Ни грамма стыда и ни капли сомнения

Четверг выдался промозглым и серым, таким, когда небо давит на плечи мокрой ватой, а город утопает в измороси, превращающей вечер в сплошное чернильное пятно. Дождевые капли медленно стекали по оконным стëклам, оставляя за собой мутные дорожки, отражающие искажённые огни дворовых фонарей. Хёнун сидел на полу в комнате Чаниля, прислонившись спиной к кровати, и лениво перебирал стопку старых журналов, которую они оба обнаружили при разборе шкафа. Страницы, пожелтевшие по краям, пахли пылью и временем. Рекламные развороты пестрели моделями в немыслимых нарядах из далёких двухтысячных. Он перелистывал их почти что бездумно, позволяя пальцам скользить по гладкой бумаге и чувствуя, как где-то под подушечками застревают микроскопические пылинки. Взгляд выхватывал отдельные фрагменты: заголовки статей о звёздах, которые давно погасли, рецепты блюд, которые уже никто не готовит, интервью с людьми, чьи имена стёрлись из памяти человечества быстрее, чем выцвели чернила на этих страницах. Краем уха он прислушивался к возне на кухне. Чаниль гремел посудой, напевая себе под нос песню, которую они слушали на прошлой неделе. Звуки долетали приглушённо, сквозь стену, и шум дождя за окном создавал особый, домашний фон, который Хёнун научился ценить только в последние месяцы. Чаниль проводил там уже тридцать с чем-то минут, всё намереваясь сделать горячий шоколад с корицей. — Ты там скоро? — крикнул Хёнун, перелистывая страницу с затëртой рекламой девяностых, на которой девушка в кислотно-розовом костюме улыбалась ему с глянца, обещая счастье за три копейки. — Ищу корицу, — донеслось из кухни, — Ты её случайно не доедал? — Я вообще не знаю, как она выглядит. — Как маленькая палочка! Хёнун фыркнул, откладывая журнал. Пальцы коснулись чего-то твёрдого: рядом с грудой макулатуры стояла картонная коробка, которую они вытащили следом за журналами и так и не разобрали. Старая, с обтрёпанными углами, перетянутая бечёвкой в три оборота. На боках не было никаких опознавательных знаков, только пятна от времени и едва заметная надпись карандашом, стёршаяся почти до невозможности что-либо разобрать. Любопытство кольнуло под рёбрами. Хёнун потянул за узел просто от скуки, думая, что там могут лежать старые фотографии или ещё какая-нибудь сентиментальная чушь, которую Чаниль имел явную привычку хранить. Он всегда был таким — цеплялся за мелочи — хранил билеты из кино, засушенные цветы, всякие записки. Хёнун иногда подшучивал над этим, но в глубине души завидовал: сам он не умел хранить так же бережно ничего, кроме собственных обид. Бечёвка поддалась с тихим треском. Крышка открылась, явив взгляду аккуратные стопки тетрадей. Множества стопок тетрадей. Общих. В клетку. В линейку. Разных цветов и степеней потрёпанности. На каждой написана дата, выведенная рукой Чаниля, и номер. Том первый, том второй... том четырнадцатый. Самые старые относятся к шестилетней давности, почти стёршиеся на сгибах, с потрескавшимся корешком. Самые свежие — датированы прошлым месяцем, ещё хрустящие, нетронутые временем. Хёнун потянулся к верхней, раскрыл наугад и перестал дышать. «7 сентября. Сегодня Хёнун опять не пришёл в школу. Я знаю, что у него дома очередной скандал, потому что видел синяк на его запястье неделю назад. Он думает, я не замечаю. Но я вижу всё». «15 октября. Сегодня я видел, как он садился в автобус, и мне показалось, что он плакал. Иногда мне кажется, что я вижу его слёзы даже там, где их нет. Наверное, это из-за того, что я просто не могу представить, как можно носить столько боли внутри себя». Пальцы дрогнули. Буквы плыли перед глазами, но он заставил себя читать дальше, перелистнув несколько страниц вперёд. «28 декабря. Он мило засмеялся. Солнце светило прямо ему в лицо, что помогло мне различить каждую верхнюю ресничку на его глазах. Я запомнил его смех. Теперь хочется слышать его каждый день. Постараюсь быть рядом почаще». — Корица! Я нашёл её, — донеслось с кухни, — Сейчас всё будет готово. Хёнун не ответил. Голос Чаниля долетел до него будто сквозь толщу воды, приглушённый и далёкий. Он листал дальше, жадно, лихорадочно, чувствуя, как внутри разрастается что-то огромное и почти болезненное. