысокую спинку. А потом качает головой и с широкой улыбкой произносит всего одно слово:       — Морнингстары...       — Морнингстары.       Они понимающе переглядываются. Кто же знал, что одной лишь фамилией можно будет выразить так много чувств: обречённость на участие в абсурдных затеях, приятную усталость от чужой активности, так хорошо уравновешивающей их спокойствие, лёгкое раздражение из-за маленьких ссор, готовность встать преградой между ними и всем миром. И любовь. Невообразимую, всеобъемлющую любовь к этим двум гиперактивным представителям королевской семьи.       Он замечает, как девушка переводит взгляд на свои руки, перебирает пальцы, и единственный глаз её наполняется нежностью, стоит взглянуть на аккуратное колечко с небольшим камнем. Помолвочное? Аластор вопросительно дёргает бровью, и ангел мягко улыбается, смущаясь.       — Мы... решили пожениться. Всё-таки не первый год встречаемся.       — И когда?       — Не знаю. Может, через полгода... Но точно не сейчас. Как-то спонтанно всё вышло, на самом деле.       Вэгги замолкает, закусывает губу, её взгляд бегает от кольца к его лицу и обратно. Хочет что-то спросить, но не решается.       — Что-то не так, моя дорогая? — кажется, ещё немного — и она прожжёт на его лбу дыру.       — Можно вопрос? — и неуверенно ёрзает, крутя украшение на пальце.       — Да, но отвечать честно я не обещаю.       — Ладно... Как вы с Люцифером вообще... ну, сошлись? Не пойми неправильно, просто вы очень... м-м-м... неожиданная пара? Ты производишь впечатление не заинтересованного в таком человека, он вообще только недавно развёлся, когда вы начали... встречаться? Ну, то есть... Чёрт. Это тупо, забей, можешь не отвечать.       — Хорошо, не буду.       Дать правдивый ответ он бы всё равно не смог. Как это будет выглядеть? «Ну, всё началось с того, что он сделкой затащил меня в постель. А потом я трахнул его на столе. Ах да, забыл: тогда Лилит ещё не вернулась, и он был условно женат! Ну и как-то закрутилось, и теперь мы любим друг друга...» Интересно было бы посмотреть на степень её удивления и, возможно, словить копьё в живот.       — Нет, мне всё-таки интересно!       Дьявол.       — Боюсь, у нас не такая интересная история, как у вас с дорогой Чарли. Мы просто в какой-то момент стали проводить больше времени вместе — и всё. Скучно и банально.       Ладно, он почти не соврал. Если не брать описанных выше моментов, их историю и правда можно было описать простым «само завертелось». Даже немного обидно.       — Ну, зато стабильно. Знаешь, раньше я даже не думала, что ты можешь быть таким... более похожим на человека, что ли.       — Да, и так могло бы продолжаться дальше, но... Морнингстары...       — Морнингстары.       Они снова переглядываются, усмехаются, закатывают глаза. Потом Вэгги встаёт, потягивается и упирает руки в бока.       — Ну что, осознали? Теперь вниз, разбираться с шумихой?       — Я под объективы ни ногой.       — Знаю, — и, весело усмехнувшись, жмёт на кнопку вызова лифта. — Короче, подходи.       — Я окажусь на месте раньше тебя, дорогая.       — И это тоже знаю.       Стоит металлическим дверям закрыться, он привычно проскальзывает в тень, спускаясь на первый этаж, удивительно пустой, учитывая произошедшее.       — Это что, мать вашу, было? — с громким возгласом вскакивает с барного стула Энджел. Почему он ещё тут, обычно ведь не задерживается надолго... — Полный пиздец!       Привычная улыбка раздражённо дёргается от громкого голоса, он сжимает пальцы на микрофоне и кидает быстрый взгляд в сторону бармена, привычно наливающего немного виски. Даст о чём-то бурно рассуждает (вроде, он даже улавливает мысль, что Лилит по просьбе дочери перетянула журналистов на себя), машет всеми четырьмя руками, ходит из стороны в сторону, хлопает себя по лбу, нападает с вопросами и на Вэгги, когда та доходит, и даже на сбегающую по лестнице в относительно хорошем настроении через полчаса Чарли. Всё время его монолога с цирковым представлением Аластор просто сидит, абстрагировавшись, и улыбается. Но когда принцесса кладёт руку на плечо, таки включается в разговор:       — Да, дорогая?       — Папа попросил передать, что помнит о планах на вечер...       — О-о-о, у кого-то свидание?       — Энджел! — девушка резко краснеет, явно подумав не о том варианте свидания, и своей реакцией заставляет его уши припасть к волосам. Чёрт возьми, может паукообразный просто замолчать?       — Да ладно, я же ничего такого не сказал! Это... мило, полагаю... да?       Сил его больше нет. Если ещё час назад казалось, что чужая осведомлённость — лишь маленькое неудобство, то теперь это похоже на самое настоящее проклятие. Вот и напоминание, почему они с любимым так упорно скрывали отношения.       Мимолётно кивнув младшей Морнингстар, Аластор без объяснений проваливается в собственную тень, предпочитая провести время в более приятной для себя компании. Пусть им с этой «компанией» и нужно обсудить несколько важных моментов.

