Право на выбор

Она пыталась убедить себя, что тот вечер в кабинете ничего не значит. Просто минутная слабость. Просто друг, который вовремя оказался рядом. Гермиона Грейнджер-Уизли всегда умела раскладывать чувства по полочкам, систематизировать и запирать на ключ в самом дальнем ящике сознания. Но ключ больше не подходил к замку. Прошла неделя. Кормак больше не заходил «на чай». Встречая её в коридорах, он вежливо кивал и торопливо сворачивал в ближайший проход, делая вид, что у него срочные дела в отделе экспериментальных чар. Гермиона ловила себя на том, что ищет его взглядом в толпе сотрудников, и это пугало её больше, чем выходки Рона. В пятницу её вызвал Кингсли. — Гермиона, присаживайся, — Бруствер жестом указал на кресло. Он выглядел уставшим, но в глазах читалась отеческая гордость. — Я хочу поговорить с тобой откровенно. Не как с подчинённой, а как с человеком, которого я знал ещё девчонкой, спасающей магический мир. Она напряглась. — Твоя работа... она блестяща. Ты знаешь это. Я ухожу на покой через два года, и Совет Визенгамота уже сейчас присматривается к кандидатам. Ты — главный претендент. — Кингсли, я... — Дай договорить. — он поднял руку. — Ты умна, компетентна, тебя уважают. Но есть одна проблема. Магический мир, к сожалению, консервативен до зубного скрежета. Им нужна не просто сильная волшебница, им нужен... образ. Символ стабильности. Семья, Гермиона. Им нужно видеть, что у главы Министерства крепкий тыл. У неё похолодело внутри. — Ты замужем. Это плюс. Но, — Кингсли замялся, — до меня доходят слухи. О Роне. Я не лезу в твою личную жизнь, но если разразится скандал, если «Ежедневный пророк» прознает про его похождения... это поставит крест на твоей карьере. Магическое сообщество не простит «слабости» женщине-министру. Им нужна неприкасаемая леди, а не жертва измен. Она вышла из кабинета, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Значит, её будущее, её мечты, всё, чему она посвятила жизнь, теперь зависит от того, сможет ли она сохранить лицо рядом с мужчиной, который её предаёт. Она села на скамью в атриуме, глядя в одну точку. Фонтаны искрились магией, сотрудники спешили по делам, а ей хотелось провалиться сквозь землю. Кормак видел это. Он стоял за колонной в десяти шагах. Видел, как она вышла от Кингсли бледнее мела. Видел, как она опустилась на скамью, сжавшись в комок. Её плечи дрогнули, и он понял — она плачет. Внутри, беззвучно, как умеют плакать только очень сильные люди. Его руки сжались в кулаки. Сделай шаг. Подойди. Обними. Но ноги приросли к полу. Кто он такой? Бывший школьный дурак, который посмел поднять на неё глаза? У неё муж. У неё карьера. У неё есть всё, кроме счастья, и он не имеет права вторгаться в её боль. Он стоял и смотрел, пока она не вытерла невидимые слёзы, не расправила плечи и не ушла, гордо подняв голову. И в этот момент Кормак возненавидел себя за своё малодушие сильнее, чем когда-либо. *** Через две недели Министерство готовилось к ежегодному Блистательному Балу — событию, которое нельзя было пропустить ни одному чиновнику, метящему наверх. Гермиона ненавидела эти сборища, но долг обязывал. Она пришла одна. Рон, сославшись на «встречу с Джорджем», обещал подъехать позже. Она знала, что не подъедет. Зал сиял тысячами свечей, магические оркестры играли вальсы, дамы в переливающихся мантиях кружились в танце. Гермиона, застывшая у колонны с бокалом тыквенного сока, чувствовала себя статуей на празднике жизни. И тут он появился. Кормак Маклаген был во фраке, который сидел на нём безупречно. Волосы уложены, очки сменились на линзы. Он выглядел... потрясающе. И растерянно. Он явно искал кого-то взглядом. Их глаза встретились. В этот раз он не отвернулся. Он сделал шаг. Потом ещё один. Весь зал, все эти важные лица, все сплетни — всё исчезло. Осталась только она. Он подошёл и остановился в двух шагах. — Мисс Грейнджер, — официально начал он, и голос его дрогнул. — То есть, миссис Уизли. Гермиона. Можно? Она