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать, но остановиться Хëнун был не в силах. «14 марта. Скорее всего, он с кем-то встречается. Не знаю, с кем, но я видел, как он садился в дорогую чёрную машину с тонированными стёклами, которую я раньше не видел. Наверное, это какой-нибудь старший из универа, состоявшийся и умеющий давать то, чего ещё долгое время не смогу дать я. Но всё равно. Я буду тем, кто ждёт его всегда. Просто на случай, если однажды он выберет не ту дверь». «2 апреля. Он снова пришёл ко мне пьяный, злой и раздавленный. От него пахло недешёвым виски и чужими духами. Глаза были красными, кулаки стëрты в кровь — видимо, кому-то сегодня тоже досталось. Я отпоил его супом и уложил на кровать. Не знаю, вспомнит ли он об этом завтра. Но я запомню каждую секунду этой апрельской ночи. Каждое прикосновение, которое он позволил, потому что был слишком пьян, чтобы возражать. Я знаю, что это неправильно — пользоваться его слабостью. Но я не пользуюсь. Просто... запоминаю. И записываю, чтобы потом вспомнить, что даже в таком своём состоянии он позволял мне быть рядом. Что я для него что-то значу». Хёнун сглотнул, чувствуя, как щиплет глаза. Влага скапливалась где-то за ресницами, грозясь пролиться в любую секунду. — Хёнун? — голос Чаниля прозвучал совсем близко, — Ты чего там затих? Я уже иду, только сливки остались. Он не ответил. Не смог: голос застрял где-то между горлом и грудью, превратившись в беззвучный спазм. Он смотрел на раскрытую тетрадь, на эти строки, написанные знакомым почерком — аккуратным, чуть наклонным — и не узнавал себя. Не узнавал того человека, о котором здесь писали. Пальцы дрожали. Он провёл ими по странице, ощущая шероховатость бумаги и следы от ручки, продавленные с обратной стороны. Где-то были кляксы — Чаниль всегда злился, когда ручка текла, говорил, что это нарушает эстетику. А здесь кляксы были. Значит, писал быстро, не думая о красоте. Видимо, слова рвались наружу быстрее, чем чернила успевали ложиться ровно. Хёнун поднял голову. Чаниль стоял в дверном проёме с двумя кружками в руках. Пар от напитков поднимался над ними лёгкими завитками, пахло шоколадом и корицей, уютом и домом. Но тут лицо Чаниля начало медленно менятся: от удивления к узнаванию, а от узнавания уже к полноценному ужасу. Кружки с глухим стуком опустились на стол. Шоколад слегка расплескался, запятнив рабочий стол, очищенный от бумаг. — Хёнун, я могу объяснить, — голос Чаниля сел, превратившись в хрип; таким сдавленным и полным животного страха Хёнун не слышал его никогда. — Объяснить что? — каждый слог отдавался эхом, бил по стенам и возвращался обратно, — Что ты шесть лет вёл на меня досье? — Это не досье. Это... — Что это, Чаниль? — он поднялся с пола, сжимая тетрадь в руке так, что бумага жалобно захрустела, — Ты писал обо мне чуть ли не каждый день. Годами подряд. Ты записывал любую чёртову мелочь. Даже то, чего я сам о себе не знал. — Я записывал не всё, — Чаниль шагнул вперёд, но остановился, наткнувшись на непроницаемый взгляд Хёнуна, — Я записывал только то, что не мог сказать. То, чего в прошлом так и не заимел смелости произнести вслух. Это был единственный способ, благодаря которому я мог быть честным хотя бы с самим собой. — Потому что я был с другими? — Потому что ты был недоступен, — в интонации Чаниля зазвенела боль, — В то время ты отгораживался ото всех, в том числе и от меня. Лучшей возможностью оставаться рядом с тобой было молчаливое записывание. Чтобы в будущем я не посмел забыть ни одной детали, продолжая при случае хотя бы мелькать в твоей жизни. Хёнун раскрыл тетрадь под номером девять на странице наугад и прочитал вслух, чеканя каждое слово, будто вынося приговор: «6 августа. Сегодня он впервые за три месяца позволил мне дотронуться до себя. Положил голову на моё плечо, пока мы с парнями, не отлипая от экрана, смотрели кино. Я боялся даже дышать, чтобы не спугнуть. Он уснул, а я не мог сконцентрироваться на фильме весь сеанс. Незаметно смотрел на него и умолял убегающие