***

      — Мon cher, я вижу тебя. Выходи.       Что ж, стоит заметить, Люцифер и правда научился замечать малейшие колыхания теней в его присутствии. Теперь застать любимого врасплох будет намного сложнее, надо бы придумать что-нибудь новенькое, чтоб не расслаблялся...       Аластор делает шаг на свет, выходит из перелеска, ступает среди высокой травы практически бесшумно, медленно. Серафим, совершенно измученный, оборачивается к нему, взволнованно вздыхает, смотрит так виновато, будто лично перерезал всю его семью и пристрелил его самого напоследок.       — Прежде чем ты что-то скажешь, я хочу... попробовать объясниться, ладно?       Положительный кивок в ответ — и ангел снова тяжело выдыхает. Устал. Очень устал, но понимает, что сделать это необходимо. Он неуверенно ёрзает на небольшом тёмном покрывале, пригласительно похлопывает по свободному месту, с просьбой в глазах глядя на пришедшего, а когда тот опускается, берёт его руку в свои. Пальцы, холодные из-за погоды на этом маленьком клочке Земли и волнения, мягко поглаживают тыльную сторону ладони, змеиные зрачки внимательно следят за каждым движением, не поднимаясь на чужое лицо.       — В общем... Вчера, когда я вернулся с приёма, тебя не было. Бельфегор сказала, что состояние всё ещё нестабильное, и нужно снова продлить лечение, и это... Знаешь, мне тогда стало так плохо. Помню, мы уже говорили об этом, но я просто не могу не чувствовать себя психом в такие моменты, а ты... А ты так много для меня делаешь, chéri, хотя, я уверен, совсем не это себе представлял, когда вступал в отношения.       Уверенная улыбка дёргается. Да, не это. Но, в конце концов, он точно понимал, с кем собирается встречаться, и что без проблем им не обойтись. А лечение — это шанс. Шанс вернуть возлюбленному утраченное здоровье, Аду — короля, Чарли — эмоционально стабильного отца. А себе — ощущение тепла и защищённости, уверенности в ближайшем будущем, потерянного когда-то давно комфорта и домашнего уюта. И он будет хвататься за этот шанс, пока остаётся хотя бы минимальная возможность.       — Я... Признаюсь, я даже думал сначала просто сжечь эти несчастные упаковки и сказать, что лечение окончено... но что-то меня остановило. Не знаю, может, это совесть... Всё-таки мы полтора года бились с болезнью, и вот так обесценивать их и твои старания... Я бы сам себе этого не простил.       В моменте хочется высказать ангелу всё, что он думает об этой совершенно непредусмотрительной идее, но грешник сдерживается, выражая своё недовольство сжатыми губами. Люцифер, видя это, приподнимает его ладонь, переплетает пальцы и бросает быстрый взгляд на его лицо, мгновенно опуская обратно.       — Я... отошёл от темы. Знаешь, я в тот момент совсем не ожидал, что посреди комнаты откроется портал и из него вылетит Верховная Серафим со словами: «Ты должен сейчас же подняться в Рай и обсудить с нами пару вопросов». Такое происходит... ну очень редко, я уже было подумал, что Небеса снова кто-то пытается захватить, накрутил себя буквально за несколько секунд, даже представил, что... что ты там, наверху, что можешь пострадать...       Возлюбленный истерично усмехается, давит дёрганую улыбку, сжимается под пристальным взглядом, кладя его раскрытую ладонь себе на грудь. Аластору не до смеха: неужели тот правда думал, что Лилит потянет Оверлордов на подобное? Тем более так внезапно.       — Сейчас это звучит смешно, но тогда я... испугался. Схватил быстро самое необходимое, потому что не знал, когда вернусь, и убежал. И... если честно, пока ты не сказал утром о телефоне, даже не вспоминал о нём, — и замолкает, чуть расслабляя хватку на его запястье. Потом на секунду прикрывает глаза, глубоко вздыхает и переводит печальный взгляд куда-то в сторону. — Меня отпустили обратно только при условии, что я в тот же вечер поговорю с Лилит и на следующий день мы начнём рано утром. Но снова пускать кого-то в нашу с тобой спальню я не собирался, поэтому... мы договорились, что я приду сам, через Посольство. Подняться по лестнице — секунды три, никто не должен был заметить и, тем более, успеть снять, но, видимо, я всё-таки что-то не рассчитал. А потом... ну, случилось то, что случилось.       