Право на выбор

Окно её кабинета выходило на восточное крыло Министерства магии. Каждое утро, ровно в восемь, Гермиона Грейнджер-Уизли поправляла манжету строгой мантии, садилась в кресло и начинала распутывать клубок магического законодательства. В тридцать два года она была самым молодым заместителем министра за последние сто лет. Её мозг, по-прежнему острый как бритва, переваривал кипы документов быстрее, чем любой магический сортер. Но если разум её блистал, то сердце... сердце уже давно не подавало признаков жизни. — Опять эти отчёты? — Рон, развалившийся на диване в гостиной, даже не поднял глаз от «Придиры». — Мы могли бы сходить к Джорджу. Он звал на ужин. Но ты же у нас вся в работе. — Я приду поздно, — сухо ответила она, застегивая плащ. — Конечно. Как всегда, — буркнул он. Гермиона не оборачивалась. Она уже давно перестала ловить на себе его взгляд. Раньше там был огонь, теперь — только раздражение и тень вины, которую он носил на себе, как плохо скроенную мантию. Она знала про рыжую секретаршу из Отдела магического транспорта. Знала про «задержки на работе» и случайные «ночевки у Гарри». Гарри, верный друг, даже не догадывался, что стал прикрытием. В Министерстве было её убежище. Здесь она была нужна. Здесь её уважали. И сюда, словно по расписанию, каждый вторник и четверг заглядывал Кормак Маклаген. Он сильно изменился после Хогвартса. Куда-то исчезла та показная самоуверенность, хвастовство и глупая улыбка. Кормак стал тихим. Очень тихим. Он работал в Отделе экспериментальных чар, и коллеги считали его гением, слегка тронутым навязчивой идеей. Он редко появлялся в шумных компаниях, но его теоретические труды по стабилизации заклинаний во времени цитировали даже в научных журналах. Он всегда приходил с одним и тем же предлогом. — Гермиона, взгляни, — он ставил перед ней на стол чашку дымящегося чая (с мёдом, именно так, как она любила) и разворачивал свиток с расчётами. — Я не уверен насчёт коэффициента поперечной магической интерференции. Твой аналитический ум... Она улыбалась. В его обществе она позволяла себе расслабиться. С ним не нужно было играть роль примерной жены или железной леди. Кормак не лез с расспросами, не давал непрошенных советов. Он просто был рядом. Иногда, поднимая глаза от его каракулей (почерк у него был ужасный), она ловила на себе его взгляд. Тяжелый, теплый, полный той глубины, от которой у неё почему-то сбивалось дыхание. Но длилось это лишь секунду. Кормак тут же отводил глаза, начиная нервно теребить край мантии или поправлять очки. Как-то вечером, задержавшись допоздна, они пили чай в её кабинете. Дождь барабанил по стеклу, в камине потрескивал огонь. — Ты выглядишь уставшей, — тихо сказал он. — Я в порядке, — привычно отмахнулась она. — Нет, — мягко, но настойчиво перебил Кормак. — Я вижу. Я всегда вижу. В его голосе было столько неподдельной боли за неё, что Гермиона вздрогнула. Она хотела что-то сказать, но он уже поднялся. — Прости. Не имел права. Спокойной ночи, Гермиона. Он ушёл быстрым шагом, оставив её в недоумении. А Кормак, выйдя в пустой коридор Министерства, прислонился лбом к холодной стене. *Идиот, — мысленно выругал он себя. — Ты прекрасно знаешь, чем это кончится.* Он помнил тот день на шестом курсе, когда пригласил её на вечеринку Слизнорта. Она согласилась, но потом прибежала вся в слезах из-за этого рыжего болвана. Кормак тогда почувствовал себя никчёмным утешителем. Он понял тогда: Гермиона смотрит только на Уизли. Смотрела и, видимо, будет смотреть всегда. Он ушёл в науку. Работа стала его щитом. Он знал о похождениях Рона (магический Лондон тесен), и каждый раз, когда до него доходили слухи о новой интрижке мужа Гермионы, внутри него закипала такая ярость, что искрились кончики пальцев. Он мог бы подойти. Мог бы сказать. Мог бы открыть ей глаза. Но страх был сильнее. Страх быть снова отвергнутым. Страх услышать: «Кормак, ты хороший друг, но ты ничего не понимаешь». Он боялся разбить то хрупкое доверие, что у них было, и потерять даже эти редкие часы за чаем и разговорами о магических потоках. Однажды она задержалась на работе дольше обычного. Рон должен был быть в Нору, и Гермиона решила, что никто не заметит её отсутствия. Но Кормак заметил. Он заглянул на огонек и застал её... плачущей. Она сидела за столом, закрыв лицо руками, и плечи её вздрагивали. Он замер в дверях. Потом, сделав шаг, осторожно коснулся её плеча. — Гермиона? Она подняла голову, и он увидел в её глазах такую вселенскую усталость и боль, что его сердце разорвалось на части. — Я знаю, Кормак, — прошептала она. — Я всё знаю. Про него. Про них. Я просто... не знаю, как из этого выбраться. Слишком больно. Он опустился на колени рядом с её креслом. Слова застряли в горле. Он мог бы сказать сейчас всё. «Я здесь. Я всегда был здесь. Я люблю тебя с той самой дурацкой вечеринки. Уйди от него. Будь со мной». Но язык не повиновался. Вместо этого он просто взял её руку в свою и сжал. Крепко, надёжно. — Ты справишься, — хрипло сказал он то, что она и так умела делать лучше всего. — Ты самая сильная ведьма из всех, кого я знаю. И если тебе нужен будет кто-то, кто просто постоит рядом... я буду. Она посмотрела на их переплетённые пальцы, потом в его глаза. В этот момент стена между ними дала трещину. Гермиона вдруг отчётливо поняла, что все эти годы, пока она пыталась склеить осколки школьной мечты, рядом с ней, в тени, стоял настоящий мужчина. Тихий, умный, верный. Который не просил ничего взамен. Она не знала, что ответить. Внутри неё боролись долг, привычка, боль предательства и это новое, пугающее тепло, разливающееся по венам. Кормак, почувствовав её замешательство, отпустил руку и медленно поднялся. — Мне пора, — пробормотал он, снова надевая маску спокойствия. Но в дверях он остановился и, не оборачиваясь, произнёс: — Если ты когда-нибудь решишь, что заслуживаешь большего, чем ложь и пренебрежение... ты знаешь, где меня искать. Я не убегу в этот раз. Он ушёл, оставив Гермиону наедине с гулко бьющимся сердцем и вопросом, который она боялась задать самой себе: а не пора ли ей, наконец, перестать бояться и выбрать счастье, а не привычку?