минуты не таять чересчур быстро». Чаниль стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк, и смотрел в пол. Краска схлынула с его лица, оставив только бледность и дрожащие нижние ресницы, на которых виднелись капли. — Почему ты никогда не говорил? — Я боялся, что ты уйдёшь. Решишь ещё, что я ненормальный, а наши взаимоотношения станут просто моей больной фантазией, которую я себе выдумал, пока ты был с другими. Хёнун смотрел на него и не узнавал. Тот же Чаниль, те же рыжие волосы, сейчас взлохмаченные и падающие на лоб, те же тёплые глаза, в которых всегда была улыбка, — но сейчас в них открывалась такая глубина, от которой захватывало дух. — Покажи мне всё, что ты писал. Каждую тетрадь. Чаниль замер, сглатывая. — Ты уверен, что хочешь этого? — Нет, — честно признался Хёнун, — Но я очень хочу ещё увидеть себя твоими глазами. Чаниль протянул руку, взял верхнюю тетрадь. Она была самой старой, с выцветшей обложкой и потрескавшимся корешком. Он раскрыл её на первой же странице и начал читать вслух. О первой встрече в средней школе, когда Хёнун прошёл мимо, даже не взглянув. О том, как однажды тот подсел рядом в столовой, потому что больше не было мест, и Чаниль запомнил этот день как самый важный в своей жизни. О том, как они сидели на крыше, и Хёнун впервые заговорил о том, что боится темноты. — «Я понял, что пропал, именно тогда, — читал Чаниль, и голос его тщетно срывался на каждой фразе, — Когда он заплакал, а я не мог ничего сказать. Получалось только держать его руку и чувствовать, как дрожат его пальцы, а иногда даже осмеливаться гладить по голове и чувствовать, как он прижимается ко мне в поиске защиты. Я хотел забрать всю его боль себе. Стать для него всем. Но даже друг — это больше, чем никто. Поэтому я рад любому праву быть рядом». Хёнун молчал и слушал, впитывая каждое слово, интонацию и паузу, на которой Чаниль сглатывал копившиеся в горле чувства. В комнате было темно, и только свет от торшера выхватывал их облики из темноты, делая их похожими на актёров из забытой богом пьесы. Они читали до глубокой ночи. Перелистывали страницы, возвращались назад, перечитывали особо важные места. Тетради пахли старой бумагой и временем, в каждой их строчке пульсировала жизнь, увиденная глазами человека, который любил давно и очень долго. — Здесь есть записи и после того, как мы стали встречаться, — тихо сказал Чаниль, когда они дошли до последней тетради, — Я не перестал писать. Просто... теперь это по-другому. — Прочитай. Чаниль раскрыл свежую тетрадь, датированную тремя неделями назад. Чернила на странице заманчиво блестели в свете лампы. «5 ноября. Сегодня Хëнун уснул у меня на груди. Мы долго целовались, и в какой-то момент он просто отключился. Скорее всего, ужасно устал после учебного дня. Какое-то время перед тем, как заснуть самому, я наблюдал, как сонно двигаются его ресницы, как мягко подрагивают его губы и как в ровном ритме вздымается грудь. Уже как год и несколько месяцев я имею право целовать его губы. И записываю всë это не потому, что боюсь забыть. А чтобы через много лет перечитать и вновь напомнить себе, что я, наконец, дождался». — Чаниль, — голос Хёнуна прозвучал сдавленно, — ты идиот. Ты мог сказать мне раньше. Гораздо раньше. Когда я был с теми, кто не стоил и твоего мизинца. Пока я разменивал себя на тех, кому было плевать... Ты мог просто сказать. — Не мог, — Чаниль закрыл тетрадь и отложил её в сторону; его пальцы дрожали, но голос лишь креп, — Тогда ты ещё был не готов. Если бы я сказал тебе всё, о чём думал в то время, ты бы сбежал. Ты боялся близости больше, чем смерти. И испугался бы моих чувств. — Откуда ты это взял? Всё про меня знаешь? — Я многое про тебя знаю, — Чаниль усмехнулся уголками губ, и в этом выражении была вся его бесконечная любовь, — Шесть лет записей, уже забыл? Я знаю даже то, с какой частотой ты дышишь во сне. О том, почему ты ненавидишь дождь. А ещё я знаю, что ты любишь корицу, хоть и вечно притворяешься, что тебе на неё всё равно. Хёнун смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то горячее. Что-то отличное от гнева. Благодарность. И новый