Падший отпускает чужую руку, свои складывает на коленях. Он злобно сжимает в пальцах белую ткань собственных штанов, всё ещё не смотрит демону в глаза, будто боится увидеть там... что? Гнев? Разочарование? Или, наоборот, полное безразличие к этой истории?       — Знаешь, некоторые райские снова видят в нас угрозу.       Неожиданно, однако. Он всё-таки решил рассказать, о чём велось обсуждение с Небесами?       — Вернее, в вас. И в том, как вы пытаетесь изменить Ад. Они думают, что у этого есть какой-то подтекст, что вы настраиваете грешников против Рая, что это приведёт к более серьёзному восстанию, чем было прошлое. Тем более, под крылом Лилит. А ещё считают, что, раз многие искупляются, внизу остаётся много радикально настроенных людей. И что с этим... нужно что-то делать. Просто смешно.       Отсутствие зрительного контакта начинает настораживать, и Аластор безмолвно приподнимает ладонью изящный подбородок, заставляя спутника сбиться с мысли и замолчать. Тот несколько секунд непонятливо хлопает светлыми ресницами, а потом снова отводит взгляд в сторону, виновато закусывая нижнюю губу.       — Спросишь, почему я тебе ни о чём не рассказал с утра?       Вообще, он ничего не собирался спрашивать, но... он соврёт, если скажет, что ответ на этот вопрос ему неинтересен.       — Пойми, mon cher, я... Я не знал, как ты отреагируешь. И не знал, какая будет окончательная договорённость с Раем. И не хотел нагружать тебя ещё большим количеством проблем с самого начала дня, планировал рассказать, когда всё уже решится, — Люцифер перемещает его ладонь себе на щёку, прижимается белой кожей плотно, закрывает глаза и опять хмурится. — И, наверное, я просто чёртов придурок, неспособный учиться на собственных ошибках... Снова собирался скрывать до последнего, как... блять...       Как почти десять лет назад, когда одобрил истребления. Когда окончательно огородился от семьи.       — Поверь, я доверяю тебе, mon charmant petit cerf, и очень сильно люблю... и так же сильно боюсь потерять. Я не хотел, чтобы тебе приходилось спасать меня, как какую-то даму в беде, подставляясь под объективы, не хотел, чтобы ты пострадал. Я... — и, глубоко вздохнув, наконец-то поднимает свои пронзительные глаза и больше не сводит взгляда с его лица. — Я виноват перед тобой. И за это... прошу прощения.       Не будь момент столь сокровенным, сюда бы хорошо вписалась какая-нибудь шутка про то, что Небеса должны рухнуть после этих слов. Это ж насколько сильно ангела должна была выгрызть изнутри вина, чтобы он вот так долго объяснялся и в итоге извинялся? Насколько ужасно должен был пройти его прошлый разговор на подобную тему?       Серафим напряжённо смотрит на него снизу вверх, нервно перебирает пальцами складки на брюках, весь каменеет в ожидании ответа. Аластор молчит: просто не знает, что сказать, как выразить всю ту палитру чувств, что ежесекундно смешивается внутри в кардинально новые оттенки. Молчит долго и растерянно.       — Аластор... Прошу, скажи уже хоть что-нибудь, — еле слышно и так невыносимо отчаянно шепчет любимый, вырывая его из тяжёлых мыслей, сжимает кулаки на коленях, будто готовится к самому худшему. Пришитая улыбка непроизвольно смягчается, обе ладони нежно ложатся на чужие щёки, оглаживают очаровательно приподнимающиеся в надежде кружочки, смахивают упавшие на лицо золотистые волосы. Он разглядывает до боли искреннее сейчас лицо, чувствует, как холодные руки скользят по его предплечьям вверх, чуть сжимая запястья, и как сухие губы еле касаются складки на внутренней стороне ладони. — Пожалуйста, только не молчи...       — Как ты себя чувствуешь?       Ангел ошарашено замирает, недоверчиво моргает часто-часто, а его рот комично приоткрывается в удивлении, впрочем, тут же захлопываясь с тихим стуком зубов.       — Ты... серьёзно? Даже не скажешь, какой я идиот, как сильно напортачил и как подставил тебя?       — А смысл? Ты и так это знаешь, — большие пальцы ещё раз ласково проходятся по розовым пятнышкам. — Не понимаю, чего ты ожидал от меня? Истерики? Вообще-то, это не в моём стиле.       — Конечно, но неужели ты совсем не злишься?       — Почему же не злюсь... Милый, я в ярости из-за того, что ты своими действиями навредил сам себе. И мне, конечно, не хотелось попадать в подобную ситуацию, но криками на тебя уже ничего не исправить. Ну, и как самочувствие?       — Теперь хорошо, — и наконец-то расслабляется, тянется к нему всем телом, получая мимолётный поцелуй в губы. — Спасибо, что пришёл.       — О, я просто избавлялся от конкурентов: только мне позволено загонять тебя в угол.       — Конечно, mon amour.       Они замолкают, отстраняясь. Тишина уютная, почти домашняя, по воздуху разливается еле слышное стрекотание каких-то ночных насекомых и шум листвы. Аластор поглаживает пальцем по маленькой голове свернувшуюся в траве у покрывала золотую змейку, Люцифер молча наблюдает за этим, мелко щурит глаза в искренней улыбке. Потом переводит взгляд на свои колени, чувствуя невесомое давление, и удивлённо вздыхает.       — Эм-м, Аластор? Я... не совсем понимаю, что делать, если честно.       Он переводит взгляд туда, куда смотрит возлюбленный: на королевских бёдрах расслабленно лежит Тень, поджав оленьи ушки и прикрыв глаза, впрочем, улыбаясь всё так же коварно. Падший неуверенно опускает руку ей на голову, но касается лишь ткани собственных брюк, взглядом тут же скользя по её продолжению и вопросительно останавливая его на грешнике. Тот чуть розовеет, отворачивается обратно к маленькой зверушке в траве, следит за тем, как редко колышется в воздухе крошечный язычок, и представляет на месте Тени самого себя. Это было бы... довольно приятно, быть может.       Видимо, его мысли как-то отражаются в поведении мрачного силуэта, потому что в следующий миг из-за спины раздаётся вопрос:       — Рetit cerf? Ты... если хочешь...       Аластор разворачивается, даже не дослушав, чего он там, по чужому мнению, хочет. Бросает беглый взгляд на обтянутые белой тканью колени, уже пустые (Тень снова подставила его и исчезла), и, заметив мелкое пригласительное движение чёрной руки, двигается ближе. Потом быстро убирает монокль к нагрудный карман сюртука, укладывает напряжённый затылок на мягкие — чёрт возьми, он именно так себе это и представлял — бёдра и постепенно расслабляется, глядя в полные невысказанной любви глаза.       — Мы не будем это обсуждать.       — Как скажешь, — утончённые пальцы нерешительно забираются в красные волосы, мягко почёсывают кожу головы у глупых оленьих рожек и перебирают локоны, заставляя прикрыть глаза и выровнять дыхание. Да, это действительно приятно.       Кто бы сейчас увидел их — не поверил глазам. Потому что даже представить такую картину трудно: великий и ужасный Радио-демон, абсолютно бесчувственный охотник за душами, привыкший обеденный перерыв проводить за поеданием какого-нибудь вставшего на пути бедолаги, ласково, подобно домашнему зверьку, трётся щекой о чужое бедро, подставляет ушки под медленные поглаживания и еле слышно довольно фырчит после каждого удачного движения изящной руки. И не абы чьей, а Люцифера — вроде как, кошмарного семьянина, невозможного нытика, болвана и клоуна, каким-то неведомым образом до сих пор не смещённого с поста Адского Владыки. Клоуна, который тут, среди высокой травы под тусклым светом растущей луны, так правильно собирает подушечками пальцев каждое светлое пятнышко на вздёрнутом носу, так искусно массирует зону меж мелко опушённых рогов, вынуждая чуть ли не мурлыкать от удовольствия.       Чёрт возьми, вот тебе и «великий и ужасный, пожирающий сердца на завтрак». Да, он один из сильнейших Оверлордов в Пентаграмме, внушающий искренний страх, но, в первую очередь, всё ещё человек. Маленький слабый человек с хрупкой душой. И истерзанный своей бесконечной жизнью ангел каждый раз открывает его с самой уязвимой, истинно человеческой стороны, желающей простого тепла рядом, ощущения, что есть в этой тьме кто-то, кому нужен его огонь, пылающий кислотно-зелёным безумием. Кто-то, кто, возможно, будет тосковать, если он внезапно исчезнет. Кому будет известно о нём нечто более глубинное, чем «убивал направо и налево».       