С днем рождения, младший!

«С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, МЛАДШИЙ!» Кровь Эндрю была везде. На кровати. На стенах. На потолке. Он оборонял каждый сантиметр их бесценной совместной жизни с Нилом, защищал эти символы мирного счастья, любви — защищал подоконник, на котором его начали раздевать, просто чтобы унизить, напомнить, не собираясь насиловать, защищал постеры со звездами экси, сдернутые и валявшиеся на полу, защищал шкаф, где «сука, опять все твои шмотки с моей одеждой перемешались», по итогу развороченный, защищал оказавшуюся расколоченной посуду. Эндрю тащили, выдирая клоки волос, по квартире, били и лишали зубов, откровенно издевались… Нил узнал это утром. Дверь, конечно, была открыта. Он, конечно, сразу все понял. Надпись из крови Эндрю была в ванной, но Джостен даже не подумал туда пойти. Он кинулся в спальню — и это был не вой, не стон, не крик, это Нил отхаркнул собственное сердце раз и навсегда, это прах матери развеялся из его рта, это скатилось оттуда раз и навсегда все горе, все живое, все мертвое, это скелет покинул тело и побежал, это из него закричали все племена терявших, все утраты и горести, это природные катастрофы, теракты и мольбы, это Иисус Христос попросил его отпустить и это вдруг оказалось, что настал день, когда Нил тряс, тряс и тряс Эндрю, что настал день, когда Нил бесстрашно кричал «Пожалуйста!….» прямо ему в уши, когда просьба Нила не была услышана Эндрю ни на каплю, ни на секунду. Нила не смогли отлепить от Эндрю втроем Кевин, Ваймак и Мэтт, хотя тянули они со всей силой. Он лежал, зарывшись угасшими и мокрыми от крови рыжими слоями кудрей, поблекшими от крадущейся седины, но лишь вошел Аарон — сам встал. Он подполз к живому близнецу, дождался удара — такого, что зазвенело и растрескалось то, что пыталось быть твердым на изнанке черепа — и попросил: — Убей меня. — Ты этого не заслужил. Натаниэль упал. Сегодня ему исполнилось двадцать пять.