страх не оправдать и не суметь ответить той же глубиной. Страх не разбить это новое, хрупкое понимание, что только что родилось между ними. — Ты не представляешь, какого это — читать о себе таком. Видеть себя твоими глазами. Понимать, что кто-то замечал во мне столько всего... чего я сам не видел никогда... Но знаешь, что во всём этом самое страшное? — Что же? — Что я никогда не смогу ответить тебе тем же. Чаниль приподнял брови. — Я никогда не смогу восполнить те шесть лет записей. Не смогу доказать, что тоже... — А ну-ка, — Чаниль прижал палец к его губам, — Ты ничего мне не должен. Ты уже мой. И, чтобы ты знал, это уже довольно много для «отплаты». — Но ты столько лет— — Да. Любил тебя. И ни одной секунды не жалею. Эти тетради — не долг, который ты должен вернуть. Это просто... доказательство того, что такая любовь возможна. И что она случилась со мной. Хёнун закрыл глаза. Прислонился своим лбом к чужому и глубоко задышал, успокаивая беспокойное сердце. — Чаниль. — М? — Я люблю тебя. Чаниль улыбнулся глазами, мокрыми от слёз, которые наконец покатились по щекам, не в силах больше сдерживаться. Хёнун прижался к его тëплым губам долгим поцелуем. Не отрываясь, Чаниль обнял его. Крепко, прижимая к себе, впоследствии зарываясь носом в волосы и вдыхая запах, который знал наизусть по этим дурацким записям, но который каждый раз оказывался новым, живым и настоящим. ​ Хёнун чувствовал, как пальцы Чаниля скользят по его спине, притягивая ближе, стирая последние миллиметры между ними. Это было невысказанной просьбой с подтекстом позволить быть рядом прямо сейчас. И Хёнун ответил на неё всем телом, прижимаясь плотнее в качестве разрешения. Из-за своей рьяной скорости раздевание сложно было назвать ритуальным. Чаниль стянул с него кофту на молнии и следом футболку, задержавшись пальцами на розоватых сосках, попутно огладив шею, прежде чем спуститься ниже по груди. Каждое его прикосновение было наполнено особенной, многолетней нежностью: он касался не просто тела, он касался того, о ком писал днями и ночами, кого рисовал в воображении и кого боялся потерять раньше, даже толком не имея. В это же время Хёнун расстëгивал пуговицы на домашней рубашке Чаниля, медленно, одну за одной, обнажая медового цвета кожу, твёрдые ключицы и россыпь веснушек на рельефных плечах. Когда ткань спала, он прижался ладонями к его груди, чувствуя, как бьётся под пальцами большое сердце — столь же часто, как и его собственное. Они опустились на ворох старых журналов, забыв о неудобстве и шуршащей под спиной бумаге. Чаниль навис сверху, опираясь на локти, и смотрел долго, изучающе, будто с этого ракурса видел Хëнуна впервые. Его пальцы двигались по белоснежному лицу: по линии челюсти, скулам и припухшим от поцелуев губам. Словно он пытался узнать его после долгой разлуки, хотя до сих пор они не расставались практически ни на минуту. — Можно я... отсосу тебе? — предвкушая положительный ответ, выдохнул Чаниль, продолжив водить губами по периметру чужой шеи. — Сколько раз я просил не задавать этот вопрос... Всё без толку... — Хëнун кивнул, запрокидывая голову и начиная растëгивать штаны, но сильные кисти Чаниля остановили этот порыв. — Просто мне нравится выражение твоего лица, когда ты слышишь его. Хëнун знал, что его об этом спросят. Ведь спрашивают каждый раз даже без надобности. Губы Чаниля скользнули к груди. Язык очерчивал круги вокруг сосков, периодически заменяясь пальцами. Всё это происходило настолько дразняще и медленно, что Хёнун требовательно выгибался навстречу и искал большего. Ладони Чаниля вдоль поглаживали его бока, спускаясь к поясу брюк и замирая у пряжки, вновь спрашивая разрешения. — Да, — выдохнул Хёнун, — Отсоси мне, ну же. Металл пряжки звякнул в тишине. Чаниль потянул ткань вниз, оголяя бёдра, колени и щиколотки. Хёнун помогал ему, приподнимаясь. На миг в голове мелькнул привычный страх быть низкооценённым и ничего не оправдать. Но Чаниль смотрел на него с такой жадной нежностью и благоговением, что это некомфортное чувство растаяло, даже не успев окрепнуть. Не зацикливаясь на новых, приходящих мыслях, Хёнун потянул его