Он незаметно любуется падшим: расслабленным лицом, лёгкой улыбкой, очаровательным увлечённым блеском в глазах, творческим беспорядком на голове, который так приятно зачёсывать пальцами назад, игриво выглядывающей из-за расстёгнутого воротника молочной шеей. Тот замечает взгляд, останавливается, наклоняется и быстро клюёт в губы, улыбаясь широко и озорно. Потом взмахивает рукой — пространство наполняется золотистыми искрящимися нитями, следующими за чёрными пальцами, — и вот уже по воздуху умиротворённо плывёт, волнуя невидимую воду под собой, небольшая сверкающая уточка.       — Мог бы придумать что-нибудь новенькое, mon âme, — беззлобно усмехается Аластор, тем не менее следя за каждым движением образа: как птица опускает в воду маленький клюв, как ныряет, оставляя на поверхности лишь хвостик и смешные перепончатые лапки, как снова показывается на поверхности и отряхивает крылья. Потом протягивает руку к золотому силуэту, касается кончиком когтя, и магия покрывается рябью, напоследок оборачиваясь лентами вокруг запястья и растворяясь в воздухе. — Не надоело ещё, за столько-то тысячелетий?       — Что?       — Спрашиваю, не надоело ли...       — Нет, я понял, что ты сказал. Но... я относительно недавно увлёкся ими... — Люцифер склоняет голову к плечу, разглядывает его задумчивое лицо своими большими, почти что по-детски наивными глазами.       — Стоп, серьёзно? Я думал, ты фанател по уткам с того момента, как создал. Знаешь, величайшее творение, воспоминания об ангельской жизни и всё такое...       — Погоди-погоди, милый, ты совсем меня запутал, — раздаётся тихий смех сверху. — Я... Я не создавал их. Они просто... невероятно прелестны! Ты вообще видел эти очаровательные лапки и как они мило перебирают ими? А крылышки! Они такие глупые, но невозможно милые, и... Мне следует остановиться, пока не понесло, да?       — Почему же, мне нравится тебя слушать, — он смахивает пшеничные пряди с любимого лица, проходится костяшками пальцев по розовой щеке, и ангел снова мягко удерживает его запястье, целуя в центр ладони. Улыбка на губах становится совсем уж идиотской, влюблённой — грешник скрывает её, обхватывая руками тонкую талию и утыкаясь носом в чужой живот, млея от возобновляющихся ласковых поглаживаний. — Знаешь, оказывается, все друзья твоей дочери в курсе насчёт нас.       — Мне кажется, уже весь Ад в курсе. Или хотя бы догадывается...       — Нет, они знали ещё до того, как ты вернулся из Рая. Просто... не удивляйся, если внезапно заметишь на себе чей-нибудь взгляд или словишь шутку.       — Ладно...       Этот момент хочется растянуть, насколько это возможно. Хочется просто лежать у любимого на коленях, обнимая за торс, и слушать его мерное дыхание и звучание природы. Не задумываться ни о каких угрозах Раю, заботах об Отеле, тысячах интересующихся ими людях, наверняка уже обдумывающих свои двусмысленные вопросы. Хочется верить, что их маленькая уютная сказка будет длиться долго.       — Ой, и ещё... — Люцифер внезапно вспоминает о чём-то, усмехается, доставая из ниоткуда запечатанный белый конверт, не прекращая массировать кожу за ухом. — Меня попросили передать это некой мисс Черри Бомб. Знаешь, кто это?       — А ты даже имя запомнил? — лениво открывает один глаз он, не двигаясь.       — Не-а, тут просто получатель написан.       — Идиот... — Аластор с улыбкой выдыхает, щекой притираясь ещё ближе к возлюбленному. — Люблю тебя, mon adorable petit canard.       Серафим на секунду замирает, будто воспринимая услышанное и разглядывая открывшийся вид, потом убирает конверт и мимолётно склоняется, оставляя на скуле трогательный поцелуй.       — И я тебя, mon doux petit cerf...       Этим вечером он уснёт прямо здесь, в поле, головой покоясь на чужих тёплых бёдрах. Люцифер, задремав прямо в сидячем положении, не увидит, но невидимые магические нити на время ослабнут, и улыбка доверчиво сползёт с лица, вжавшегося в ткань полосатого жилета.