молча кивнула, боясь спугнуть это наваждение. — Я помню, на шестом курсе ты отказала мне, — выпалил он на одном дыхании, и щёки его вспыхнули. — Я был идиотом. Хвастуном и кретином. Я это заслужил. Но я уже не тот Кормак. Я другой. И я не могу больше стоять в стороне. Я знаю, что ты замужем. Знаю, что это неправильно. Но когда я вижу, как ты гаснешь, у меня внутри всё переворачивается. Она смотрела на него, не веря своим ушам. — Гермиона, — он протянул руку, ладонью вверх. — Бал проходит один раз в год. Позволь мне украсть у судьбы хотя бы один танец. Пожалуйста. Тысячи глаз смотрели на них. Важные персоны, сплетники из «Пророка», коллеги. Но она вложила свою руку в его. Он привлёк её к себе, и они закружились в вальсе. Он вёл неуверенно, но бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора. Она чувствовала тепло его ладони на своей талии, видела его глаза — серьёзные, преданные, любящие. — Ты заслуживаешь всего, — тихо сказал он, склонившись к её уху. — Не половинки, не остатков. Всего. Не забывай об этом. Она не нашла сил ответить. Впервые в жизни Грейнджер потеряла дар речи от переполнявших её чувств. А в дверях зала, сжимая в руке недопитый стакан огденского огневиски, стоял Рон Уизли. Его лицо пошло красными пятнами, когда он увидел, как его жена, ЗАМУЖНЯЯ ЖЕНЩИНА, танцует в обнимку с этим... этим задавакой Маклагеном. Он дождался конца танца. Кормак, галантно поцеловав тыльную сторону её ладони (от чего у Гермионы перехватило дыхание), отпустил её и растворился в толпе, чувствуя себя героем, совершившим подвиг. Гермиона, окрылённая, направилась к выходу в атриум — глотнуть воздуха. Рон настиг её в пустом коридоре, ведущем к дамским комнатам. — Какого чёрта, Грейнджер? — прошипел он, хватая её за локоть. — Рон, ты напугал меня! — она вырвала руку. — Что ты здесь делаешь? — Я приехал, как обещал. И застал свою жену, виснущую на шее у этого придурка! Ты опозорила меня перед всем Министерством! — Опозорила? — в её глазах вспыхнул гнев. — Это я опозорила тебя? А то, что ты таскаешься за каждой юбкой, это не позор? — Заткнись! — рявкнул он. — Не смей мне указывать! Я устала притворяться, что у нас семья! Я устала врать себе! Кормак хотя бы относится ко мне как к человеку, а не как к... Она не договорила. Пощёчина была хлёсткой, неожиданной и такой сильной, что Гермиона ударилась затылком о каменную стену и сползла на пол. В глазах потемнело, щеку обожгло огнём. Рон замер, глядя на свою руку, будто видел её впервые. В его глазах мелькнул ужас. — Гермиона... я... я не хотел... — Уходи, — глухо сказала она, не поднимая головы. — Уходи, Рон. Пожалуйста. Он пятился, бормоча что-то невнятное, а потом просто сбежал. Аппарировал прямо из коридора, нарушая все мыслимые правила безопасности. Гермиона сидела на холодном полу, прижимая ладонь к пылающей щеке. Слёзы, которые она сдерживала годами, хлынули наружу. Ей было больно, стыдно и невыносимо одиноко. Она не знала, сколько прошло времени. Минута? Десять? — Гермиона... Тихий, сдавленный голос заставил её вздрогнуть. Кормак стоял в трёх шагах. Он, видимо, искал её, хотел проводить. И нашёл. Увидел всё. Его лицо было белее мела, в глазах полыхала такая ярость, какой она никогда не видела. Но он сдержался. Не бросился догонять Рона. Вместо этого он медленно, очень медленно подошёл и опустился рядом с ней на колени. Он осторожно, кончиками пальцев, убрал её руку от лица. Увидел багровый след. Его дыхание сбилось. — Прости, — прошептал он. — Прости меня, дурака. Я должен был раньше. Я должен был забрать тебя оттуда. Он бережно, словно величайшее сокровище, привлёк её к себе. Гермиона уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась — громко, навзрыд, отдавая всю ту боль, что копилась годами. А Кормак, гладя её по волосам и чувствуя, как дрожит её тело, поклялся себе: *Всё. Хватит. Теперь я тебя никому не отдам. Даже если ты снова прогонишь меня. Даже если весь мир будет против. Я больше не отступлю.*