за плечи, заставляя лечь рядом, и занялся его одеждой сам. Стянул джинсы, бельё, касаясь обнажённой кожи везде, где только мог дотянуться. Лëжа на боку, впредь нагой Чаниль прижался к нему всем телом. Его рука скользнула между их телами, целенаправленно накрывая уже горячий, твёрдый и отзывчивый на каждое касание член Хëнуна. Тот застонал в голос, вцепившись пальцами в плечи Чаниля, точечно чувствуя, как по телу разливается жар. Ладонь двигалась ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, распаляя и сводя с ума. Пальцы другой руки ласкали его яички, спускались ниже, касаясь промежности и заставляя Хëнуна выгибаться в судорогах. Не убирая руки, Чаниль выцеловывал дорожку волос, спускающуюся к паху, и замер на мгновение, поднимая взгляд. В нём был ожидаемый вопрос, и Хёнун ответил на него, положив руку на рыжий затылок, слегка придавливая. Каждое движение ртом Чаниля было выверенным. В них чувствовалась та особая, редкая уверенность, которая приходит только с практикой и только тогда, когда делаешь это не для себя, а с любовью для кого-то другого. Чаниль знал, как сильно можно сжать губы, чтобы добиться от Хёнуна хриплого стона, и когда ослабить нажим, чтобы тот выдохнул с облегчением, тут же сменяющимся мольбой о большем. Помнил, как именно нужно провести языком по уздечке, чтобы из Хëнуна выбило весь воздух, и когда отстраниться, давая перевести дух перед следующей волной наслаждения. Рука, окольцовывающая член, двигалась на нём в идеальном ритме с губами — то сжимаясь у основания, то скользя выше, встречаясь с ними и усиливая — удваивая — каждое ощущение, превращая всё это в нечто невыносимое. Хёнун в сладостной агонии сжимает пальцами лежащую под ним одежду. Костяшки на его руках белеют, нижняя губа рвётся под давлением верхней челюсти, а глаза лихорадочно мечутся под плотно закрытыми веками. Напряжение внизу живота начинало активно нарастать. Сбивчивое дыхание, превращающееся в короткие, рваные всхлипы, наполнило комнату. Хëнун грубо зарылся пальцами в мягкие чужие волосы, не направляя — в этом не было необходимости — а просто находя опору в этом водовороте ощущений. — Чаниль, я— Чаниль почувствовал приближение развязки раньше, чем Хёнун успел произнести эти слова. По тому, как напряглись мышцы его живота и как сжавшие его волосы пальцы дрогнули, тут же расслабившись, словно прося пощады. Вместо того чтобы ускориться, он замедлился. Вбирал член глубже, плавными движениями, давая Хёнуну отчётливо прочувствовать даже самое малейшее сокращение своей глотки. Губы сомкнулись плотнее. Чанилю хотелось, чтобы Хёнун запомнил этот момент как высшую точку доверия. Чтобы в этой кульминации для него не было ни грамма стыда, а для Чаниля — ни капли сомнения. Когда Хёнун кончил, его тело выгнулось красивой стройной дугой, а пальцы вцепились в лежащий под ними журнал с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвут его. Сдавленный крик вырвался из груди, и Чаниль принял в рот всё, не морщась и не позволяя себе ни одного лишнего движения, которое могло бы быть ошибочно истолковано как «неприятно». Он покорно замер с всё ещё заполняющим его членом. Пульсации продолжали отдаваться в горле и на языке до того самого момента, пока дрожь в бëдрах Хëнуна не затихла окончательно. Чаниль проглотил всё, лишь слегка отстранившись, чтобы сделать это удобнее, и тут же вернулся, мягко целуя чувствительную кожу вокруг паха, пока Хёнун приходил в себя, тяжело дыша и мелко вздрагивая всем телом. В этом жесте не было ничего от обязательной гигиены или брезгливости — только продолжение ласки и желание продлить момент близости, ни на миг не забывая своего обещания. — Шоколад, наверное, уже остыл, — спустя время выдохнул Хëнун, устало вовлекая приподнимающегося Чаниля в глубокий поцелуй. Тетради, исписанные старыми признаниями, которые больше не нужно было прятать, всë так же валялись вокруг. Но теперь они были просто бумагой, потому что прошлому теперь не было смысла хранить секреты. И потому что каждая их строчка уже жила в том, как Сон Чаниль смотрел на Хёнуна, и в том, как Пэк Хёнун позволял ему на себя смотреть.